Хаос и Вата

Одасаку Сакуноске — бывший офицер Нью-Йоркской полиции, что был завербован работать на правительство в возрасте 35 лет, скончался на задании с пометкой «секретно» при исполнении особого поручения Фрэнсиса Фицджеральда, главы отдела с таинственным названием «STD 95». Данные о той миссии до сих пор доступны лишь довольно узкому кругу лиц, поэтому нет ни единого медицинского отчета, где была бы засвидетельствована время, дата и причина смерти вышеупомянутого Одасаку. Он покоится в безымянной могиле где-то в техасской пустоши, что была выкопана его напарником голыми руками. Одинокое надгробие никто не навещает и нет ни единого засохшего цветка возле уродливого могильного камня. Ода вырос в Квинсбридже, а белому худому мальчишке, в таком райончике выживать было уж слишком нелегко, поэтому как только парню исполнилось восемнадцать —  он поступил на службу вооруженных сил США. О его семье нет ни единой записи: был ли Сакуноске сиротой или чьи-то воспитанником — неизвестно. Его бывшие армейские друзья лишь могут сказать, что про детство Одасаку отзывался с еле заметным раздражением и грустью в глазах. Ходили слухи, что белому мальчишке приходилось продавать наркотики, чтобы выжить, другие же упорно настаивают, что Сакуноске был замешан в криминальных делишках с местной шпаной. Как же его тогда взяли в армию, учитывая совсем не миролюбивое прошлое — загадка. К 26-ти годам Сакуноске пережил уже слишком многое, ведь он был участником пары «миротворческих» операций в горячей зоне, где смерть поджидала на каждом углу: его могла убить малярия, лихорадка и прочая зараза, что часто водилась в этих кругах или же пуля из автомата, который держал озлобленный двенадцатилетка. Одасаку не был жестоким, не был и героем, что мог пожертвовать собой ради спасения других, не был и гениальным стратегом. Он просто исполнял приказы, точно следуя данной задаче и не задавал лишних вопросов. Это качество в армии ценилось. Вооруженные силы Одасаку покинул открестившись, что это для него слишком, но близкие побратимы могли с уверенностью сказать, что Ода просто устал от сдерживающих границ. После одной ночи, когда Сакуноске проснулся о того, что ему наставлен автомат прямо в лоб от маленькой и тощей до безумия девчонки, то Ода начал понимать — он свернул не туда. Убивать малявку не хотелось, даже будучи абсолютным сухарем, которому без разницы на кого наводить оружие, но при этом и подохнуть самому от того, что тебя застрелит ребенок — тоже не вариант. Бывшего военного, который участвовал в паре опасных и до жути пугающих миссий приняли на работу в NYPD с распростертыми объятиями, через пару лет он даже дослужился до звания детектива. И все было, в общем то, довольно неплохо: он ловил негодяев, помогал действительно менять жизнь и восстанавливал порядок в шумном Нью-Йорке. Это было, от части, скучно, но стабильно и без напрягов. Сакуноске планировал служить до пенсии, а после спокойно потратить отложенные деньги, купив какое-то домишко где-то на краю штата Техас и умереть в одиночестве с наполненным доверху стаканом виски. Его все устраивало в этом плане. Но судьба-хозяйка распорядилась иначе, ведь расследуя какое-то слишком запутанное дело про спланированные убийства террористической организацией, на деле являющейся просто группкой отбитых шалопаев из Западной Европы, Ода был замечен совсем не простыми людьми. Сперва, когда он как раз обедал бубликом с кофе в небольшой забегаловке возле отделения, к нему подсела подозрительная женщина, которая абсолютно не вписывалась в общий интерьер дешевой кафешки. Она была огненно-рыжая, с яркими голубыми глазами, что пронзительно оглядывали его первые пару минут, а после красные губы растянулись в усмешке. И тогда Ода уже подозревал, что тут что-то не так, потому что женщина оплатила его обед и дала свою визитку, где курсивом красиво выведенные буквы гласили «Лиза Альма Миллер — заместитель главы особого отдела STD 95». Сакуноске и не знал зачем тогда согласился, хотя скорее у него не было возможности отвергнуть предложение работы на правительство, ведь от такого не отказываются уходя живыми. А может все дело было в том, что в Одасаку все время жил тот монстр, который хотел больше крови и безумия от безнаказанности. И с момента как Ода начал служить, как верный пес, на благо Вашингтона — все вновь пошло наперекосяк. Абсолютно все было неправильно, точно также как и в период службы в армии. Только теперь четкие приказы развязали руки позволяя творить абсурдные вещи. Детей убивать не приходилось, но зато в список вещей, которые Сакуноске мог делать расширился до несоизмеримых масштабов, а еще добавились и вещи похуже, нежели уничтожение малявок с автоматами наперевес. Он творил ужасные вещи, что сходили ему с рук, а безумные приказы стали частью обыденной жизни. Люди сменялись не выдерживая натиска такой работы, но одни просто заменяли других, была слишком быстрая текучка, особенно на первых порах его работы. Ушла даже та самая Лиза Миллер, что однажды дала эту злополучную визитку и открыла дорогу в новую жизнь. Но Одасаку оставался, потому что сколько бы он не врал, что все это чертовски неправильно, но ему на самом деле нравилось творить бесчинства прикрываясь буквой закона, что разрешала правительственным агентам слишком часто переходить границы их прямых обязанностей. Да и глава особого отдела Фрэнсис Фицджеральд лишь всячески потакал подобному, развязав руки всем подчиненным. Казалось, что под его покровительством собрались самые невменяемые и безбашенные, а Одасаку гордо был среди них, но считал себя все же более сдержанным. Конечно до момента, когда он собственноручно не забрал у Лизы Миллер из-под крыла гениального мальчишку, что поразил своим диковинным умом. Сакуноске ненавидел себя довольно долго за это, ведь Миллер не хотела отпускать мальчика, а он ей наглым образом пригрозил. На то были свои причины. Фрэнсис отдал больше полномочий Оде и сделал его неприкасаемым несмотря на бывалые проступки, когда в их рядах появился чудесатый, но одаренный Дазай Осаму, которого последние года воспитывала его обожаемая Лиза Миллер. Сакуноске до конца своей жизни чувствовал вину за две вещи: испорченную жизнь светлого улыбчивого Осаму, что только вырвался из кошмарного детства с матерью наркоманкой и почувствовал себя наконец любимым с заботливой Миллер, которая, конечно, перешла границы, но любила пацана искренне, а еще он ненавидел себя за то, что в конце-концов Лиза умерла помогая им с Фрэнсисом, став разменной монетой в их гражданской войне с Францом Кафкой. До последнего вздоха Ода мечтал лишь о том, что секрет о смерти Миллер никогда не раскроется перед Дазаем, которого это сломает и он пойдет бульдозером на Кафку. Ода Сакуноске — грязный, продажный человек, который никогда не был любим и не любил, ему не ведомо чувство сампожертвования ради благой цели и сколько бы он сам себе не врал, но его волновал всегда лишь собственный успех и выгода. Он всегда играл роль хорошего, но не был таким на самом деле. Хорошие люди не вырывают мальчишек из блистательного будущего, ради того, чтобы закрепить собственные позиции в верхушке. Хорошие люди не угрожают старой подруге, что сдадут ее врагам все долго хранимые ею козыри, которые сохраняют женщине последние года жизнь. Хорошие люди не врут о смерти той, кто была для паренька всем, убеждая себя, что это для его безопасности, а по правде говоря, то Сакуноске все время боялся, что Осаму узнает, что в смерти Миллер есть и вина самого Оды. Да, это не он спустил курок и не он мучал женщину, но он был тем, кто втянул ее вновь в их распри с Кафкой и не дал должной защиты, когда она звонила ночью и шептала, что за ней есть слежка. А что он мог сделать? Подставить себя, выйдя на прямое противоборство с Кафкой, который объективно был ему не зубам? Последнее желание Лизы Миллер было до одури непонятным для Одасаку: она не просила о мести, ни винила никого, а лишь заставила Сакуноске поклясться, что если он сдохнет, то не потянет Осаму за собой. И кажется, что именно тогда в Оде что-то сломалось. Стало не все равно, стало непривычно. Он пересек черту, где обычно заканчивалась лишь его «Я», пообещав женщине выполнить ее предсмертную просьбу. Раньше Сакуноске такого никогда не делал, даже для военных товарищей, что в луже собственной крови, с оторванными конечностями, что омерзительно воняли подгоревшим мясом, протягивали быстро начерканные записки с просьбой «передай моей семье». Ода никогда эти записки не сохранял. И тем более не отдавал семьям погибшим. Данное обещание Лизе было единственное в жизни Оды, которое он сдержал. Перед его последней миссией он знал, что больше не жилец — это финальная игра. Захлебываясь вязкой кровью он думал лишь о том, что оплатил ли он долг сполна? Смог ли он заключив сделку с Фрэнсисом сохранить Дазаю жизнь? Он поступил, как всегда, эгоистично добавив второй пункт о том, что все кто знали о истинной причине смерти самой Лизы никогда об этом не расскажут мальчишке. Ему просто не хотелось, чтобы Осаму стал его ненавидеть узнав, что Сакуноске так чертовски виноват перед ним. Возможно ли остаться хорошим воспоминанием в глазах того, кто за последние года стал тебе очень близким? Ода никогда не хотел детей, потому что они меняют твою суть, переворачивая все наизнанку и ты становишься сердобольным, слишком мягким, что с ним собственно и произошло. Работая с Дазаем он явно размяк, чувствуя какую-то иллюзорную ответственность за парня. Может даже вину за то, что разрушил жизнь мальчишки втянув его в подобного рода работу, что ломает и высасывает все хорошее. Правда Осаму, который начал пить, как последний алкаш, спать с не всегда приятным людьми и подсел на адреналиновую иглу, каждый раз играя со смертью, никогда не винил ни в чем Одасаку. Было невыносимо думать, что Осаму возненавидит его за все его проступки. А то, что Дазай бы стал его презирать из-за смерти Миллер  — факт. Фрэнсис тогда насмешливо уточнил, что Сакуноске прежде никогда не думал ни о ком другом, но на сделку согласился. Как бы там не было, но Дазай ему нравился — он был живым напоминаем о Лизе. Фицджеральд был еще и расчетливым сукиным сыном зная, что против Кафки тогда было идти бессмысленно, потому что это был тот самый момент, когда Франц нарастил слишком много силы, подмяв под себя достаточное количество властных  покровителей, голос которых значил многое. Жалел ли сам Фрэнсис, что его любовь стала лишь ладьей, которую снесли с шахматной доски еще до начала самой ответственной части партии? Наверное, Фицджеральд знал, что у него всегда будет на поле ферзь в виде Осаму, хоть временно и не ходящий. Это было лишь вопросом времени, когда Дазай узнает правду, но Одасаку надеялся, что когда Осаму наконец услышит истинную причину смерти Лизы — он не выберет месть. Месть штука странная: она приятная, когда ты ее обдумываешь, совершаешь в моменте, ну а после следует лишь пустота и разочарование. Сакуноске не просто так взял последнее обещание с мальчишки о том, что тот начнет новую жизнь. Ведь тогда же можно прервать круг? Ода точно не знал, потому что года работы на Вашингтон меняют абсолютно всех и даже самые сильные сходят с ума, подсаживаясь на адреналиновую иглу, на возможность выходить сухим из воды и то самое чувство власти, что дарит безнаказанность — это слишком привязывает, заставляя продолжать и желать большего. Одасаку прочувствовал на себе каково быть непобедимым и неприкосновенным, зная что тебе можно абсолютно все. В последний день своей никчемной жизни, он впервые сделал абсолютно все правильно: встретился с их безбашенной командой, скрыв это от Осаму. Фрэнсис, Анго, Николай и, конечно же, он сам — те, кто работали лучше всех остальных, потому что слишком часто превышали свои полномочия, в погоне лишь за результатом. Он тогда выпил хорошего виски с парнями, вспоминая их самые абсурдные миссии, они тогда насмеялись от души и Дазая среди них не хватало, но Сакуноске знал, что мальчишка все поймет, как только увидит этот прощальный вечер. Ода самовольно шел на виселицу и преданный Осаму такого бы не позволил, он и так поддался отдавай контроль над миссией Сакуноске, совсем не зная, что это их последнее задание вместе и все уже спланировано без него. Они заключили сделку — Ода выполнит кое-что сумасбродное и тогда Фицджеральд сохранит его тайну и отпустит Осаму, если тот сам захочет покинуть работу на Вашингтон. В тот момент Кафка как раз вновь плел свои сети и пытался переманить на свою сторону довольно влиятельных персон, что еще не были замешаны во внутренних интригах. Сакуноске нужно было лишь подставиться, безусловно жертвуя собой, чтобы представить ситуацию так, что Кафка, на самом деле, предатель, что пошел против своих и таким бы образом потерял благосклонность новых фигур на шахматной доске. Не будь Одасаку должен Лизе, то он вряд ли бы пошел на такое или же все-таки новоприобретённая ответственность за мальчишку дала знать о себе. Да и было это еще делом чести, хоть как-то отомстить поднадоевшему Францу, который слишком уж явно метил на место Фицджеральда. А если падет король на поле боя, то партия проиграна — это знают все. Поэтому нужно жертвовать слоном, чтобы после разыграть все в пользу белых. И этой жертвой стал Ода. Сакуноске перед смертью выкроил время еще на кое-что абсолютно несвойственное для него —  съездил в Оберлин. В то самое поместье где когда-то жили Осаму и Лиза, без них оно выглядело заброшенным, пустым и слишком серым, даже прекрасные розы над которыми Миллер так трудилась завяли, превращаясь в отвратительную гниль. Дом все еще хранил, казалось, аромат духов женщины и была иллюзия, что когда он отворит дверь, спрятанным ключом под вазоном на веранде, то на кухне его встретит рыжая с готовыми кексами, а из-за угла выглянет недовольный и растрепанный парнишка в черной толстовке. Лиза нальет вина, будет смеяться и хвалить краснеющего Осаму за замечательные отметки в колледже. Но Миллер больше не было в живых, а Дазай пропадал тогда где-то на миссии в Сиэтле, абсолютно занятый ликвидируя разбушевавшихся террористов, после успеха явно выпивающий больше положенного и засыпающий в кровати с каким-то новым знакомым из бара. Ода пил весьма неплохой виски, нагло обворовав бар, потому что на трезвую голову на смерть не идут, а еще не пишут прощальных писем, которое он надеется никогда не попадет в руки получателя, ведь если Осаму его прочет — это значит, что все возобновилось. Его жертва в угоду будущему и скрытию прошлого была бессмысленна, а Дазай нацелится на курс, чтобы убрать Кафку. «Дорогой Осаму, Я знаю, что если ты читаешь это письмо, то скорее всего тебе совсем недавно открылась правда тщательно мною охраняемая при жизни и даже после смерти. Спешу сказать, что пока я пишу это, то я все более явно понимаю, что мне действительно жаль и я правда не хотел ставать косвенным виновником смерти Лизы. Знаешь, Осаму, я искренне верю, что она и правда любила тебя, по-своему, конечно, не без этого, но любила. Ведь все, что я сделаю сегодня вечером — это всего лишь оплата старого долга и выполнение обещания данного ей. Наверное, что именно тогда во мне сломалось нечто под названием «полное безразличие», потому что ее предсмертное желание зажгло во мне совсем иное, что преследует меня последние года. И теперь я поступаю в точности, как она когда-то. Ты сейчас, вероятно думаешь, что ты размажешь Кафку и утолишь ту самую злость, что бурлит в тебе. Но знаешь, Осаму, месть лишь на время успокаивает, а дальше за ней будет следовать та самая гнетущая пустота. Я хочу тебе сказать кое-что перед своей смертью и надеюсь, что успею это сделать. Если нет, то я напишу это тут и ты все равно прочтешь мое последние желание в правильный момент. Разворачивайся, Осаму, брось это и начни все заново. Хватит с тебя работы на правительство, тебе не нужны игры на шаткой грани, эти все внутренне распри в правительстве и борьба за власть между Кафкой и Фрэнсисом. Фицджеральд мне кое-что пообещал и надеюсь он сдержал свое слово, поэтому думаю обо всем проболтается Николай, который распереживается за свою шкуру и воспользуется последним тузом в рукаве, зная, что ты гребеанный ферзь в этой шахматной партии. Ты умен, да черт, ты самый гениальный человек, которого я знаю, поэтому бросай пока не поздно и, прошу, найди себе кого-то, кто будет тебя любить и опекать. Того, кто примет тебя безусловно, несмотря на твое гнетущее прошлое. Ты имеешь право стать счастливым и только ты сам, да именно только ты, в праве позволить себе прожить чудесную и абсолютно нормальную жизнь. Однажды ты говорил мне, что всегда мечтал путешествовать, но при этом не оказываться каждый раз на грани смерти в новом городе, заляпанный кровью и без нового ранения, которое зашивают в подпольной больнице. Так вот — посмотри мир, насладись им, отведай как можно больше мест, сделай забавные фотографии и найди того, кто разделит эти моменты с тобой. Осаму, ты слишком часто думаешь, что чего-то недостоин или не заслужил, но это не так. Ты заслужил быть свободным, воспользуйся этим шансом. Одасаку» Дазай сжимает письмо в кулак, после того, как пробежался по написанному бессчетное количество раз, хотя запомнил каждое слово еще после первого прочтения — минусы феноменальной памяти. —  Что даже не дашь глянуть на предсмертную писанину Оды? — разочарованно тянет Гоголь, что последние пятнадцать минут навязчиво метлешит возле Осаму, стараясь заглянуть через плечо, дабы увидеть что же находится на клочке бумаги, исписанном кривым почерком. — Съеби в закат, — рявкает Осаму, пугая Николая, который тут же исчезает из поля зрения и только входная дверь негромко хлопает, закрываясь за ним. Дазай садится, устало опрокидывая голову на сложенные на коленях руки и пытается думать, но в голову не лезет ничего кроме навязчивой мысли послушать Оду и бросить к чертям собачим все это, развернуться прочь, взять билет до Сан-Франциско, а после утянуть Накахару в путешествие на другой конец планеты. И он искренне хочет быть счастливым, забыв все года работы на Вашингтон, заменив все это лишь приятными воспоминаниями об их летних каникулах, но он не может заставить себя избавиться от гнетущего ощущения, что спустить на самотек Кафке смерть Лизы, а теперь получается, что и жертву Оды — он не может. Наверное, Осаму просто чертов слабак, который слишком сильно цепляется за былое и точно идиот, который отказывается от прекрасного будущего, но он именно такой какой есть — озлобленный и жаждущий мести. И пускай даже Сакуноске предупреждает, что после его ждет лишь пустота и разочарование, но он не способен отказать себе в удовольствии разыграть карты так, чтобы придушить Кафку самолично. Дазай знает, что на это потребуется слишком много времени и возможно, что настолько долго Накахара не станет ждать. Но он просто не может вернуться к Чуе сейчас и продолжать жить так будто ничего не случилось, потому что он всего лишь рефлексирующая тварь, которая умеет создавать хитрые стратегии, чтобы после наслаждаться тем, как все горит, а курок спускается и пуля застрянет промеж глаз у нахальных ублюдков, которые пошли против него. Он еще никогда не проигрывал, если ввязывался в ту самую партию на грани жизни и смерти. Абсолютно все цели, даже казалось бы самые нереальные, что под защитой слишком высокопоставленных мерзких уродов, которые вечно ведут двойные игры, все всегда оказывались уничтожены. С Кафкой будет также, он не пропустит возможности создать самый гениальный план из тех, какие он когда-либо делал, чтобы замочить ублюдка, самолично раскрошив ему головешку, смотря как мерзкие поросячьи глазенки потухнут и пускай, если он сам подохнет, потому что идя на такую добычу есть всегда вероятность откинуться забрав противника с собой на тот свет, несмотря ни на что Осаму уверен он точно отомстит. Ферзь наконец вступает в игру.