Хаос и Вата

Осаму едет на заднем сидении Куллинана, чувствуя себя не лучше провинившегося щенка, которого наказывают за проступок худшим из возможного  — игнорированием. Накахара сидит же на переднем, болтая с Луи по-французски, целенаправлено, дабы Дазай понятия не имел о чем они говорят. И Осаму зарекается себе, что действительно пора учить французский, чтобы больше таких ситуаций не было. Знать, что говорят о тебе, но не иметь понятия в каком контексте  — это довольно неприятно. Но он заслужил. Он все еще переваривал своим пьяным мозгом произошедшее и никак не мог заставить себя поверить в случившееся, напоминанием лишь был болезненно расцветающий синяк на щеке от удара сильной Накахаровской руки. Будь Дазай чуть менее разбитым в момент того, как Чуя отвесил ему парочку отрезвляющих ударов, то он бы даже сказал, что это было возбуждающе. Да и вообще злой Накахара определенно будет его новым фетишем, ведь такого он прежде не видел. Чуя всегда спокойный и рассудительный, оценивающий происходящее взвешенно и с толикой его скотского юмора, но чтобы агрессивный с этим плещущимся в глазах раздражением — ох, это прямо таки темные фантазии для следующих порно-снов, которые точно будут. А еще Осаму будоражит факт того, насколько рыжий сильный: у него тяжелый удар и он может буквально одной рукой выбить из него дух. Это тоже неплохой повод для парочки пошлых дум на досуге. В квартиру они заходят в молчании, Накахара кидает ключи на тумбочку, вещает пальто, снимает свои чудные туфли и уходит вглубь апартаментов, оставляя Осаму наедине. Вероятно, что рыжему хочется остыть и обдумать, чтобы вновь не сорваться на Дазая и не вмазать еще парочку раз для профилактики. И Осаму искренне удивляется этой титановой  выдержке, потому что думается ему, что сам бы он вряд ли вел себя так в идентичной ситуации. Да право, он бы точно не стал возиться с каким-то ебланом, который норовит все время изгадить строящиеся отношения. Дазай точно не заслужил, чтобы с ним так хорошо обращались или он просто не мог поверить, что кто-то готов на такое, даже несмотря на его объективно подмоченную репутацию. Лиза всегда была с ним нежна и добра, но и сам Осаму был тогда другим, прямо таки лапочкой. Дазай идет на кухню, осматривая квартиру, ведь в прошлый раз он особо не придал внимания интерьеру, слишком занятый тем, чтобы снимать мешающие вещи с Накахары и затуманенный мозг был сконцентрирован исключительно на жарких поцелуях, а не на обстановке. Эти апартаменты были в разы меньше, чем те в которых жил Чуя в Сан-Франциско, но тоже довольно роскошные, хоть и выполнены в минималистичном стиле. На барной стойке обнаружилась начатая бутылка вина и бокал, а Дазай не нашел ничего лучше, чем в коктейль, который до этого творился в желудке, добавить еще и вино. Оно было немного кисловатым, с приятными сливовыми нотками и знакомым горьковатым послевкусием гвоздики. Осаму разбил мобильник, поэтому скрасить скуку можно было только разглядывая стену, ну или вперив взгляд на одну-единственную фотку, что висела на холодильнике и она явно была свежая. Акико и Чуя улыбались в камеру сидя на причале, Накахара с сигаретой в зубах, а Йосано все такая же как он ее запомнил пару лет назад. Дазай даже почувствовал укол ревности, на почве того, что мешало Накахаре бы выбрать красивую, умную женщину, да еще и из врачебной сферы, что так близка к интересам самого Чуи. Правда рыжий почему-то остановился на нем, словно игнорируя то, что Осаму ну совсем уж непутевый. Легок на помине, Накахара зашел на кухню шлепая босыми ногами, лишь в одних домашних штанах, светя своими этими дурацкими кубиками пресса, подтянутой грудью и ярко-выраженными венами внизу живота, от которых Осаму вело, что он не силах больше смотреть, выбрал отвернуться. Вряд ли ему теперь даже дотронуться позволят, все равно завалил этот испытательный срок, что ему давали. —  Идем, —  Чуя подает руку, маня Осаму за собой, он выглядит спокойным и больше не пляшут эти бешеные черти в глазах, а руки не чешутся набить морду распустившемуся Дазаю. Видимо все же отошел. Дазай не сопротивляется, когда Накахара заставляет снять тренч, кидая его куда-то в район кресла, не предпринимает попытки вырваться из сильных рук, которые окутывают и подталкивают, задавая темп. Сейчас все по-другому, не целуют, распаляя, а ведут, словно на убой. —  Давай, Саму, ну же, — тихий голос, гипнотизирует Дазая, когда они оказываются на пороге ванной, где слишком душно от пара. — Нужно отмыть тебя после рандеву по злачным местам Сиэтла. Осаму замечает улыбку, которая направлена на него и действительно повинуется, расстегивая рубашку, окаменевшими пальцами, пуговицы плохо поддаются этим несвязным движениям, поэтому на помощь приходит Чуя. Он нежен, помогает раздеться, еле заметно морщится, когда оглаживает расцветающий синяк на щеке, будто жалеет, что ударил слишком сильно. —  Я думал тебе снова будет противно, как тогда с Федором, — озвучивает Осаму, что не дает ему покоя и останавливает ласкающие пальцы. Накахара цокает, будто упоминание Достоевского его раздражает, но виду не подает, продолжая заниматься снятием грязных вещей с Дазая. И когда Осаму остается в неглиже, Чуя скидывает домашние штаны и залазит в теплую воду в наполненной до верхов огромной ванне, утаскивая Дазая за собой. Горячая вода благосклонна к утомленной коже, нежно окутывает, словно мягкое одеяло и Осаму выдыхает, поудобнее устраиваясь, когда его укладывают на крепкую грудь. —  Если ты не закроешь свой пиздлявый рот на эту тему, то боюсь сегодня вечер будет в реанимации, а не горячей ванной, —  тихо шепчет Накахара, заправляя выбившееся волосы из пучка, потому что когда он наклоняется, чтобы целомудренно чмокнуть Осаму в ухо, они приятно щекочут шею Дазая. И тому даже нравится. — Лучше обсудим то, на чем остановились, —  мокрые пальцы ведут дорожку от одного шрама до другого, любовно поглаживая. Что ж, похоже шансов отвертеться у Осаму нет, поэтому он ловит фаланги, останавливая их на том самом рубце от огнестрельного, что чуть не стало последним в его жизни. —  Это из Детройта, я почти помер тогда, — Дазай правда пытается говорить спокойно, но сердце бешено стучит, потому что вся эта ситуация чертовски возбуждающая, теплая вода расслабляет, а Накахара до одури притягательный и Осаму нечем дышать. — Это ножевое, которое я получил будучи совсем зеленым, по-неосторожности, — он ведет к шраму на ключице. Чуя дольше положенного останавливается там, мягко обводя острую ключицу и немного надавливает, вызывая у Осаму плохо сдерживаемый стон. — А те что на животе? — Накахара продолжает изучать, перемещаясь ниже и опасно проходится ногтями задевая пупок, что Дазаю стоит немалых сил стоически вновь не проронить хриплый вздох. — Все получены в разное время, но каждый зашит в ужасных условиях на скорую руку, — давится словами Дазай, когда Накахара опускается вниз. Он заведомо игнорирует вставший член, который просит ласки и перемещает руки на бедра. Там у Дазая тоже есть парочка отметин, в основном все полученные из-за неосмотрительности или скорее от нежелания быть аккуратным. На правом бедре огромный рубец от колючей проволоки, которая когда-то была преградой пред тем, чтобы догнать нагло убегающего наркодиллера в Берлине; чуть поодаль, но почти рядом след от того, как когда-то огромный шмат стекла врезался в бедро Осаму и он самолично его вырвал голыми руками, потому что времени медлить не было — разобраться с тем мужиком, что наставил глок на Оду, мог только он. На левой же ноге шрамов прочти нет, только один уродливый ожог от безумца, что думал если словит Дазая и станет его пытать, то выкрутится и все обойдется, но финал истории был не на пользу того мужика, Осаму всадил в него весь магазин, стреляя уже в безжизненное тело просто ради удовольствия. Дазай грязнет в воспоминаниях прошлого, когда Накахара вдруг резко убирает руки, хлопает крышка флакончика и его слишком легко приподнимают, чтобы вязкие от смазки пальцы Чуи нежно обвели кольцо мышц, надавливая на него, вырывая из уст Осаму скулеж, ведь подушечка пальца медленно погружается внутрь на пока что всего лишь на одну фалангу. Внутри Дазая тесно, жарко и хочется незамедлительно двигаться, поэтому Накахара выходит из его тела, но лишь для того, чтобы добавить второй палец и мышцы вокруг фаланг пульсируют, крепнут, затягивая глубже. Понятно, что Осаму не нужна долгая и медленная растяжка, но Чуе хочется насладиться этим процессом, потому что сопровождающие стоны и хриплое дыхание — это музыка для его ушей. И когда Накахара надавливает на набухшую точку внутри, то Дазай мелко дрожит и тянется к своему члену, что требует разрядки, подрагивая в нетерпении. — Руки, — Чуя больно шлепает и не дает дотронуться, заводя руку за спину и удерживая там, пока другая продолжает растягивать податливые мышцы. —  Накахара, блять… —  в сердцах вопрошает Осаму, потому что к черту эту ебанную растяжку, он не девственная дева и хочет насадиться на член, а не довольствовать длинными блядскими пальцами, что мучают упираясь фалангами в стеночки. —  Хочешь большего? —  издевательский бархатистый тон Чуи, вызывает у Осаму задушенный всхлип, а резкий укус в шею отрезвляет. Накахара легким движением вновь приподнимает Осаму, пересаживая того к себе на колени, вода выливается наружу из ванны, а Дазай нетерпеливо трется, желая уже взять в член в себя, но Чуя не дает такой возможности удерживая на весу. Его грубо тянут, заставляя повернуться, чтобы рассматривать, как Осаму кусает губы, когда пальцы вновь кружат возле колечка мышц, но не заходят внутрь, хоть Дазай и глядит умоляющие. Осаму, как безвольная кукла поддается, и едва не кончает от хриплого «смотри на меня, сука». У него бешено бьется сердце, пылают щеки, а воздуха становится чертовски мало, когда слышит тяжелый, осипший голос Накахары. — Хочешь немного покомандовать? — усмехается Чуя, когда Осаму едва ли глотает сдавленный стон от такого предложения. Он обхватывает подрагивающими пальцами член Накахары, который сочится смесью естественной и водоотталкивающей смазки, направляет его в себя, Дазай опускается медленно, привыкая к размеру и наполненности в себе, его чудовищно ведет, когда он насаживается до конца, сипло выдыхая. — Блять, Саму, ты кошмарно узкий, — Чуя терпит, не двигаясь, но это словно пытка, потому что внутри горячо и стенки приятно обхватывают пульсирующий член, и так хочется тягуче сперва выйти, а после вогнать на всю длину с грубым толчком. — Хранил розочку для тебя, —  сдавленно шепчет Осаму, все еще стараясь свыкнуться с тем насколько сильно его распирает внутри и это почти граничит с болезненными ощущениями, но Дазаю от этого только приятнее. —  Да ты издеваешься, — Накахара цедит сквозь зубы, потому что это ебанная ложь и Осаму провоцирует, а Чуя срывается приподнимая Дазая, чтобы на резком толчке вновь всадить член, с пошлым шлепком. Ноги подкашиваются от того, как на каждом движении кожа ударяется об кожу и колени Осаму болят разезжаясь в стороны, царапаясь об дно ванной, а Накахара игнорирует это продолжая вбиваться под громкие стоны Дазая, который голову теряет от приятного скольжения члена внутри себя и то, что в ярко-голубых глазах плещутся те самые искорки гнева, как тогда в переулке. Осаму грязный маленький манипулятор, который заработал фетиш на разозленного Накахару. Дазай задушено стонет от властной руки на шее, которая надавливает, лишая и глотка требуемого воздуха, закатывает глаза в экстазе, когда его тело одаливает судорога и он кончает, изливаясь на рельефный живот Накахары. Осаму сжимает член в себе слишком сильно, подрагивающий от оргазма и быстро дыша, потому что Чуя наконец отпускает руку, до этого державшую шею в плену и изливается прямо внутрь, протяжно выдыхая сдерживаемый до последнего хриплый стон. В ванной жарко и душно, Осаму смотрит испытывающее на Накахару все еще сидя верхом и мягко целует в приоткрытые губы, устало падая на крепкую грудь, а Чуя заботливо поглаживает запутавшиесь каштановые кудри, выравнивая дыхание.

***

Утро Осаму началось с того, что он нежился в теплой кроватке, разглядывая спящего Накахару, который сладко сопел, забавно причмокивая, а его рыжие локоны растрепались по подушке, щекоча Дазаю нос. Настроение было чудесное, ведь мышцы приятно побаливали, а по телу расцветали синяки, о которых вероятно Чуя будет жалеть, но Осаму все устраивало, ведь на второй раунд он вынудил довольной бесчестной провокацией. Когда его разморенного и отмытого сопроводили в кровать, укладывая спать, то он что-то слишком распизделся про былые обещания Накахары быть нежным в первый раз, ведь он видите ли девица приличная, потом проронил пару словечек о том, что его девственность потеряна, а когда все это не сработало, то невзначай еще разок заикнулся о своих похождениях минувших дней. Ну вот тогда Накахара уже и не выдержал: поставил раком, впечатал мордой в подушку, чтобы тот хоть на секунду перестал пиздеть и трахал так, что кровать жалобно поскрипывала или это все же был скулящий Осаму, не очень ясно. А Дазай хныкал, потому что руки сцепили за спиной, не давая к себе прикоснуться, колени болели после долгого контакта с дном ванны и держать вес на них было тяжело, а когда он осмеливался хотя бы на один момент повернуть голову, чтобы поглазеть, его отрезвляюще шлепали по щеке, заставляя снова уткнуться в подушку и на каждый едкий комментарий загоняли член внутрь по самые яйца, что Осаму позорно кончил без дополнительной стимуляции. Когда его тело содрогалось  от испытанного оргазма, то он не затыкался, продолжая задушенным и осипшим голосом провоцировать, пока Чуя не вытащил из него член с громкими хлюпающими звуками, развернул, грубо потянув за волосы, слил прямо на лицо, попадая в болтливый рот и чисто из мстительности еще и в глаз. Правда потом его заботливо умыли, застелили свежую постель и целомудренно чмокнули в лоб перед сном. Вот такие вот контрасты. Осаму знатно кайфанул, находя довольно таки умилительным то, что серьезный и спокойный Накахара, становится чересчур вспыльчивым, если потянуть за правильные ниточки и устроить эмоциональные качели. Дазай лениво потягивается, смакует приятные воспоминания о вчерашнем, а после лезет под одеяло к Накахаре, тем самым разбудив. Чуя смешно щурится, по-хозяйски складывает тяжелую руку на Осаму и утягивает, обнимая. — Доброе утро, принцесса, —  спросонья у Накахары хриплый голос, что Дазай открывает в себе еще один фетиш. Оказывается ему нравится этот грубый, прокуренный баритон, а особенно когда он не просит, а приказывает своим этим блядским тембром, лаская уши и даря трепет внизу живота. Чуя слишком хороший, слишком идеальный, слишком настолько, что Осаму все еще не верится, что происходящее реальность. Вот так и давай зажигалки на университетской курилке коротышкам в смешных туфлях. — Доброе, —  улыбается Дазай, искренне, наслаждаясь видом сонного рыжего, который весь такой горячий и трогательный, а еще появляется резкое желание целоваться и совсем не хочется сбежать, как это бывает обычно наутро после секса. — Славно ты меня вчера отутюжил,  — он заливается смехом, когда Накахара в ответ кидает гневный взгляд. —  Радуйся, что я тебя язык не вырвал за то, что ты говорил, манипулятор херов, —  Чуя цокает, но при этом ласково поглаживает, путаясь пальцами в кудряшках каштановых волос. Осаму хитро улыбается, но ему и вовсе не стыдно, что рыжий раскусил его провокации: всем от них только было хорошо вчера, а значит все выполнено успешно, с ювелирной точностью. Правда вот то шоу, что они устроили в подворотне за грязным баром возле вонючей лужи, немного не входило в порядок того, что на самом деле мог планировать Осаму, чтобы просто позлить, ради получения чуть более грубого секса. Кстати, об этом. —  Как ты вчера нашел меня? — удивляется Дазай, немного приподнимаясь на локтях, чтобы было удобнее смотреть в эти яркие голубые очи, что так и манят его грешную душу. — Луи видел твой психоз, —  Чуя нежно дотрагивается до расцветающего синяка на скуле, недовольно осматривающий убытки на лице Осаму: все не так уж и плохо, Накахаровский удар и вправду тяжелый, но он сдерживался. — Позвонил мне, стал ехать за такси и когда увидел, где тебя высадили, то подождал меня, пока я доберусь. А дальше несложно —  мы просто покружили на тачке по всем подворотням, пока не нашли нужную. Дазай хмыкнул находя довели таки смешным, что коренастый Луи, работающий просто водителем, слишком пекся об их строящихся отношениях. Все же таки это именно он поможет Осаму устроить тот самый небольшой сюрприз на День рождения рыжего, который Дазай слишком сильно хотел воплотить в реальность. В ходе последних событий ему даже казалось, что если бы мог, то и звезду с неба Накахаре снял. Ну а кто бы еще стал так с ним возиться? Черт знает чем такой непутевый человек, как Осаму, так сильно запал в душу Чуи. И это кошмарно сильно привязывало, потому что Дазай правда любил, когда про него пекутся и это чувство, что ты нужен даже несмотря на то, какой ты уебан — слишком, прямо таки на грани эйфории. —  Ты наверное ненормальный, если из всех решил выбрать меня, — озвучивает наконец Осаму то, что последние месяца так и вертится у него на языке. Ну правда? Накахара же может получить кого и что угодно, но ему интересно исправить и привязать к себе лишь сломанного Дазая, с проблемами и темным прошлым. — Любовь зла —  полюбишь и козла, — Накахара несильно шлепает Осаму, скорее шутливо и для профилактики, чем всерьез. —  Это признание? —  обиженно надувает губы Дазай, хотя сердце бешено стучит, а дурацкая улыбка так и лезет. —  Еще чего. Просто констатация факта, что ты козел, — Осаму нагло разлегся на Накахаре, придавливая всем весом и трется ушибленной щекой об острые ключицы, почти довольно прикрывая глаза. Чуя же охает от привалившего счастья. — Раздавишь, господи. —  Не придуривайся, —  смеется Осаму. — Ты меня одной рукой поднять можешь, ну и переломать в принципе тоже. — Вот и не забывай об этом, когда в следующий раз решишь, что торговать задницей в темных переулках криминальных районов хорошая идея,  —  злобно шипит Чуя и кидает на Осаму не менее ядовитый взгляд, что подтверждает  —  в этом вопросе он не шутит. Наверное и в правду с него хватит ловить Дазая на том, что тот никак не усвоит, что в отношениях так не поступают. Они валяются в кровати чуть ли не до полудня, Осаму почти насильно заставляет отложить какую-то важную встречу на одиннадцать и делает это вполне кричащим способом  — возбуждает и нагло лезет под одеяло. Ну а Накахара вновь ведется на эти провокации, кончая от умелого рта на члене. Что ж, у Осаму явно пунктик на сексуальную жизнь, но рыжего все устраивает, если это будет происходить только между ними, без участия каких-либо третьих сторон. А зная Дазая — это игра в рулетку, но Чуя вновь готов поддаться и пойти на поводу, потому что как он и говорил «любовь зла —  полюбишь и козла», а еще если этот самый козел чертовски обаятельный и сексуальный, с кучей внутренних проблем —  как же тут воздержаться. Накахара думает, что он как та самая девица из дарк фэнтези романов, которая точно сможет изменить главного плохиша истории, ну или по крайней мере он точно попытается это сделать. Чуя чересчур был упертым: если жизнь ударила в одну щеку, то он подставит другую, только вот если она начнет пинать его лежачего ногами — тут он уже не стерпит, отвечая сполна. Поэтому Осаму получил свое последнее китайское предупреждение. Остаток дня проходит за ужином из азиатского ресторанчика, который привозит чертовски вкусный рамен и богемные яичные рулетики. Они смотрят «Сплетницу», едят, пьют вино и забавно переругиваются, потому что Осаму нравится Серена, а Чуе Блэр. К семи вечера Луи привозит для Дазая новый мобильник и тот неловко мнется, когда Накахара кидает ему коробку со смартфон переданную водителем. Чуя нравоучительно замечает, что если Дазай посмеет разбить телефон вновь таким кощунственным способом, то он его отшлепает, как сидорову козу. А Осаму только и думает о том, что сделать это прямо сейчас или все таки немного погодя, потому что идея быть отшлепанным ему нравится чуть больше, чем следовало бы. На его похотливое замечание о том, что он был бы не прочь, Чуя закатывает глаза и хочет съехать с темы, ведь в сериале начинается полная жара, но Осаму манипулятор от Бога. Поэтому фиг знает как, но они вновь оказываются в горизонтальном положении и не дают выспаться бедным соседям, которым не посчастливилось заиметь апартаменты в Норт-Адмирал. Видимо Дазаю и правда не идет долгое воздержание на пользу, ведь он в буквальном смысле слова затрахивает мозги, чтобы его хорошенько трахнули. А Накахаре нужно будет учиться это контрить иначе всю оставшуюся деловую поездку в Сиэтл он проведет не на встречах с потенциальными коллегами, а исследуя все доступные поверхности, где можно выебать Осаму. Не то чтобы Чуя был сильно против такого исхода вещей, ведь давайте смотреть правде в глаза — Дазая хочется видеть с этими его длиннющими, соблазнительными, раздвинутыми ногами круглосуточно после того, как вкусил однажды этот запретный плод, но Накахара человек ответственный, да и тем более нужно было поскорее закончить с работой. Все потому что отец попросил скатать в Париж на одну встречу и желательно это было успеть до конца недели, потому что Чуя помнил, что на его именины этот самый сексуальный черт-провокатор просил ничего не планировать. И Накахара честно ходит на деловые завтраки-обеды-ужины со всеми этими потенциальными врачами в будущую больницу, но думает там лишь о том, что в квартире его ждет Дазай, который лениво пьет вино на диване, лежа кверху пузом, смотрит без него «Сплетницу», а еще играет в какую-то анимешную китайскую гача-игру на новом мобильнике, к которому Накахара по своей глупости привязал личную банковскую карту и теперь его донимают уведомления о том, что Осаму от скуки спускает бабки на выкручивание созвездий на пиксели, тем самым специально провоцируя Чую, чтобы тот поскорее вернулся домой и отчитал его. И Дазай нарывается самыми дурацкими способами, а Накахара ведется, потому что ему, на самом деле, это нравится. Пускай злит такими милыми и забавными вещами, нежели устраивает рандеву в поиске приключений на свою худую, но безумно притягательную задницу. Вечер пятницы заканчивается финальной встречей с последним врачом из списка и Накахара спокойно вздыхает, когда заказывает билеты на самолет в Париж, потому что джет все еще занят, а выходные в столице Франции, хоть и вынужденные по работе —  это то, что доктор прописал. Второй билет оформлен даже без спроса, вряд ли у Дазая, который сегодня спустил тысячу баксов, выкручивая из гачи «очень горячего рыжего чела с водными клинками», найдутся более важные планы на этот уикенд. День Рождения Накахары в этом году выпадал на среду, поэтому Чуя распланировал все так, что чего бы там не задумал Осаму, то у них будет пару дней в запасе. Луи, который между прочим, тоже участвовал в этой авантюре никак не хотел колоться что же они там организовывают, но загадочно хмыкал и многозначительно отвечал, что рыжему обязательно понравится. И когда Чуя возвращается домой, то Осаму находится все на том же месте, где Накахара оставлял его с утра: на диване, лопает пиццу из доставки, вытирая руки об пижамные смешные штаны с лисичками и играет в китайское казино, матюкась, как старый дед. —  Смотрю денек продуктивно прошел, — хмыкает рыжий, снимая пальто и туфли, оставляя верхнюю одежду в коридоре, а после устало падает на мягкий диван, складывая ноги на журнальный столик. Ну и запара все эти учтивые улыбки! — Угу, — Осаму вытирает масляные губы от жирной пиццы тыльной стороной ладони, чмокает Чую в щеку и протягивает телефон. — Не хочешь узнать на что ушла тысяча зеленых сегодня? А Накахара только и рад, заведомо зная, что это снова эти дешевые провокации Осаму и через пару часов он будет скулить и хныкать, когда его придушит сильная рука рыжего. Сегодня в планах было немного облюбовать барную стойку, а то не только же вино за ней разливать. Мраморная поверхность так и манила, чтобы разложить на ней изнывающего и податливого Дазая. Тот чересчур заводился, если Чуя томно шептал всякие собственнические дурости и грубо сжимал мягкую белоснежную кожу, оставляя там синяки. — Ну давай, —  соглашается Чуя, разглядывая довольного Дазая показывающего шесть бессмысленных кружочков голубого цвета с кучей текста во вкладке «созвездия». —  Симпатичный, на меня похож, —  Накахара внимательно осматривает рыжего парнишку в сером костюме, у которого крайне пошловато торчит кусочек живота, тут и фантазия даже у монахини разыграться может. Неплох, только выбор туфлей Чуе не зашел, высокие сапоги ему никогда не нравились. —  На тебя похож, только в том случае, если бы ты был выше, —  смеется Осаму, когда Чуя дает ему подзатыльник за комментарии о росте. —  Будешь отрабатывать деньги и свои ублюдские шутки, — Накахара блокирует мобильник, откладывая его подальше и хлопает по коленям, чтобы Осаму пересел на них. —  Боже, ты каждый день развиваешь во мне новые фетиши, — удивленно протягивает Дазай, повинуясь. —  Ну не всегда же тебе бесплатно задницей торговать, — Чуя сжимает бедра обтянутые просторными домашними штанами, вызывая вздох у Осаму.  — Мы завтра в Париж летим, —  говорит Накахара, зачарованно разглядывая, как Дазай прикусывает губы, пытаясь спрятать усмешку. —  Снова Париж? Повторяешься, Чу, — прыскает Осаму, за что он вновь получает легонький шлепок. — А насчет моей задницы: я человек искусства, мне деньги не нужны.

***

Не зря Париж называют самым романтичным городом в мире, потому что если их первое свидание тогда было пафосным, с тем вычурным лоском, который так любил Накахара, то эта поездка отличалась. Она была по-настоящему поэтическая в своей трогательности и Чуя не ошибся, что дал Осаму шанс даже после очередной ошибки: ловить голубей в парке после того, как заманили тех на круассан из ближайшей булочной, гулять пьяными возле Сены, улюлюкать группе парней на байках, чтобы те прокатили на своем приборе, а в конце жарко целоваться возле кебаба, которым обожрались в три часа ночи —  вот это настоящая романтика. И вот они сидят в Люксембургском саду, немного подвыпившие, сытые и довольные, шутливо переругиваются, когда играют в «Уно», потому что Дазай нагло блефует и топит Накахару постоянно подкидывая карту на плюс четыре. А Чуя сморит на Осаму и думает, что если этот дурак учудит еще раз какую-то фигню, то он вероятнее всего простит, сцепив зубы, даже если поклялся, что больше не стерпит. Или это был комплекс спасателя, или действительно влюбленных не судят, но Дазай словно, как самая мощная дурь, на которую легко присесть, но очень тяжело съехать. Он мило морщится, если собирается съязвить, когда смеется видны ямочки, а еще эти кудрявые каштановые волосы, как магнит и в них постоянно хочется запустить руку. Вечно темнит и выглядит отстраненным в разные периоды времени, но это даже притягивает. Накахару ведет от того, что Осаму по-детски провоцирует, нарываясь на грубости и получив желаемое выглядит, как довольный, наевшийся сметаны котяра. И все это слишком-слишком. — Чем займемся завтра? —  невзначай спрашивает Дазай, наблюдая за тем, как ветер колышет листья на ухоженном кустарнике. В парке чудовищно много разнообразных цветов и деревьев. Вот, к примеру, возле них розы, которые предательски похожи на те, что росли на заднем дворе особняка миссис Миллер. Навевает приятные воспоминания. —  У меня встреча утром, а после абсолютно свободен, — Накахара следит за взглядом Осаму, подмечая как тот вновь теряется в своих мыслях, разглядывая розы.  — Букетик захотелось? —  Разве, что венерический,  —  хохочет Дазай, а Чуя вымученно закатывает глаза, ему даже щелбан давать лень, настолько он ощущает себя разморенным, лежа на прохладной и немного влажной траве. — Просто вспомнил кое-кого. —  Есть смысл спрашивать или как обычно начнешь увиливать от прямого ответа? — спокойно вопрошает рыжий. Осаму, до чертиков, болтливый, но как только речь заходит о действительно важном —  он тот еще молчун. Накахара, конечно, в психотерапевты не записывался, но вытягивать информацию клешнями все равно придется, потому что он тот еще упертый баран и ему действительно нужно знать больше, чем он располагает на данный момент. Итак, Дазай работал с восемнадцати на правительство и это здорово его подкосило: он приобрел алкоголизм и сатириазис. Хотя, снова таки, что Чуя диагнозы такого рода ставить не умел, ведь на психотерапии он не специализировался. Просто количество половых связей и зацикленность Осаму на интимных отношениях говорила о том, что это явное патологическое отклонение. Вот так и работай на Вашингтон, что потом болячек на голову не наберешься. С этим всем, в принципе, Накахара готов смириться и жить дальше, но было одно «но» —  он ни черта не знал о том, что же Дазай делал и как жил до того момента, как стал правительственным псом. О своем детстве Осаму ни говорил вообще ничего, а все наводящие вопросы умело обходил, меняя тему. Чуя даже понятия не имел, где его нынешний парень жил будучи ребенком, в какой школе учился и была ли у него вообще семья. Это от части пугающе, ведь Дазай знал о рыжем почти все, тот не увиливал от ответов и всегда рассказывал смешные истории из прошлого, потому что Накахара был дитем довольно сложным и влезал в неприятности слишком уж часто. В возрасте пятнадцати Чуя думал, что быть шпаной и тусить с местной бандой — полный крутяк, хотя учился в элитой школе и после уроков его забирал Ролс Ройс. По вечерам рыжий сменял строгую фирменную форму лицея на кожаную куртку, курил дешевые сигареты, пил пиво за гаражами и трахал девчонок, которые велись на его образ бед-боя. А еще он гонял без прав на украденном мотоцикле, участвовал в незаконных гонках за чертой города и слишком часто убегал от полиции. Потом появился один знакомый, что был чуть старше и подкинул идею Накахаре стать участником подпольного бойцовского клуба, где ставили огромные бабки на тех, кто умел квасить лицо. А что-что, а вот бить в ебало, чтобы зубы вылетали  —  Чуя умел еще с малолетки. Правда набитие морд по вечерам пятниц слишком быстро закончилось, когда Харуки увидела подбитый глаз и сломанный нос у мелкого Накахары. Угроза быть лишенным своей первой тачки, которая должна была стать подарком на шестнадцатилетние — отрезвила бунтарскую натуру Чуи, потому что машины он любил больше, чем драки. Его первой была Феррари 812 Компетишн в цвете марсала, малышка разгонялась за 2,8 секунды и развивала скорость в 211 миль в час. Ключами от этой принцессы, мать тогда слишком явно помахала перед носом, ставя ультиматум: хочешь тачку — заканчивай с бандитскими замашками. И как итог: Накахара на свой шестнадцатый День Рождения обкатывал машинку, ловя завистливые взгляды той самой шпаны, а девчонки, оказывается, на парней при бабле ведутся больше, чем на голодранцев с сигаретой в зубах и избитыми костяшками. Правда агрессию сбрасывать на скоростных машинках это неплохо, а вот через кулаки —  прям то, что нужно, поэтому Чуя продолжил, но в более цивильных условиях: нашел веселого мужика Майка, который был бывшим боксером на олимпийском ринге, а теперь тренировал подобных Чуе — любителей побить что-то для разрядки. Даже спустя одиннадцать лет, Накахара все равно иногда заглядывает в зал к Майку. А когда рыжий жил в Париже, то разлука с боксом и шутками бывшего олимпийского спортсмена вообще давалась трудно, поэтому когда Чуе удавалось вырваться в Сан-Франциско хотя бы на недельку, ведь график у студентов-медиков безумный, то он всегда наведывался к Майку, чтобы немного размяться и просто поболтать. Они были хорошими друзьями спустя года. Ну и побоксировать ради избавления от лишнего стресса —  то, что доктор прописал. Осаму даже знал о первой девчонке Накахары, с которой все случилось по-дурацки мило, как из мелодрам: Чуя пригласил главную красотку школы на зимний бал, где они танцевали весь вечер под песни Эда Ширана, а поцеловались под ту самую «Perfect». Рыжий как сейчас помнит Милу — невысокая, худая брюнетка, с длиннющими ногами и красивезными карими глазами, обрамленными густыми ресницами, которыми она умело хлопала, когда намекала, что сегодня тот самый день. Он даже в точности может описать как выглядело ее платье в тот вечер и как приятно было снимать с нее те самые баснословно шикарные и дорогие босоножки от Ив Сен Лоран, любуясь стройными ногами и упругими бедрами. И что самое греющее душу в этих воспоминаниях, что Мила и Чуя даже провстречались какое-то время, правда потом что-то пошло наперекосяк и Накахара даже не знает что именно. Наверное отношениях в четырнадцать обречены на провал заранее. Но он до сих пор с теплом вспоминает Милу, хотя понятия не имеет, как сейчас сложилась жизнь его школьной любви. Но что самое обидное во всем этом — Дазай знал о Чуе даже такие мелочи, а он же в тот же час, не знал про Осаму ровным счетом ничего. И все равно, Накахаре не мешало это, чтобы спокойно смотреть на то, как Осаму отводит взгляд не желая отвечать и почему-то не винить его. Держаться, чтобы не расспрашивать и промолчать, когда его вновь держат в неведении. Узнает ли он когда-то хотя бы крупицу про прошлое Дазая или нет? Он не знал, но теплил надежду, что возможно, что ему подастся и эта крепость. Остаток ночи они провели уже переместившись в квартиру Накахары, которую он безумно любил, потому что апартаменты были в райончике, где окна выходили на Эйфелеву башню, а крыша у его дома была така, что любой жилец мог спокойно попасть и насладиться видом. И Париж действительно город романтики, ведь сидеть на вверху домика старой застройки, глядя на огни ночного города и яркие звезды, попивая сладкое шампанское, прикрывши ноги клечатым пледом  —  нигде не будет так приятно, как в столице Франции. Чуя задумчиво курил, разглядывая компанию пьяных девчонок, которые плясали под Zaz «Je veux» и на ходу пили вино, заедая это багетом из круглосуточной булочной, что наверное была единственной на район, которая работала в такой поздний час. Осаму фотографировал голубя, который нагло пытался украсть у него хотя бы кусочек «pain du chocolat» и хохотал, когда птица велась на обман и уже была почти на полпути к победе, но Дазай жестоко ее обломал, закинув последнюю крошку себе в рот и довольно запил шампанским. —  С кем у тебя встреча завтра? —  Осаму лениво потянулся, сонно моргая. Совсем скоро, всего через пару часов будет рассвет, так что неудивительно, что Дазая клонило в сон. Что-то за последний год он порядком расслабился и бессонные ночи у него теперь вошли в редкость, хотя раньше он мог сутками не смыкать глаза. Всегда была вероятность, что он проспит что-то важное или его просто убьют, если он позволит себе заснуть чуть крепче положенного. —  Мамина старая подруга захотела увидеться, потому что услышала, что я ищу врачей перед открытием больницы в Сан-Франциско, а у нее чуйка на все заведомо хорошие сделки. Наверное захочет вложиться или посоветует кого-то, — махнул Накахара. Кое была хитрой лисой, которая всегда могла найти выгоду, поэтому неудивительно, что такая женщина будет одной из первых, кто всунет свой аккуратный носик в их дела. Но Чуя даже не был против, потому что у Кое была чертовски хорошая деловая чуйка и в провальные проекты она никогда свои деньги не вносила. Наверное именно поэтому она была баснословно богатой. А еще ужасно одинокой, ведь у всех сильных женщин слишком завышены стандарты и в основном все мужики слюнтяи, которые не готовы потянуть женщину, что знает себе цену. Его маме просто повезло, потому что Поль был лапочкой и не интересовался конкуренцией с любовью всей своей жизни. Накахара всегда смотрел на родителей с восхищением, ведь их брак стал эталоном того, чего ему хотелось бы достичь для себя когда-то. Он был влюблен в их любовь, которая не угасла с годами, а только расцветала и настаивалась, как хорошее вино. Чуя невольно вспомнил, что и сам совсем недавно хотел было связать свою жизнь навеки с человеком, который казался ему новой вселенной, но видимо, что судьба-хозяйка имела для него другие планы. Ведь сейчас Накахара ведет засыпающего на ходу Осаму в кровать, переоденет того в смешную пижаму, нежно чмокнет в лоб, укроет теплым одеяло, обнимет да покрепче, а после и сам провалиться в сон под шум просыпающегося Парижа.

***

Озаки Кое всегда была для Накахары той самой шикарной тетей, которая приезжает на семейные застолья с кучей подарков, весь вечер пьет вино и хохочет, когда рассказывает про свои приключения. Она синоним к слову изящность, красота, сила и уверенность. С Кое всегда есть о чем поговорить и она искрення, но в то же время хитра, не раскроет все тузы в первую же секунду встречи. В принципе это происходит и сейчас: они обедают в «Epicure», наслаждаясь изысканной высокой кухней и вычурным интерьером ресторана под аккомпанемент деловой беседы, которая медленно переходит в торги за количество процентов, которые Озаки получит если инвестирует в новый бизнес. А торговаться с этой рыжей бестией чертовски тяжело, но Чуя тоже не промах, все-таки сама же Озаки научила его этому искусству. И когда они сходятся на компромиссе, что устраивает две стороны, то Кое была бы не сама собой, если бы не начала тянуть клешнями интересные новости из личной жизни Чуи. Они в этом плане с Акико были как две капли воды — слишком проницательны в вопросе отношений. Ходят слухи, что они даже с Йосано были в чуть более, чем дружественных отношениях, ведь когда молодая докторица была в Париже и главная инвестор всех успешных проектов встречались на благотворительных мероприятиях, то в конце вечера ни одну из них нельзя было найти и дозвониться, а покидали они эти самые благотворительные мероприятия всегда в компании друг друга, рука под руку. Правда на прямой вопрос о том было ли что-то между ними, то обе дамы лишь загадочно ухмылялись и отводили взгляд, оставляя все подробности додумывать самостоятельно. Чуя склоняется к тому, что они спят, потому что последние пару лет у Озаки, которая Парижем дышит и обожает здесь жить, слишком часто стали появляться какие-то дела в Сиэтле. Накахара был бы даже рад, если узнал бы, что они вместе, ведь это были две самые важные женщины в его жизни, не считая матери, и конечно приятно узнать, что у твоих подруг все сложилось хорошо, особенно если друг с другом. А они, ей-Богу, как два сапога пара. —  Что планируешь на свой День Рождения? — как бы невзначай спрашивает Кое, щуря свои яркие глаза с длинными черными стрелками, что так и притягивают взгляд. —  Я? Ничего, — спокойно отвечает Чуя, деловито продолжая есть стейк из мраморной говядины, тщательно пережевывая мясо. —  Но вот мой парень что-то придумал. —  Так и знала! — победно ухмыляется Озаки, своими красными, как спелые вишни, губами. —  Тебя как и Акико не проведешь, — вздыхает Накахара, сдаваясь. Партия проиграна, потому что вопрос про его нового парня, рано или поздно бы возник. Лучше он уже сам сдаст все карты. —  Ах, Йосано, — мечтательно роняет женщина, пряча расцветающую улыбку на алых губах за стаканом вина.  —  Родители уже в курсе? Ты так светишься, что они не могли не заметить. — Пока что нет, —  Чуя отстранен, потому что и вправду странно, что он до сих пор не посвятил родителей, ведь про Рика он рассказал в первый же день, как они тогда начали встречаться и даже расстояние не помешало этого сделать, — Я редко бываю в семейном поместье. —  Оправдание так себе, —  Кое, чертова проницательная лиса, знает, что для Накахары никогда не было преград, чтобы поделиться счастливыми новостями, — С ним что-то не так, что ты пока не хочешь втягивать родителей? И Чую будто эти слова отрезвляют, скидывая ушат холодной воды прямо на рыжую голову, ведь это чистая правда. Будь он на сто процентов уверен в них с Осаму, то наверное тот час бы звонил матери и отцу, делясь тем, что у него потрясающий новый парень. Дазай, конечно, потрясающий, но видимо его крайне безрассудные поступки не прошли мимо и теперь Чуя не чувствует уверенности в том, что у них все настолько серьезно, чтобы вмешивать в это родителей. Или же Накахара просто не ощущает твердой почвы в их отношениях, чтобы с точностью говорить, что они прямо стоят на ногах. Рыжий поклясться готов, что между ними все только начинается, но насколько долго это продлится и какой будет финал — вот в этом он никаких гарантий даже себе, не то что семье, дать не может. —  Он немного проблемный, — констатирует факт Чуя, после небольшой заминки. —  Главное, чтобы ты был счастлив, мой дорогой. Но помни, сладкий, что спасать утопающего нужно только в том случае, если он не сам залез в эту реку, чтобы утонуть, — Озаки кривит губы в своей самой искренней улыбке из возможных, даря Накахаре новую пищу для размышления. А когда Чуя возвращается домой немного под впечатлением от разговора с Кое, все еще анализируя и смакуя ее последнюю фразу, то каково его удивление, когда на пороге его встречает взволнованный Дазай, полностью собранный с чемоданами возле тумбы в коридоре. —  Нахуя тебе телефон, если ты им не пользуешься? — закатывает глаза Осаму, когда Чуя удивленно оглядывает происходящий беспорядок и беспокойного Дазая. —  Мы куда-то опаздываем? — удивляется рыжий. —  Ты говорил, что на пару часов пойдешь, а пропал на половину дня, —  недовольно вздыхает Осаму, вяло усаживаясь на бархатный пуфик. —  Обеды с Кое всегда мягко перетекают в ужины, —  Чуя опускается на корточки, нежно поглаживая Дазаевскую худую и острую коленку, обтянутую бежевыми брюками. —  Мы с Луи извелись уже порядком, отстаем от графика,  —  Дазай дует губы и по-детски обижается, что не может не смешить Накахару. —  А так я понимаю я испортил себе начало сюрприза, нагло на него опоздав? — смех у Чуи приятный, бархатистый и гортанный, что Осаму уже почти не расстроен, чисто так для справки делает вид, что смертельно обижен. —  Да… —  тянет Дазай, продолжая свою игру в крайне уязвленного, на что Чуя конечно же ведется, вливаясь в этот маленький перформанс. Длинные пальцы медленно поднимаются чуть выше, уже не просто поглаживая, чтобы утешить. —  Скажи Луи что мы опоздаем еще на полчасика, мне все же нужно извиниться за эту оплошность, —  Накахара тянется чтобы поцеловать, губы Осаму как всегда мягкие и на вкус как сигареты, его коллекционное вино и раскрываются они моментально, поддаваясь на встречу движениям. Целовать Дазая всегда приятно и слишком большое упущение, что Осаму критически против этого во время секса, потому что поцелуй и интимный контакт для него на разных степенях удовольствия. Целоваться задыхаясь, до изнеможения, чтобы слюна по подборку стекала, а в глазах стояли темные круги от нехватки воздуха — это с теми с кем действительно нравится и хочется, а вот секс можно и со всеми подряд. И Чуя дает себе обещание, что он научит Осаму совмещать эти вещи, потому что не целовать Дазая, когда вгоняешь в него член, а тот пошло стонет на выдохе распахивая губы, словно умоляет, чтобы к нему прикоснулись в жарком поцелуе  — огромная недоработка с боку Накахары.

***

Их небольшое путешествие начинается с радостного Луи, который заводит внедорожник, включает музыку погромче и они выезжают прочь из Парижа, двигаясь в сторону полуострова Бретань на северо-западе Франции, который омывается Ла-Маншем с севера, а с юга Бискайским заливом Атлантического океана. Поездка на машине займет не более девяти часов, потому что они не отказывают себе в роскоши и едут по платным дорогам, которыми явно быстрее. Ночью трасса пуста и свободна, обстановка в Ролсе убаюкивающая, поэтому Накахара позволяет себе впасть в сон, сопя и пуская слюни на колени Осаму, который улыбается и запутывается пальцами в рыжих кудрях. Луи рассказывает Дазаю забавные байки со времени его службы, а Осаму негромко смеется, чтобы не разбудить сладко спящего Чую. У них даже есть время, чтобы утром выпить кофе и перекусить круассанами в небольшой придорожном кафе, с довольно милой продавщицей, которая охает и ахает хваля парней, как самую милую пару, которую она вообще видела. Осаму отстраненно лопает выпечку, ведь он ни слова не понимает о чем там Накахара и женщина беседуют, даря друг другу ласковые улыбки и чуть в десна не долбятся, ну настолько сладко общаются. Дазай за пару лет в Европе заметил, что европейцы менее дружелюбные, чем американцы, особенно если двигаться в сторону востока. Как-то Осаму спал с одной полькой, когда был на миссии проездом в Варшаве. Та миледи такие матюки гнала, что уши в трубочку сворачивались и Дазай почти жалел, что неплохо знал польский. Возвращаясь к ситуации в кофейне Осаму почти нервничал, тут похоже был особый случай высокой приязни: француженка уже рыжего глазами раздела и окутала такой благожелательностью, что тошно ставало. Или Осаму себе надумывал, потому он все еще нихера не понимал, а разговор парочки слился в кашу после того, как он перестал вслушиваться пытаясь хоть что-то распознать и выцепить хотя бы одно знакомое выражение, ведь есть группа французских слов что схожи с английским, но все было бесполезно. — Я вам не мешал? А то было ощущение, что ты ее прям на том прилавке и разложишь, — спрашивает Осаму, когда они загружаются в машину. Луи пытается скрыть за чашкой кофе широкую усмешку, ведь он же знает о чем на самом деле шла речь между Чуей и девушкой. — Чего? — Накахара от удивления даже сигарету выронил. — Ты что ревнуешь? Чуя смеется громко и заливисто, да так что Дазаю становится от части неловко, что он вообще вставил едкий комментарий по привычке. А правду говоря, то он и сам не знал чего так взбеленился. —  Не вижу ничего смешного, —  надувается Осаму, показательно отворачиваясь к окну. Луи все еще стоически сдерживается, чтобы не заржать, наблюдая за этой картиной. —  Она говорила, что мы самая милая пара, которую ей приходилось вообще видеть. Расслабься, принцесса, —  Накахара треплет каштановые волосы и чмокает Дазая в щеку, а тот от стыда готов под землю провалиться. Вот дает. Они въезжали в небольшой городок на окраине севера, прямо на побережье: зеленый и цветущий, с милыми кукольными домиками и лениво прогуливающимися пенсионерами, которые делали утренний променад со своими песиками. Ролс медленно катящийся по узким дорожкам, вызвала чересчур много внимания у прохожих — видимо в такой глуши это редкость. Луи остановил машину, когда они въехали в какой-то более модный и современный райончик с миниатюрными виллами на первой линии возле океана. На пляже была всего парочка собачников, которые весело смеялись наблюдая за тем, как псы коллективно роют яму в песке и забавно отплевывают песчинки, когда те забиваются и в нос, и в рот. Погода была хорошая, чуть более прохладно, чем в Париже, но оно и не удивительно — высокая влажность из-за воды. Хотя для конца апреля было все равно немного холодновато, Чуе пришлось потуже запахнуть полы любимого черного плаща, когда он вышел из машины. Накахара полной грудью вдыхает свежий океанский воздух, пока Осаму деловито выгружается из тачки, довольно уверенно направляется в сторону определенного дома. Мини-вилла в стиле лофт, с красивым задним двориком и главное, что прямым выходом на пляж прямо к океану, услужливо отворяет свои двери, когда Дазай отпирает ее хозяйским ключом, пропуская Накахару вперед. В помещении пахнет цитрусами и совсем немного влагой, будто в доме гулял все время ветер. Внутри все выполнено из темного дуба и оранжевого кирпича, с кучей искусственного освещения, которое дарит большое количество подвесных ламп, а еще дом кажется снаружи намного меньше, чем внутри. Тут два полноценных этажа, видно винтовую лестницу, которая ведет наверх в спальню, а на первом располагается просторная гостиная с кожаными диванами в цвете махагон, совмещенная с кухней выполненной в фундуковых оттенках и небольшой столовой на пару персон. Домик роскошный, но в то же время изящный в своей минималистичности, при этом эффект вау присутствует: интерьер явно подбирал человек с утонченным вкусом. Все перекликается с друг другом даря невероятное ощущение того, что тут каждая вещь на своем месте и имеет значение для полной картины. Накахаре такое нравилось, ведь и он сам был любителем подобного стиля: кажется, что просто, но в то же время так изысканно, что разбирающийся человек это заметит сразу. —  Прошу располагайся, — машет Дазай, плюхаясь на диван в гостинной, проминая нежную обивку под своим весом. —  Осаму, ты что все это время скрывал, что ты миллионер? —  шутит Накахара, разглядывая фотографии в золотых рамках на стенах. —  Ага, это была проверка на вшивость, —  вяло тянет Дазай, лениво вставая с дивана, только чтобы наполнить два бокала, хорошим виски. —  А если серьезно: откуда дом на побережье океана? — осторожно спрашивает Чуя, боясь что снова получит отворот и поворот за то, что задает вопросы касающиеся дебрей жизни Осаму. —  Это моей опекунши, — Дазай подходит ближе, чтобы передать напиток. —  Я так понимаю это она, — Чуя принимает бокал, но сразу оставляет его на небольшую тумбочку, потому что он заинтересованно снимает со стены одну фотографию, что выбивается из кучи других: на всех маленький Осаму сам на фоне каких-то достопримечательностей, но на этой его обнимет невысокая, худая, но с выраженными аппетитами формами женщина. Накахара сперва отупело глядит на фото, ему кажется, что он себе надумывает, но когда он моргает пару раз для профилактики, то изображение все равно остается неизменным. Женщина на фото чертовски красивая, она с шикарной фигурой обтянутой приталенным платьем изумрудного цвета, длинные ноги соблазнительно закинуты одна на другую, правой рукой она придерживает стоящего подле нее Осаму, на вид ему здесь лет так пятнадцать-шестнадцать, на другой руке у нее дорогие Ролекс, ярко-красные губы растягиваются в хищной улыбке, а еще она пламенно-рыжая, крупные кудри спадают на ее весьма внушительный бюст и глаза такие, что можно утонуть — нежно-голубые. Чуе даже кажется, будто он просто глядит на женскую версию себя, которая всего лишь лет эдак на десять старше, ну настолько они похожи даже некоторыми чертами лица. У Накахары тоже заметно выраженные скулы, глаза идентичного цвета, волосы даже вьются также само, на руках подобным образом видны вены. И будь Чуя женщиной, то он бы точно носил зеленые платья, что красиво подчеркивают не только фигуру, но и волосы с глазами, на ногах были бы блестящие лаковые и черные, как сама тьма лабутены и исключительно выбирал Rolex Day-Date 40 в платине с инкрустированными бриллиантами на свои изящные женские ручки. Чуя неверяще смотрит на своего двойника в облике прекрасной женщины-опекуна его парня, поднимает взгляд на Осаму надеясь, что тот тоже замечает чертово сходство между ними, но Дазай мечтательно попивает виски и хмыкает, когда Накахара чуть ли в лицо ему не тычет этой фотографией, с немым вопросом. —  Лиза была красотка, тут уж и не поспоришь  —  улыбается Осаму. — А вот здесь Чу, смотри: я с верблюдом. Ох, я так их чего-то боялся, но Лиза заставила меня чуть ли не насильно сфоткаться,  — продолжает лепетать Дазай как ни в чем не бывало, тянет Накахару к другому запечатленному воспоминанию в рамке. Чуя еще пару раз отупело моргает переваривая произошедшее. Видимо Дазай внимательный ко все вещам, кроме, сука, очевидных. А то что они с его опекуншей как из одного конвейера произведены были, Осаму или умело игнорирует, или искренне не видит. Говорят парни ищут себе вторую половинку схожу с матерью, у Дазая это правда похоже прогрессировало в некой иной степени, черт его знает — его чудесатый мозг долбанная загадка. —  Осаму, ты… — Накахара набирается смелости чтобы все-таки спросить так, чтобы не спугнуть, но видя здоровый интерес в глазах, в последний момент замолкает, вопрос так и остается неозвученным. —  Хочешь больше узнать про Лизу? — Дазай мило наклоняет голову набок, что его кудряшки смешно подпрыгивают при этом движении. —  Да, — выдыхает Чуя. — В каком-то роде. Нет. Это определенно да. —  Чу, все окей, в этот раз я не буду темнить, я не просто так решил, что мы проведем время в этом доме, ведь это место где каждый Новый год я получал приятные воспоминания с моим самым важным человеком на тот момент жизни, в виде моей опекунши и теперь хочу добавить еще парочку, но на этот раз с тобой, потому сейчас ты — мой самый важный человек, — Осаму тоже оставляет виски на столик и приближается, чтобы утянуть Накахару в поцелуй. Что ж, узнать про Дазай чуть больше — это самый лучший подарок для Чуи, потому что он уже все мозги себе выебал тем, что ему до жути интересно и его гложет оставаться в полном незнании. До одури пугающее открытие того, что опекунша Осаму была чертовски похожа на него не только внешне, как оказывается по рассказу Дазая, то она еще и характер имела идентичный. Любила все что так любит Накахара, была упертая и волевая, обожала роскошь и всегда могла поддержать. Единственное, что его смущает, что Осаму говорит о ней, как о богине, превознося и умело игнорирует, что их отношения от части довольно деструктивные, хоть Дазай и вскользь упоминает об этом, но ясно как день, что они спали. Чуя не поднимает этот вопрос, решая, что это лишнее, как и то, что они, бляха, как две капли воды с его опекуншей. Ну за исключением того, что Накахара малолеток ебать не собирался и уж точно никогда не будет. Зато после такого открытия стаёт понятна большая часть поведенческих привычек Дазая: почему его тянет к властным людям и от чего у него никогда не было нормальных отношений. А разве можно завести стандартные связи, как парень и девушка, или парень и парень, если ты с детства души не чаешь в человеке, который тебя вытянул из дыры под названием «бедная и несчастная жизнь», все тебе дал и всяко поощрял все твои начинания не только с финансовой точки, но и интимно. Неудивительно, что у Осаму сорвало крышу, когда он уехал от Лизы и попал в калейдоскоп адреналиновой зависимости от игры со смертью. Они болтали почти весь день и совсем не заметили, как на улице резко потемнело, океан начал прибывать, а бутылка виски подходила к концу. Дазай вытянул два плетеных стула на улицу, сказал Чуе исчезнуть из поля зрения на полчаса, дословно это было: «можешь полчасика полюбоваться этим милым домиком» и скрылся на улице что-то обсуждая с вновь приехавшим Луи, который едва ли смог воткнуть громадный Ролс на узкой улочке. Накахара курил, разглядывая фотографии и улыбался тому, что на всех Осаму был мелкий и счастливый. И выглядел он правда старше в те года, но все равно Лизу оправдать он не смог, как бы и не хотел. Педофилию Чуя не мог поощрять, принять и понять. Это было табу. Может Дазай и не осознавал этого, но их отношения с Миллер могли бы быть такими же теплыми и приятными, если бы она не переступила черту склоняя ребенка к сексу. А если бы между ними не было бы интимной составляющей, то скорее всего все было бы так правильно и не оставило бы на Осаму подобный отпечаток на всю жизнь. Но Накахара не судья, да и прошлого поменять, увы и ах, невозможно. Лиза делала вероятно все это считая нормальным, маленький Дазай не видел в этом никакой проблемы, ведь будучи сейчас довольно взрослым, он все равно не винит ее ни в чем и отзывается лишь в позитивном ключе, с толикой грусти в глазах. Чуя знает это чувство, ведь он подобным образом говорит про Рика. Правда у них с Хардманом не было двадцати лет разницы, оба были совершеннолетними на момент отношений, а еще никто из них не дарил другому билет в новую жизнь. Но Накахара точно знает одно — Осаму искренне любил Лизу. И это пиздец как очеловечивает его до примитивных понятий, потому что ранее казалось, что Дазай не способен любить и он заинтересован в других людях лишь с точки зрения сексуальных объектов. Это дарит почти иллюзорную надежду на то, что возможно у них все получится и Чуя, к примеру, смог бы рассказать об этих отношениях родителям, не боясь что они скоропостижно закончатся. Потому что все что сдерживает Накахару на данный момент это страх того, что Осаму не умеет чувствовать по-настоящему и с ним невозможно будет построить отношения такие, какие видит Чуя. А рыжий видит отношения, где есть отдача, нет грязных тайн и люди открыты друг с другом, пускай это будет горькая правда, пускай больно, пускай не все сразу —  но это все по-взрослому, нормально, с чувствами. Чуя влюблен в любовь во всех ее проявлениях, потому что она не всегда сладкая и нежная, не всегда безумная и жаркая, она бывает больной и деструктивной, но это тоже любовь, просто сломанная и, возможно, даже такую можно починить. Уже почти полночь, когда Накахару отвлекает шум на улице возле дома и грохот фейерверка взорвавшегося россыпью ярких красных искорок, которые освещают темное помещение через окна, Чуя так задумался, что забыл включить свет и оказалось, что сидел в кромешной темноте последний час. Нарушая обещание данное Осаму, что будет исследовать дом, потому что, ну право, полчаса уже давным-давно прошло, выглядывает на улицу, где во мраке он видит копошащихся Луи и Дазая, устанавливающих огромную ракету: устраивают пусковую трубу, прочно вкапывая ее в песок, направляют в небо, помещают в трубу стабилизатор, расправляют фитиль в хвостовой части ракеты, поджигают фитиль и отбегают в его сторону, замечая Чую на пороге дома, медленно спускавшегося на песок. —  С днем рождения, мистер-чудные-туфли, — кричит Осаму, когда первый салют вылетает и звучно бахает, а в небе сверкает яркая вспышка золотого пламени з маленькими красными звездами, что медленно рассыпаясь, превращаются в желтую пыль из огоньков. Чуя задирает голову, смотря на вспышки фейерверков и вспоминает, как в детстве родители всегда устраивали для него подобное и маленький Накахара точно также восторженно глядел на огни вспыхивающее в небе и загадывал желание. И помнится, что он всегда мечтал о том, чтобы однажды кто-то бы устроил ему тот самый праздничный салют, но это должны были быть не родители, а тот от кого сердце билось чаще, а ладошки бы потели. Ребенком Чуя мечтал влюбиться искренне и свято, потому что смотря на Поля и Харуки он находил, что взрослые обязаны любить и быть любимыми, ведь для него это стало синонимом счастья. —  Мы с Луи немного задержались, потому что гнали в другой город, ведь в этой глуши нет твоих дурацких блюд из ресторанов со звездой Мишлен, — смеется Осаму, пока на фоне все еще вспыхивают салюты. — А еще я не мог не купить твоего любимого вина. На пляже стоит красиво засервированный стол с белыми лилиями в хрустальной вазе, свечами в медных подсвечниках и с теми самыми «дурацкими» изысканными блюдами от французского шефа, который, право, здорово расстарался приготовив одно из самых обожаемых Накахарой — свинина с креветками и грейпфрутом. И когда Чуя присаживается на учтиво отодвинутый заранее плетенный стул, то Дазай разливает вино по бокалам, ведь под столом еще один сюрприз — целый ящик Chateau Cheval Blanc 2004. Они ужинают под шум прибывающего океана, который ласкает слух и дарит ощущение покоя. Осаму улыбается, рассказывая про свою поездку в Египет с Лизой, шутливо изображает верблюдов, которые ему тогда совсем не понравились и задорно хохочет, когда Накахара кроет это историей про крокодилов и огромных пауков из своего путешествия в Австралию. — Я понятия не имел, что подарить человеку, у которого есть все, — мнется Дазай, когда с едой покончено и они валяются на холодном песке, попивая уже вторую бутылку вина. — Поэтому я решил, что лучший подарок — это воспоминание,  —  Осаму искренне улыбается так, что видные его милые ямочки на щеках, протягивая Накахаре небольшой резной ключ. — Так что у тебя всегда будет память об этом днем, а еще эта небольшая вилла, всегда теперь открыта для тебя. Это может стать нашим местом. Накахара принимает подарок, чувствуя что если вдруг Дазай вновь когда-то сорвется и Чуя не сможет простить, то это будет самое больное в жизни расставание. Сродни потери, как он пережил полтора года назад. Но он больше не хотел никогда чувствовать утраты, поэтому свято верил, что их отношения с Осаму обязаны продолжаться до последнего вздоха, а иначе зачем тогда это все? Чуя схватил счастье за хвост и если посмеет отпустить, то будет сродни самым настоящим глупцам.