HJP-01

      Иногда всё кажется сном. Чем-то нереальным. Но это та жизнь, которую мы, видимо, заслужили. Та, что похожа на темный туннель, из которого нет выхода; в конце которого нет света; нет будущего.       Какой сейчас год?       Я не знаю: потерял счет дням. Потерял себя. От меня остается оболочка: машина, призванная убивать, но иначе никак — в этом мире либо ты, либо тебя. Третьего не дано.       Я даже не помню, когда все началось. Может, с нулевого пациента — переносчика заразы, — а может, позже, когда стали эвакуировать; когда Лондон был заблокирован. То, что казалось шуткой, перестало ей быть в минуты. В мгновения, когда начались расстрелы — а теперь те, кто выжил, продолжали бороться за жизнь. Каждую минуту. Каждую секунду.       Что там… после смерти? Куда попадает душа? Есть ли у нее память? Или перерождение — всего лишь миф, защищающий психику. Тот, что позволяет большинству заканчивать свой путь спокойно?       Опять же, без понятия.       — Снова пишешь в дневнике? — шутливо спрашивает над ухом Рон Уизли.       С ним мы познакомились чуть раньше всей этой канители с зараженными и чертовыми зомби-мутантами, что теперь населяют город.       — А чем еще заниматься, когда эти разгуливают на поверхности?       Неопределенно провожу рукой по поверхности, описывая это «они», — Рон понимает без слов и кивает.       — Слушай, нужно наверх. Пойдешь? Припасы заканчиваются.       Тоже киваю в ответ.       Делать нечего.       Уж и не помню, когда я стал одним из лучших разведчиков в городе. Вот думаю об этом и кажется, что родился с автоматом; что стрелял всегда. Однако иногда меня не покидает ощущение, подобное вспышкам перед глазами, что будто бы очень давно у меня было херовое зрение.       Может, воспоминания из детства? Сейчас-то я вижу прекрасно.       Да уж. Жизнь поделилась на до и после.       — Когда выдвигаемся?       — Лучше сейчас: утром повалят триоки, а патронов и так в обрез.       Цокаю, но не раздраженно, а скорее задумчиво.       С триоками стала совсем беда: трехголовые крысы мутанты больше полутора метров в длину доставляют больше проблем, чем зомбаки. Последние, если ты тихий, могут и не среагировать — проползешь мимо и не заметят, — а вот триоки, заразы, слышат тебя так, будто орешь им на ухо. Точнее, в их шесть ушей.       Я усмехаюсь и поднимаюсь из-за хлипенького стола, несколько мгновений смотрю на горящую керосиновую лампу, что прекрасно освещает под землей, и принимаю решение не тушить ее.       Огромные бункеры, соединенные между собой проходами, — здесь все те, кто остался не заражен. Каждый ежедневно проходит дезинфекцию, особенно если выбирается на поверхность: вероятность заражения себя, а следом и всех оставшихся возрастает в десятикратном размере.       Но мы живые — не зомбаки, которым нужны лишь мозг и объедки для функционирования, — поэтому не можем без провизии. Кто-то должен подвергать себя риску.       — Эй, Избранный, — обращается ко мне Дин Томас, раскуривая сигарету. — Притащи пачку-две — по-братски.       Здесь курево на вес золота. Слава богу, я не обзавелся этой привычкой. Никакой из той, что могла бы нарушить функционирование и вызвать зависимость: просто не могу себе позволить слабости. Любой.       Я вообще стараюсь не сближаться с людьми — кроме Рона, наверное, — потому что завтра, возможно, придется пристрелить своего друга или любовника, как только заметишь первые признаки болезни, а затем предать его тело огню, чтобы зараза не распространилась дальше. Алкоголь, курево и подобная гадость делает тебя зависимым, а всякая зависимость — нестабильным. Меняет сознание. Это непозволительно в моем положении. Разум должен оставаться чистым, а реакции — быстрыми, если я хочу выжить.       Киваю Томасу.       Если смогу, то принесу: есть более первостепенные задачи.       Прохожу мимо сидящих — вокруг какие-то шкафы, тряпки, настилы. Не у всех есть своего рода комнаты — нет, даже комнатушки метр на метр, где стоит кровать, стол и валяются какие-то личные мелочи, оставшиеся после прошлой жизни. Морщусь и двигаюсь дальше, пока не толкаю знакомую скрипящую дверь. Она поддается с трудом.       Шум голосов вокруг наполняет пространство своего рода рынка — рынка оружия, где стоит несколько палаток.       — Задрал цену, падла! — возмущается какой-то смутно знакомый мужик, смотря на Наземникуса.       Да. Тот еще жук.       Присматриваюсь к мужчине и понимаю, что это Гесвестус — мы пару раз сталкивались в соседних бункерах, когда я ходил «в гости»: то есть за информацией.       Подхожу к лавке, где отовариваюсь постоянно, краем уха слушая перебранку совсем еще мальчишки с одним из старших разведчиков, Кингсли, который запрещает юнцу подниматься наверх.       Здесь у каждого своя роль.       — Ну, Кингсли, пусти, а! Хоть с кем-нибудь, — упрашивает он. — Не выдержу же — сбегу.       — И сожжем тебя в братском костре.       — Я аккуратно. С фильтрами. Буду всех обходить, — обещает мальчишка. — Туда-сюда метнусь.       — Оставь это для разведки, — отрезает Шеклболт.       Правильно. Не дело — шляться поверху.       Натыкаюсь взглядом на знакомое лицо, перестав слушать разговор, и сосредотачиваюсь на необходимом.       — Привет, — говорю высокому массивному мужчине в обмундировании — вокруг него разложено примитивное оружие — нашему «технологу».       Праудфут.       Кажется, что он может модернизировать оружие почти что из говна и палок.       Прищуриваюсь и рассматриваю прицелы.       Эффективность стрельбы ведь зависит не только от характеристик и уровня подготовки стрелка, но и от используемого прицела — части, настолько же важной, как ствол или ударно-спусковой механизм.       Здесь и открытые прицелы с подвижной или открывающейся планкой и даже оптоволоконной мушкой, что подсвечены красным или зеленым светодиодом — это упрощает задачи в сумерках, — а также диоптрические и оптические. Последние хороши на дальняк за счет установки трубы с прицельной сеткой: это увеличивает точность выстрела. Вот за счет этого оптика и считается вторым по популярности прицелом, но у него, как и у всего, есть свои минусы: например небольшой угол обзора и увеличение габаритов.       В моем случае это может стать проблемой.       Перевожу взгляд.       А это старая добрая механика… Та, что используется чаще на охоте при дальности не более пятидесяти метров — то что нужно.       — Берешь?       — Да, давай этот, — указываю рукой в сторону механического.       Мой уже пора менять.       И отсчитываю необходимое количество патронов — основная валюта в этом мире.       — Принеси сверху какие-нибудь сладости, — просит Праудфут, и я чуть качаю головой — согласие.       — Поменяю на патроны, — усмехаюсь довольно.       — Идет.       Вот же ж сладкоежка.       — Тогда лучше шоколад, — добавляет он. — Молочный. С орехами или карамелью.       — Что попадется, — заявляю и беру теперь уже свое добро.       — Идешь?       Голос Рона, громогласный и пронзительный, разносится по рынку, привлекая к нам внимание. Аж Шеклболт поворачивается, и на лице проступает озарение.       — О, Поттер! Вот ты-то мне и нужен, — почти что басом тянет он.       Сука.       Что опять-то?       — Да, сэр.       — Слышал, Робардс дал указание отправиться за провизией… — начинает он.       — Так точно, сэр.       Кингсли одаривает меня тем самым взглядом, который говорит, чтобы я завалился и слушал внимательно.       — …Поступила информация, что на границе Хаггерстона замечена подозрительная активность тварей. Дуйте туда — зачистите зону, осмотритесь и доложите обстановку.       — Так точно. Принято зачистить территорию, сэр.       Понадобится значительно больше патронов — придется взять с собой целый рюкзак, а еще респиратор с фильтрами, которые, надеюсь, не дадут подцепить эту дрянь. Главное, не дать себя укусить: «твари», как назвал их Кингсли, имели такую особенность. Хоть по воздуху гадости уже и распространялось меньше, а вот при контакте риск заражения был почти стопроцентным. Важно только, чтобы боеприпасов хватило, хотя по городу те разбросаны, как в каком-то шутере, — с тех пор, как органы правопорядка пытались взять ситуацию под контроль и потерпели крах..       Одним словом, чем меньше зомбаков, тем лучше. Иногда огромные их скопления означают, что мертвяки набежали туда, где подали признаки жизни мы: те, кто остался цел, более-менее здоров… и не совсем нормален.       Крышечка-то начинает подтекать. Я и по себе замечаю, что с каждым месяцем в новом мире больше начинаю напоминать робота: эдакую машину для зачисток, добычи информации, продовольствия…       — Прекрати витать в облаках, — почти упрашивает Уизли, когда мы идем от бронированных дверей подземного бункера наверх через огромные трубы в несколько метров в высоту.       Они все покрыты мерзкой слизью, но та не токсична и никак не связана с болезнью — лишь задевает мое еще не до конца сдохшее чувство прекрасного. Однако, может, и не трогало бы так, если бы не воняло.       От зомбаков и то приятнее пахнет, а тут пройдешься, а аромат стоит в носу еще несколько часов. Должно было бы стать привычным, конечно…       Я, видимо, каким-то чувствительным оказался в этом плане: вид разлагающегося зомбака, воняющего на всю округу сладкой гнилью плоти, не задевает так, как этот запашок.       Рон перехватывает оружие и ускоряется, обгоняя меня, а я плетусь следом, пока мы не выбираемся на поверхность. Останавливаюсь на секунду и натягиваю респиратор на морду лица, перехватываю автомат и опять иду за Роном.       Пустынные улицы — вокруг будто бы ни души. Обманчивое спокойствие.       — Переходим на жесты, — напоминает Рон и торопливо передвигается вперед.       Туннели под землей роются постоянно, чтобы было легче передвигаться; соединяются с метро, но этого мало, только почему-то канализация не используется. Поэтому чаще приходится передвигаться по земле: еще слишком мало времени прошло, чтобы иметь возможность вообще не показываться на поверхности.       Хотя время меня и пугает. Пока многие заброшенные склады и магазины дают провизию, но что будет дальше? Что станет с нами через год? Через два? Мы и так значительно сократили паек.       Как покинуть чертов город, из которого, кажется, нет возможности выбраться? Да и что там дальше? Голод и смерть. Так это же нас ждет и здесь — почему бы не остаться на одном месте?       Признаться, подобные разговоры я слышу чуть ли не каждый день: в них те, кто остались в живых, надеются на лучший мир, где все по-старому; где все так, как мы привыкли, но того больше не существует, а потому… не станет ли для нас это поиском Эльдорадо и не будет ли за чертой Лондона ждать что-то куда более ужасное?       Так-с. Сосредоточимся на задании.       Мы сейчас в самом центре города. Нужно добраться до точки, а потом ограбить заброшенный крупный магазин по пути назад. Таких здесь куча: владельцы некоторых стали мертвяками, а кто-то уже давно ушел с миром.       Мы не сразу поняли, как избавляться от заразы. Люди умирали пачками в день — никого не выпускали тогда из города, — другие — привычно хоронили их в могилах. Дальше стало ясно, что никто из умерших не остался столько же типично лежать в гробах. Эта хрень внутри мутировала, заставляя мертвую плоть оживать — избавиться от заразы могли только огонь или специальный раствор, которым теперь мы обрабатывали каждую пулю. Вот только мертвяков меньше не становилось…       Может, когда-нибудь и нынешние методы перестанут работать — кто ж знает.       Я привлекаю внимание Уизли и показываю на машину, мол, вскрываем.       Рон коротко кивает и показывает большой палец — в другой руке у него дробовик. Хорошая штука для «одиночек».       Кто-то может сказать, что это больше охотничье оружие, а не боевое, но вспомним о применении их в армии США с прошлого века — они даже использовались во время Вьетнамской кампании.       Интересно, откуда эта информация в моей голове? Я никогда не увлекался оружием.       Но это не отменяет того, что дробовик — лучшее средство для взлома мест, куда нужно проникнуть. Шумное, конечно, но эффективное.       Я подхожу к простенькой машине и начинаю возиться с дверью. С навороченными системами сложнее и дольше по времени, а тут нужно действовать быстро, тем более выбор на улицах велик: вокруг тьма никому не нужного транспорта. Бери не хочу.       Никогда бы не подумал, что стану заниматься подобным. Я, который работал аналитиком баз данных и кто никогда с правоохранительными органами и связан-то не был.       Показываю стоящему на стреме Рону, что готово. Дальше также торопливо вожусь с системой зажигания, соединяя провода, а потом, стоит мотору загудеть, смотрю на датчик уровня топлива — полный.       Хватит доехать туда и обратно.       Но делаю себе зарубку, что заправиться все же стоит, — найти бы еще где.       — Пошевеливаемся! — напоминает Уизли.       Я трогаюсь с места, объезжаю ограждение и выезжаю в сторону А501.       — Думаешь, есть кто живой там? — с нескрываемым любопытством произносит Рон.       Теперь-то можно поговорить.       Пожимаю плечами.       — Мне казалось, что живых мы всех вытащили еще месяца два назад, — едва слышно делюсь соображениями, будто нас может кто-то услышать. — Вряд ли найдется сейчас смельчак, который полгода в одиночку отбивался от полчищ зомбаков, а потом вдруг решил вылезти на свет.       — Тоже думаю, что бред. Может, скажем, что доехали дотуда и не было никого, кроме мертвяков?       — И что дальше? Почему не зачистили?       — Тоже верно.       Рон начинает покусывать губу, как делает это всегда, когда раздумывает над чем-то.       — С собой коктейли Молотова?       Вновь кивок с моей стороны. Как-то так получается, что я больше головой качаю в последнее время — так недолго превратиться в интроверта.       — Закидали и поехали, — продолжает болтать Уизли — вот кого не заткнешь иногда.       Решено.       И нашим планам не суждено сбыться, когда мы въезжаем в этот блядский район и машина глохнет, а датчик так и показывает полный бак — глючит, наверное.       Дальше приходится идти на своих двоих и стараться двигаться как можно тише: под ногами хлюпает грязь, оставленная недавним дождем и перемешанная с гниющими листьями. Сапоги пачкаются моментально — подозреваю, что это только начало и к утру в комнатушку я доберусь с мокрыми ногами.       — Тихо, — шипит Уизли, и мы оба замираем.       В шести метрах от нас, едва передвигая ноги — одну волоча за собой, — идет одиночка. Рон вскидывает дробовик, но я качаю пальцем из стороны в сторону, мол, не стоит.       Прислушиваюсь.       Сзади что-то шуршит — кажется, еще один. Стоит выстрелить и привлечем еще с десяток, а если все они сейчас «стекаются» в одну точку, то нас ждет полнейший пиздец — повезет, если ноги успеем унести.       Я машу рукой, давая понять, чтобы Уизли медленно двигался за мной. Обхожу маленькую алую «Мазду», что брошенная стоит на обочине, и прячусь за её бок.       — Их там до хрена, — озвучиваю предчувствие, когда рядом слышится треск, напоминающий ломающиеся кости.       А затем раздается тошнотворное чавканье в стороне.       Поворачиваю голову и вижу, как мертвяк разрывает когтистыми лапами тело подростка, вырывая с мокрым, даже хлюпающим звуком внутренности, и с наслаждением втягивает кишки в рот.       Даже это не так триггерит, как запах от слизи.       Я чувствую себя почти таким же мерзким, как этот зомбак. Кидаю взгляд на Рона, а тот стоит абсолютно зеленый, похоже готовый выблевать свой скудный ужин. Уизли отворачивается, видимо не желая выдавать собственную слабость.       У нас у всех своя «боль»: кого-то мутит от запахов, кого-то выворачивает из-за боли утраты, а кого-то — от вида мертвяка, пожирающего свой обед.       Вот теперь раздается отвратительный хруст ломающихся костей — зомбак явно пытается сожрать «начинку».       Всхлип.       Существо дергается, как дергаемся и мы, и направляется прямо к кустам с рычанием, будто учуяв новую жертву.       Я вскидываю оружие и начинаю стрелять в тело, которое через пару выстрелов падает посреди дороги на асфальт.       Звук становится более явным и превращается в плач: надрывный и безутешный.       — Быстрее! — говорю Рону, начиная отстреливаться от тех зомбаков, что среагировали на выстрел.       Они бы так или иначе сюда добрались, но не ломанулись бы в таком количестве.       Два патрона я истратил. В магазине еще двадцать семь.       Прицеливаюсь и укладываю с одного выстрела мертвяка прямо в пустую башку; бегу к кустам, забывая про собственную безопасность, понимая, что, скорее всего, там кто-то живой.       Мы расстреливаем все ожившие мишени, какие только попадают в поле зрения. В какой-то момент достаю новый магазин и меняю его.       Только потом подхожу.       И я оказываюсь прав: на мокрой земле сидит совсем еще девчонка, перепачканная с ног до головы — особенно колени, явно ободранные, измазанные и покрытые толстым слоем грязи. Так же, как и руки.       Взглядом сначала натыкаюсь на испуганные огромные глаза — фонари здесь что надо, — а затем опускаюсь к подолу разорванного, некогда белоснежного платья, на котором теперь расползается огромное кровавое пятно прямо в районе бедра.       — Откуда ты здесь? — спрашиваю я, но маску не снимаю.       — Из Ливер-р-пуля.       Ее зубы стучат. А руки дрожат. Она пытается нажимать на курок Glock 18, будто на автомате, но ничего не происходит: патроны закончились.       Сдерживаюсь, чтобы не начать массировать виски, но останавливаю себя, — незнакомый жест, будто из другой жизни.       Странное ощущение. Непонятное.       — Как зовут?       Все по протоколу.       На зараженную не похожа, а вот с запахом крови точно привлечет к нам любителей подобных «вкусностей» — нужно убираться.       — Ханна, — едва выговаривает она, но уже увереннее.       Я на мгновение оглядываюсь на Рона, одновременно спрашивая у нее:       — Много вас тут?       И поворачиваю голову к ней. Она утирает слезы и кидает взгляд на недоеденное тело.       — Я, мой жених… — ее голос срывается (кажется, именно он стал ужином), — и наша подруга. Мы пытались добраться до бункеров... ситуация в Ливерпуле еще хуже. Их... целые полчища. Прятаться негде...       — Что с подругой? — перебиваю ее.       — Она где-то здесь, — осматривается. — Мы повздорили…       Понятненько. Бросили подружайку, когда та стала выделываться, а сами угодили в лапы мертвяков — возможно, ее даже ранила та самая девчонка, и теперь эта Ханна истекает кровью.       — Рон, тащи ее в бункер. Пусть проведут обработку, а я пока здесь все сделаю — зачищу.       Мне кажется, еще мгновение и Уизли начнет скрежетать зубами. Еще бы. Это не по протоколу: мы с ним должны быть вдвоем, а «найденыша» следует тащить с собой. Тем не менее это женщина — раненая женщина, — и с ней нас сожрут быстрее, чем мы скажем слово «зомбак»..       — Справишься?       — А ты? — парирует он.       Пожимаю плечами.       — А что делать? Ищите тачку и сваливайте к Old Street Underground Station. Дальше —разберетесь. Договоритесь, пусть пропустят туда, куда возможно. Внизу безопаснее.       Я сам ненавижу переходы, поездки под землей и возможные встречи с триоками и фуру — тем, что раньше было пиявками. Казалось бы, маленькие твари, которые теперь превратились в двенадцатифутовых гигантов с присосками в виде множества ртов по всему скользкому телу; с пастями, заполненными острыми зубами.       А я уж решу все здесь, и плевать, что дальше.       Вижу, как Рон мнется. Рукой в перчатке он касается плеча Ханны, обтянутого тканью, и сжимает в знаке поддержки, словно обещая, что все будет хорошо.        Мне одному приходится принимать эти решения: он исполнитель, а не руководитель. Я тоже им никогда не был, но давно пришлось перестроиться, ведь кто-то же должен.       — Идите, — говорю я и тут же смотрю на Ханну.       Она без респиратора — достаю один из запасных из рюкзака и протягиваю девушке. Она начинает тянуть руку и вдруг опускает ее, а я вижу, как на руке мелькают огромные язвенные раны.       Сука.       Я отшатываюсь, а она смотрит на меня глазами, на дне которых плещется паника.       — Это не то… не то, что вы думаете. — Она тянет ко мне ладонь.        Делаю несколько шагов назад. Респиратор падает на землю, и она подползает к нему, дрожащими руками пытаясь нацепить на себя.       — Снимай перчатки, — шиплю я Рону. — Давай, а!       — Это ожоги! Я не больна! Не больна! — истерично повторяет раз за разом.       Я на секунду прикрываю глаза, делая несколько вдохов и выдохов, и ощущаю, как внутри начинает потряхивать.       Секунда. Две.       Мы должны оставаться людьми, иначе нас уже ничего не спасет. Но... чем может аукнуться доброта? Где та грань, за которой она становится глупостью?       Если девчонка больна, это убьет нас всех, а если нет…       — Гарри, не… — начинает Уизли, но обрывает себя на полуслове и отворачивается.       Я вскидываю оружие и — щелчок — нажимаю на курок — пуля летит прямо в сердце Ханны, навсегда останавливая его. Второе пятно расползается мерзкой кляксой на грязном потрепанном платье.       Мгновение смотрю на бурый след и отворачиваюсь.       — Нужно сжечь труп.       Это приказ. Приказ, которому Уизли должен подчиниться.       Мы отходим на некоторое расстояние, прежде чем кидаем коктейль Молотова и тело обхватывает пламя, пожирая его.       Да, мне кажется, что одной пули недостаточно, потому как я уже говорил: огонь — лучшее средство.       Это мое решение.       И за него я буду нести ответственность всю жизнь.       — Дуй обратно, и лучше через наши входы: тебе необходима дезинфекция, и, возможно, не заразишься, — говорю механическим голосом, будто сломанный робот, и добавляю важное сейчас: — Поспеши.       «Или тебя постигнет та же участь», — мысль, которая остается повисшей в воздухе, когда Уизли без слов уходит, оставляя меня в абсолютной тишине.       Внутри болезненно тянет, но я стараюсь не обращать внимания, уговаривая совесть, что произошедшее было необходимостью. И заставляю себя не оглядываться на то место, где до сих пор полыхает, когда направляюсь к центру района, глубоко в душе надеясь, что не ошибся; что принял правильное решение.       Ноги едва идут — я ощущаю себя не лучше, чем тот мертвяк, которого пристрелил ранее, а может, даже хуже: конечности словно налиты свинцом. Когда-то кто-то сказал, что самые сложные решения чаще всего являются правильными, но в этот момент я как никогда сомневаюсь в том, что сделал. Я клялся себе не убивать без необходимости; клялся, что не превращусь в монстра: не стану тем, кем стал.       Как часто мы нарушаем данные себе обещания? Некогда они были смехотворными: мысль во время новогодних тостов. Заняться спортом, бросить выпивку, сделать обязательно ремонт в квартире...       Сейчас понимаю, что все эти мысли и рассуждения — попытка заставить совесть заткнуться.       Вот только если она кричит, значит, решение не было взвешенным, хотя и она не гарантирует правильности… чаще — наоборот.       Смаргиваю пелену перед глазами и понимаю, что оказался в ловушке: не уследил, и та теперь сжалась, подобно кольцу. Мертвяки наступают со всех сторон, и их не один, и не два, и даже не десять — целая орда.       Блядский день.       Бежать некуда, поэтому начинаю отстреливаться, пытаясь пробить себе путь «на свободу», если это можно так назвать, а безжизненных тел становится все больше. Они падают на асфальт, сваливаются друг на друга — куда повезёт. Из темноты появляется еще парочка, а я, хоть и в костюме — и по уши в дерьме, —  не должен дать себя коснуться. Если не укусят, то это все равно как с зараженными: даже через ткань есть риск, а там уж как повезет.        Ко мне тянутся костлявые пальцы с оторванными кусками плоти, и воняет разложением. Двигаются все шустрее — пытаются загнать меня в угол, чтобы удобнее было полакомиться. Приходится активнее их умертвлять — магазин не резиновый, и патроны стремительно заканчиваются. Потому в ход идет все, что удается вытащить из рюкзака в экстремальной ситуации.       — Прекрасно, — шиплю сквозь зубы, когда натыкаюсь только на ручку биты.       Патронов больше, видимо, нет — не могу вспомнить, поэтому придется по старинке. Замахиваюсь древком и разбиваю голову мертвяку, который приблизился на критичное расстояние.       Все-таки удается рвануть в сторону, пригнуться к траве в попытке скрыться от приближающегося полчища. Шаркающие шаги повсюду. На ходу стаскиваю рюкзак и начинаю рыться внутри, на секунду отвлекаясь.       Нужно действовать очень быстро.       Кидаю то, что попадает под руку: очередной коктейль.       За спиной взрывается.       Шикарно.       Бегу.       Они преследуют меня по пятам. Сердце стучит как у зайца; у загнанного животного, но я ощущаю себя живым и готовым бороться.       Есть цель.       План остается неизменным: зачистить здесь все, вернуться домой и завалиться спать.       Удается найти еще патроны и перезарядить автомат, из которого начинаю почти что бездумно палить по сторонам, пока не поскальзываюсь на мокрой траве. Вспышка боли. Падение в пропасть. Секунды… и плечо начинает ныть. Кажется, что мертвяки ликуют, хотя вряд ли: не могут эти твари испытывать никаких эмоций, кроме низменного желания пожрать.       Пытаюсь уползти как можно дальше. Тело похоже на натянутую тетиву: секунда — и порвется. Зубы стиснуты.       Так просто не сдамся — не дождутся.       Переворачиваюсь и палю по ним вновь.       Вспышка света слепит в темноте — глаза враз начинают слезиться. Вдох застревает в горле. Рычащий звук клапана врывается в сознание, а следом за ним — автоматная очередь.       Я растерянно осматриваю затормозивший рядом тюнингованный байк, который выглядит сюрреалистично в окружении горы трупов — безжизненных зомбаков, в общем.       Пытаюсь встать на ноги, но на тело будто опустили многотонную плиту.       Блядство.       — Собираешься подниматься, спящая красавица? — шипяще уточняет голос, который кажется смутно знакомым.       Вновь очередь автомата, по звуку напоминающая НК416 или ТАР21 — откуда в этих местах такие цацы? — смешанная с недовольным и, кажется, раздраженным рычанием повсюду.       Ну просто песня.       Свет, направленный на меня, слепит: я толком ничего не могу рассмотреть, но кое-как пытаюсь подняться, пока хозяин байка не слезает с того и не вздергивает меня на ноги, как мешок с провизией.       — Скучал?