Хаос и Вата

Осаму гонит старенькую Тойоту вжимая что есть мочи по газам, машину резко заносит на поворотах и слышно, как матерится Гоголь, который уже залил весь долбанный салон кровью, которая не перестает течь из правой ноги, тряпка что нашлась в угнанной тачке, тупо не справляется с тем, чтобы сдерживать рану. —  Да, сука, веди ты нормально. Малыш, я тут вообще как бы умираю, — жалуется Николай, хватаясь за поручень, потому Дазай снова прибавляет газу и машина уже ходуном ходит, совсе не привыкшая к тами безбашенным водителям. —  От простреленной ноги еще никто не помирал. Так что, будь добр, закрой ебало, — Осаму быстро глядит по зеркалам, понимая, что они вроде как бы оторвались, но это не точно. — Ненавижу водить машины. Они останавливаются в каком-то на первый взгляд, абсолютно невзрачном переулке, но на самом деле, тут располагается их временная база, в которой они находятся последние пару месяцев. И вроде как они пока не спалили свое месторасположение, но это лишь дело времени, ведь Кафка пустил за ними самых преданных псов, которые как ебучие ищейки, наступают каждый день на пятки все сильнее. Сегодня у них и не проигрыш, и не победа, что-то среднее между этими двумя состояниями: удалось накопать про новую цель Франца, не без помощи и не без потерь, конечно, но дареному коню в зубы не смотрят. А потери почти минимальные, Осаму даже рад, что уже порядком ему надоевшему Гоголю подстрелили лапку. Пускай помучается. Дазай хотя бы пару дней сможет побыть в тишине, ведь вечно не затыкающийся Николай уже просто как сломанное радио, его не выключить, а убить пока нельзя — он ему нужен для финальной части плана. Дазай еще пару минут проверяет нет ли за ними хвоста, потому что эта база ему даже нравилась, ведь та что была в Чикаго — полный отстой и совсем не способствует активной мозговой деятельности своей угнетенной атмосферой. Осаму почти расставил все свои ловушки для последней партии, осталось лишь по мелочи: прибрать всех с кем может связаться Кафка, когда поймет что его обвели, а дальше дело за малым — ждать. Франц почувствовал, что в партию присоединился новый игрок слишком уж поздно для себя, потому что Дазая на курок он поставил только в прошлом месяце, а до этого пол года думал, что Фицджеральд работает исключительно со старой командой. Нет, ну по факту так оно и было, ведь команда то и действительно старая, просто с лавки запасных вышли пару новых лиц. К примеру, о существовании гениального детектива Эдогавы Рампо, который все эти года работал на Фрэнсиса отдаленно — Кафка даже и не знал. Рампо нежился на пляже Санта-Моника, когда ему позвонил Осаму сказав, что пришло время выходить из тени и услышав ленивое «давай завтра», лишь засмеялся, ведь на его памяти Эдо всегда был таким: чересчур неспешным и спокойным. Правда если Рампо брался за дело то тогда, увы и ах, вы точно проиграли, потому что этот парень был долбанным гением, который знал теорию вероятностей, как свою самую близкую подругу. Даже Дазай не всегда мог настолько быть расчетливым на сто шагов вперед, как Эдо, которому это удавалось также легко, как лопать мишек Харибо. Чем он в принципе занимался и прямо сейчас, когда Осаму вошел в затемненное помещение, что было окутано лишь светом от горящих мониторов, за которыми сидел Катай, что-то нервно печатая и матерясь себе под нос, а миловидная Агата, цокая своими огромными каблуками лабутенов, подносила тому новую порцию кофе. —  Как успехи, мальчики? —  Кристи обратила внимание на запыханного Гоголя, которому стоило не абы каких сил подняться по лестнице, с поврежденной ногой. И Осаму чисто из вредности даже ни секунды не стал помогать. —  Последний пазл в нашей копилке, —  улыбается Дазай, кидая женщине небольшую флешку, которая моментально попадает в ее цепкие пальцы. Агата крутит ее, разглядывая, прежде, чем отдать на растерзание и так замученному Таяме, который поправляет очки и печально вздыхает, когда волна новых данных с флешки переносится на его компьютер: теперь придется декодировать еще и это дерьмо, будто бы у него и так задач мало. —  Я в тебе и не сомневалась, малыш Осаму, —  женщина двигается ближе, как кошка, проводит острым ноготком по щеке, оставляя еле заметную царапину. — Может отметим? У меня, — она щурит ярко накрашенные глаза. Дазай хитро улыбается на это предложение, заманчиво конечно, особенно зная какие слухи ходят про Агату. Говорят, что ночь с ней это прям из разряда: ахуеть не встать. А она сама довольно редко предлагает такие щедрости, только под настроение или уж если ты ей прям сильно в душу запал. Осаму от нее это слышит уже, кажется, в третий раз и ответ остается неизменным. —  Прости, никак не могу, у меня есть один садовник и моя грядка его постоянное место работы, — Дазай пожимает плечами, мол «ничего не могу поделать». —  Ну да-да, тот рыжий про которого мы слушаем каждый раз, когда ты нахрюкаешься виски, — закатывает глаза Кристи. —  То есть вам всем вообще похуй, что мне ногу прострелили, — ноет Гоголь, который кое-как наконец дополз до дивана и развалился там, как туша какого-то животного. —  Мне, к примеру, нет, ты портишь обивку дивана, пачкая своей кровью, — хмуро заявляет Агата, кидая недобрый взгляд на кровоточащую ногу Николая, которая и правда оставляет следы. —  Фрейд немного занят, — включается в разговор Рампо, который наконец доел желейки и видно заскучал без новых угощений. — Фрэнсиса штопает, так что придется подождать. Навскидку минуток еще так двадцать. Дазай нагло падает рядом с Гоголем, умело игнорируя его громкое «ау», потому что Осаму не специально задел правую ногу, ну а может и специально, только он в этом все равно не признается, потому что он же не изверг, чтобы над калеками издеваться. Хотя над Николаем, в принципе, не только можно, но а даже и нужно. Для профилактики. — Есть! — победно кричит Катай, и размахивает руками, что чашка полная горячего чая, падает ему на ноги.  — Ах, сука! — Что там? — Эдо заинтересованно подходит к мониторам, щуря глаза, чтобы внимательнее разглядеть высветившиеся документы.  — Что ж, мы с Осаму были правы насчет следующей цели Кафки. Все идеально идет по плану. — Умнички, мальчики, — Агата радостно хлопает в ладоши, достает смартфон чтобы отбить быстрое сообщение, а после довольной покинуть помещение напоследок лишь кинув. — Сегодня вечер виски в честь хороших новостей. Начало в восемь, никому не опаздывать. Осаму не наливать, а то я уже не могу слушать про его любовь всей жизни. Все хихикают, но сразу же затыкаются ловя грозный взгляд Дазая, который вообще так то и не говорит про Накахару 24/7 как Кристи тут рассказывает. Тоже сделали из него какого-то безумца влюбленного, нет ну он конечно безумен и влюблен, но про Чую упоминает все же реже, чем дышит, а это ужасное упущение. Да и вообще их переписка с Накахарой совсем скупая на сообщения последние пол года, потому что Осаму не может распространяться где именно он, а отвечать длинным текстом на фотку Джекки не всегда удается, особенно если это гуща перестрелки и он может схлопотать пулю. Уже было подобное, правда там не совсем фотка собаки была, а кое-что поинтереснее для голодного на сексуальную жизнь в последнее время Осаму. Как итог, Дазай заработал новый шрам на ребре и решил, что нюдсы убивают в буквальном смысле этого слова, Чуя конечно этих подробностей не знал. А еще Дазай понимал, что совсем скоро придется полностью оборвать общение с Накахарой, потому что они почти готовы, лишь выжидают последние месяца и могут перейти в нападение, а тогда он боится, что какая-то интимная фотка Чуи действительно станет последней в его бренной жизни. Осаму конечно не против умереть с таким видом перед глазами, но хотелось бы еще лицезреть это вживую хотя бы разок. Пару месяцев назад Дазай попросил писать только в случае не терпящей отлагательств новости и Накахара воспринял это довольно спокойно, соглашаясь. Осаму даже не знал за что, черт возьми, ему перепало такое счастье в виде рыжего, потому что объективно такого он не заслуживал вообще. Одасаку писал в своем последнем слове, что Дазай слишком строг к себе, но право, Осаму так совсем не считал, ведь все что он реально заслужил: это хотя бы дожить до тридцати и не спиться, но точно что не потрясающего парня, который готов терпеть разлуку, потому что его выбор пал на бывшего правительственного агента, который предпочел месть, спокойной и беззаботной жизни. —  Виделся с Йосано на прошлых выходных, — Рампо подсел возле Осаму, тоже задевая больную ногу Николая, который вырубился прям на диване. Эдо даже разочаровался, когда не услышал болезненного звука от Гоголя. — У твоей рыжей бестии все отлично, даже лучше, чем ты думаешь. —  Мне стоит ревновать? — прищурился Дазай, хотел было уже достать мобильник, чтобы начеркать пару предъяв. —  Не суди всех по себе, — хмыкает Рампо, замечая раздражение Осаму. — Я думаю он сам напишет тебе про свои новости. Если конечно ты ему не запретил тебе писать. —  Попросил только о важном сообщать, — печально вздыхает Дазай. — Как вообще сказать о том, что я возможно пропаду на ближайшие месяца насовсем? —  Бери выше, Осаму. Возможно года. В нашем деле важна точность и нерасторопность, сам знаешь. А еще тебе бы следовало сказать ему, что в финале мы все можем отправиться к Всевышнему. Слишком крупно играем. —  И как ты себе это представляешь? Жди меня, дорогой, но я возможно сдохну от шальной пули, а ты даже знать об этом не будешь, — Дазай подкуривает сигарету, заметно нервничая, потому что эту тему он даже у себя в голове избегает, не то чтобы с кем-то обговаривать. Но Рампо таков, что всегда знает за какие ниточки стоит потянуть, чтобы вывести на чистую воду. —  Лично я бы хотел, чтобы мне о таком сказали, — просто говорит Эдо, поднимаясь и разглаживая складки на тонких брюках.  —  Подумай. Рампо уходит, оставляя Осаму слушать храп Гоголя, который сладко пускает слюни на обожаемый Агатой диван и матюки Катая, что уже стали будничной музыкой для ушей, ведь Таяма вновь пашет за всех взламывая какие-то базы, чтобы откопать им побольше информаци перед началом наступления. Дазай и правда не знает, как поступить лучше: пропасть с радаров молча, а потом вернуться, когда со всем будет покончено и он останется живой или предупредить, что игра эта слишком опасная и возможно они с Чуей встреться только в другой Вселенной, где Осаму выберет забить на месть и наслаждаться будущим, без оглядки на издержки прошлой жизни. Дазай так и не смог выбрать, что из двух вариантов звучит менее болезненно, поэтому отпустил мысли, отдавшись тотальной усталости и отрубился рядом с Николаем, прямо на том диване. Фантазия во сне рисовала ему поля вереска, в которых они носились с Накахарой и довольную Джекки, что нагло украла порцию азиатской лапши Чуи, втихаря ее слопав пока тот отходил за новой порцией вина, когда они смотрели сериал. А Осаму собаку не сдал, взяв вину на себя и получил болезненный щелбан по многострадальному носу, который в итоге нежно поцеловали и забавно перед ним извинялись: «простите, мистер носик, но ваш хозяин ужасный гандон, а получаете всегда вы». Правда потом все перенеслось в тот самый кошмар, который снится ему последние пару недель: Кафка стреляет прямо в голову Накахары, омерзительно хохоча и смотря на реакцию Осаму, а тот ничего не в состоянии сделать, стоит как вкопанный и сердце ухает вниз, а все его мечты тот час разбиваются, когда безвольное тело падает ниц, а рыжие кудри тонут в луже вязкой крови. И сквозь толщу он слышит чьи-то голоса, что зовут, но ноги ведут лишь к бездыханному телу. А в голове набатом отдается звук выстрела. — Осаму! Алё, ну подъем! Осаму! — Агата тормошит Дазая и хлопает по щекам, чтобы тот наконец уже очнулся ото сна, судя по всему совсем не радужного, учитывая как его колотит. Он разлепляет глаза и расфокусированно глядит на Кристи, которая не на шутку испугалась, услышав хрипы Осаму во сне: того трясло, а милое личико кривилось в ужасной гримасе. Агата подозревала, что Дазай болезненно воспринял правду о смерти Лизы, да и право она сама была крайне разочарованна и во Фрэнсисе, что утаил такое и в Одасаку, который заплатил жизнь за сохранность этого секрета. Миллер она помнила, как хитрую лису, но чертовски преданную правильным людям и не сомневалась, что Лиза до последнего вздоха, даже под страшными пытками никогда бы не подчинилась Кафке. Кристи помнится, что Миллер была с ебанцой и волевая, поэтому когда она ошарашила Фицджеральда желанием уйти, то никто не смог ее удержать. Но Агата ее понимала, ведь Лиза столько лет работала на Вашингтон не по своей воле — она оплачивала старый долг ее отца, что крупно облажался перед предшественником Фрэнсиса. Единственное, что всегда беспокоило Кристи это то как Миллер могла допустить, что совсем еще зеленый тогда Осаму стал напарником Сакуноске, зная что быть правительственным агентом  — это конец спокойной жизни. Хотя, зная Одасаку, она предполагала, что тот шантажом заставил отдать ему мальчишку. И помнится, что Ода сам того не понимая: сделал огромную услугу себе — Дазай его изменил в лучшую сторону. Сакуноске жертвенностью во благо других объективно не страдал, но судя по раскрывшийся информации пол года назад — Осаму исключение из правил. —  Сколько я проспал? — Дазай трет переносицу, чтобы хоть как-то смахнуть оковы ужасного сна, что стал его преследовать каждый раз, как он отрубался. И все началось с момента, когда Осаму понял, что Кафка знает об его участии в этой партии. —  Уже вечер, — Кристи протягивает парню стакан с виски и парой кубиков льда. — Алкогольная вечеринка в самом разгаре, а ты все пропускаешь. Там Николай наклюкался и рассказывает байки о своем детстве, — хмыкает женщина, кривя губы в улыбке. Гоголь всегда любил на подпитку поведать о своей детстве в небольшом селе где-то в Полтаве. Особенно всех веселила его эффектная пантомима боя с крапивой — это было любимое занятие оборванца. Говорят, что эстетика жизни в Восточной Европе уникальна — ну судя по рассказам Николая, то это точно было так. Осаму с кустами драки не вел, а вот от ударов мамаши наркоманки в приходе удирать приходилось. Да и со свиньями он в хлеву не копошился, велосипеда из латуни у него тоже не было, а сельские дискотеки, на которых пили водку-тоник повидать не удалось. До момента, как его забрала Лиза Миллер, то Дазаю приходилось выживать и детство его совсем не пестрит яркими, смешными воспоминаниями. Там только боль и туга. Кому что, как говорится. —  Если он вновь рассказывает о том, как в школьном туалете курил свою первую сигарету и его застукала преподша по математике, то нет уж, извольте, мне уже тошно от красочного рассказа, как потом с этой училкой он изучал все углы соприкосновения, — Осаму заливается хриплым смехом. —  Или та история, как они украли курей у соседа, а тот гнался за ним несколько километров с виллами, — закатывает глаза женщина, подхватывая и посмеиваясь. Они чокаются бокалами и залпом выпивают крепкий напиток, одновременно закуривая сигареты: Агата свои тонкие и клубничные, а Осаму помятые и немного влажные от того, что пачка лежала в мокром пальто какое-то время. —  А если серьезно, малыш, ты в порядке? — Кристи щурит глаза, мягко спрашивая, она не хотела лезть в душу, но Дазай выглядит последнее время неважно. Не то чтобы и раньше он выглядел очень хорошо, когда работал с ними: вечно пьяный, потасканный и шутящий свои грубые шутки. Увидев его впервые за долгое время разлуки она была удивлена, ведь да Осаму был расстроенным и злым, узнав правду о смерти Лизы, настроенным решительно лишь на месть, но его до этого пустые глаза имели теперь какие-то искры — словно что-то в нем в корне изменилось. И за последние полгода общения с ним она поняла, что именно — Дазай наконец нашел ради чего жить. Это не могло не радовать и она искренне верила, что их борьба с Кафкой не заставит Осаму вновь утратить этот блеск в карих глазах. — Ты можешь мне рассказать, ты же знаешь, что я могила. Женщина подбадривающе гладит Дазая по плечу, старясь хоть как-то поддержать. Ей всегда было больно видеть, как работа на правительство ломает и уничтожает даже самых сильных духом, на ее памяти столько уничтоженных судеб и израненных душ, что Кристи иногда сожалеет о том, что вообще является участником всей этой закулисной жизни Вашингтона. —  Я просто не уверен, что поступаю правильно, — Осаму выдавливает из себя слова, которые последние месяца так и стоят комом в горле.  — Впервые я действительно боюсь умереть. Дазай улыбается почти печально и сердце Агаты щемит от боли, ведь она знает, что если есть к кому возвращаться, то вернуться хочется больше всего на свете. Причина почему у большинства агентов нет и не будет семьи — они не способны разорваться надвое и жить жизнь обычных людей. Работа на правительство — это риск умереть в любой момент, быть закопанным в безымянной могиле, а про твою смерть даже не будет в некрологе. И ты навсегда лишь останешься именем в файлах с пометкой «секретно». —  Будь у меня тот, кто ждет и верит, что я вернусь, как только закончу с этим всем дерьмом —  я бы тоже боялась. Осаму, это абсолютно нормально,  — Кристи тушит бычок и наматывает на палец выбившуюся из пучка прядь. —  А что если это затянется на года и мне будет не к кому возвращаться?  — Осаму нервно играет с зажигалкой, перекидывая ее длинными пальцами. —  Почему ты так думаешь? —  Потому что я бы не стал себя ждать, — просто отвечает Дазай, печально улыбаясь краешком губ. —  Себя — нет, но его ведь да? — Агата поджигает еще одну сигарету, выдыхая клубы дыма. —  Потому что таких как он больше не существует. —  Надеюсь, что когда все закончится, то ты нас познакомишь. Ты даже мне отказал ради него, неслыханно,  —  хохочет Агата, смотря как Осаму закатывает глаза. —  Ты изменился, малыш, это хороший знак. Любовь творит чудеса. И это чистая правда, потому что как бы Дазая сейчас не рвало на нервной почве, от вечного стресса и неуверенности в своих поступках —  он пока ни разу не вернулся к привычкам старых дней. Да, он продолжал пить глуша хоть как-то это противное чувство, что не давало ему спать, но ни разу в баре он не ответил взаимностью, ни разу не посмотрел на кого-то другого и что самое странное, даже не думал об этом. Он дал обещание и собирается его бережно хранить, потому что Чуя Накахара лучшее, что с ним случалось за всю его жизнь и ради секса с незнакомцем на кровати захудалого отеля, где воняет чьей-то рвотой, испражнениями и травой  —  он его никогда не променяет. Осаму научился компенсировать: он вспоминает яркие голубые глаза, эту блядскую татуировку на все тело, шею обтянутую кожаным чокером, грубые руки, что крепко хватают его за бедра, а еще огненно-рыжие кудри, что так приятно щекотят нос, если Накахара засыпает у него на плече. И это всего достаточно, чтобы вспомнить, что он может потерять, если сорвется на привычки минувших дней. —  Про меня сплетничаете? —  в помещение, что лишь тускло освещается белым светом исходящим от включенных мониторов, входит Фрэнсис, стукая каблуками его дорогих лакированных туфель. —  Сдался ты нам,  —  Кристи подтрунивает над мужчиной, в своей обыденной манере, что тот даже ни капли не обижается. Привычное дело. Фрэнсис присаживается напротив на мягкое кресло обтянутое тонкой кожей, закидывает ноги одна на другую, светя пестрыми носками, что выглядывают из-под строгих брюк и морщится массажируя затекшую шею. —  Смотрю, что Зик неплохо тебя заштопал, —  Осаму кивает на перебинтованную руку мужчины и тот согласно хмыкает. Между ними с Фрэнсисом все еще присутствует некая недосказанность, потому что Дазай его не простил и вряд ли простит, а Фицджеральд не из тех, кто чувствует вину за содеянное. Все всегда ради высшей цели. Пускай будут жертвы, которых можно было избежать, но для мужчины они лишь фигуры на шахматной доске. Король сам ограничен в ходах, но при этом не стесняется использовать других ища выгоду. Даже если это ладья, которая была больше, чем близкой подругой. Даже если это слон, который всегда прикрывал спину. —  Фрейд мне все нервы истрепал пока это делал. Как обычно включил этот свой долбанный психоанализ, —  Фрэнсис устало отводит взгляд. Зигмунд был одним из лучших врачей и толковым агентом на его памяти, но в душу любил лезть слишком уж часто, а это до чертиков бесило скрытного и холодного Фицджеральда, который улыбку и ту давил лишь по праздникам. —  Пойду пожму ему руку за это, — Агата тактично уходит, покидая мужчин, потому что знает их ждет нелегкий разговор, который давно назревал. Молчание между ними некомфортное, тяжелое и такое вязко-густое словно, хоть ножом режь. Они за полгода так и не пришли к тому, чтобы тет-а-тет обсудить произошедшее, обмениваясь лишь конкретикой по следующим шагам их плана, что должен уничтожить Кафку, как заразную болячку, что донимает их не первый год. Вакцина от этой хвори готовилась слишком долго. —  Через пару месяцев мы перейдем в открытое наступление, которое может затянуться на года, —  начинает Фрэнсис, наконец разрезая тишину. —  Я хочу убедиться, что ты понимаешь это и готов. Осаму не отвечает, угрязая в своих мыслях о том, что это его последний шанс отступить свернув все к чертям собачьим, развернуться и гнать до момента пока он не обнимет родное тело, что пахнет духами от Тома Форда и сможет зарыться носом в рыжие кудри, целуя в макушку. Правда способен ли он спать спокойно без кошмаров, в которых Кафка демонстративно выстрелит в голову Чуи и будет омерзительно смеяться, наблюдая за реакцией Дазая. Сможет ли он сбежать от призраков прошлого, что хватают его костлявыми руками напоминая о том, что все важные люди были убиты по вине одного-единственного человека, который продолжает безнаказанно вить свою паутину. Осаму из раздумий вытягивает брякнувшая смс-ка на телефон, переводя взгляд на сообщение, он тепло улыбается. «Ты просил писать только, если новости важные. Я принял предложение Йосано и переезжаю в Сиэтл открывать больницу там. Встретимся с тобой когда-нибудь в нашей квартирке в Норт-Адмирал, надеюсь адресок пока не забыл». —  Осаму? —  Фрэнсис щелкает пальцами, стараясь переключить внимание парня на себя, но тот просто пялится в мобильник с глупой улыбкой. —  Да, Фиц, я готов, — спокойно протягивает Дазай и допивает остатки виски, что плещутся на дне стакана.