HJP-01

      Он пахнет свежестью, кожей и каплю порохом. Я чуть ли не носом впечатываюсь в его шею на одном из резких поворотов, крепко цепляясь пальцами за бока в попытке удержаться. На нем куртка из натуральной кожи, которая так отличается от наших костюмов, и черные джинсы — элементы прошлой жизни. Такое уже никто не носит. Однако берцы такие же, как и у меня, только качественнее, что ли.       Да. Я успеваю рассмотреть все детали, пока мы летим по улицам, подгоняемые рассветом и явно мыслями о триоках, которые выползут, стоит солнцу подняться из-за горизонта.       — Ускоряемся, малыш, — хрипло говорит он и прибавляет скорости.       Незнакомец. Тот, кто, кажется, знает меня. Тот, кого не знаю я.       Но от его «малыш» по коже бегут предательские мурашки, которые я гоню поганой метлой. Ибо нечего реагировать на всякую херню — наверняка на меня так действует отходняк. Уже и не помню, чтобы попадал в такую жопу.       Прям как молодняк. Вон Кингсли мальчишку не пускал наверх, мол, должны ходить взрослые и опытные парни — разведка — и что? Да ни хуя. Отреагировал хуже какого-нибудь неопытного пацаненка, будто не видел города, зомбаков и «верх» ни разу в жизни; будто выпустили на первое задание. Так сказать, бросили в самое пекло и справляйся сам, пока папочка тебя не вытащит.       Вытащил.       Узнать бы еще, кто этот папочка, вообще цены б не было.       Мы летим по магистрали так быстро, что кажется, еще чуть-чуть и попутный ветер снесет мне башку, зато умудряюсь почувствовать шлейфом запах соли и будто бы водорослей. Неужели парфюм?       Где он надыбал его?       Это последнее, о чем задумываешься сейчас, а он… Он будто олицетворение всего прошлого. Картинка. Весь такой из себя: с аккуратненькой стрижкой, словно только что вышел от барбера, а не кое-как, где придется, помыл голову и обрил машинкой, чтобы патлы в глаза не лезли.       — Куда едем? — выдыхаю ему в шею, пытаясь приблизиться настолько, чтобы в шуме он расслышал хоть что-то.       — Узнаешь, — доносится до меня едва различимое.       Держаться, конечно, тяжело из-за плеча, которое постоянно простреливает, но грех жаловаться: если бы не он, я бы подох еще там.       Прижимаюсь щекой к его плечу: голова раскалывается так, будто по ней долбанули монтировкой. Даже не спрашиваю, хотя следовало бы, мало ли что решит другой мужик — вроде мацаешь меня и трешься, падла такая, — но мне сейчас так насрать, что лишь прикрываю глаза.       Прикосновение к кожанке приятно холодит отчего-то горящее лицо, и я проваливаюсь в своего рода транс, но не засыпаю — терплю, иначе со мной можно будет попрощаться.       Кажется, он снижает скорость.       — Принцесска, не отрубись, — его голос становится более слышимым.       — Угу.       — Не «угу». Сосредоточься: мы почти приехали. Там ляжешь в постельку.       Приоткрываю один глаз, узнавая самый центр. Мы едем по Cleveland St, свернув с моей обожаемой A501, и, похоже, направляемся к BT Tower.       Он там, что ли, обитает?       В нашем кругу про нее говорят: «гиблое место» — не стоит соваться. Переступишь порог, и больше не вернешься.       Естественно, многие пробовали, и больше от них ни слуху ни духу.       — Уверен, что нам туда? — слегка поворачиваюсь и морщусь от боли.       — Доверься мне.       — Может, я не могу тебе доверять?       — Придется смочь: выбора у тебя нет, — тянет он так, будто вот-вот добавит какое-нибудь пошлое «дорогуша».       Я сдерживаю усмешку и желание сказать что-то колкое: пусть сначала дотащит до места и, может, расскажет о себе, а там уже, возможно, что-то да станет понятно.       Смущает лишь то, что я его не знаю от слова совсем, а вокруг много разных каст. Мы условно поделили город на зоны влияния, но иногда, когда совсем уж прижимает, начинаем сотрудничать — однако все недолюбливаем «правительственных». Те до сих пор контролируют город: защищают самые границы и не выпускают нас за пределы Лондона. За пределы «стены».       Подобное сейчас называется банальным «получите бумажку в центральном управлении».       Мне уже кажется, что они не мертвяков сдерживают, уничтожая их на подходе, а нас: вон ливерпульские сюда пробрались же как-то, а я что-то не помню, чтобы кому-то из знакомых удавалось покинуть город. Только вперед ногами — печалька.       — Ты из какой группировки? — спрашиваю.       И смотрю прямо на него — незнакомец подобен дымке прошлого: тебе вроде кажется, что помнишь его, но воспоминание утекает, как вода в слив.       — Из своей, — отвечает он притворно покладисто — я почему-то уверен — и останавливается рядом с вышкой.        Он загоняет байк на ближайшую парковку, будто отсюда тот не смогут увидеть, и помогает мне слезть.       — Держишься?       — Жить буду, — хмыкаю и кидаю красноречивый взгляд на средство передвижения. — Мог бросить на улице — все равно кто-нибудь да прикарманит.       — Не прикарманит, — качает головой незнакомец. — Не думай об этом.       Звучит он очень пофигистично и немного самодовольно.       Незнакомец странно обхватывает меня за талию, а я пытаюсь отбрыкаться от подобного внимания и вдруг чувствую, как начинает вести в сторону: сознание путается и туманится…        Какого хера вообще?..       — Не так быстро: я не собираюсь тащить твое бездыханное тело до укрытия, спящая красавица.       Его тон насмешливый, но я улавливаю нотки беспокойства.       Кое-как вылезаем наверх, где уже поднимается солнце, пересекаем улицу и подходим к центральному входу, закрытому на электронную систему.       И как мы туда попадем?       Но незнакомца эту ничуть не смущает. Он лишь достает ключ-карту, продолжая меня удерживать, чтобы не так уж сильно кренило в сторону, и проводит ей по считывателю.       — Доступ разрешен, — сообщает механический голос системы. — Доступ уровня F активирован.       Ну просто гребаная магия какая-то.       Я пытаюсь подобрать в голове подходящее объяснение, но на ум ничего не приходит, а он с поразительной настойчивостью — прям как первый любовник — тянет меня к работающим лифтам. Признаться, я начал уже забывать, что это такое, когда сам не пытаешься заставить работать все вокруг.       Палец с аккуратным ухоженным ногтем нажимает на кнопку, а я останавливаю взгляд на руке, пытаясь поймать какую-то мысль, но та ускользает, стоит мне прижаться к прохладному металлу стены, как только мы входим в кабину.       Хреново.       — Эй, малыш, не вырубайся — почти на месте, — повторяет он и ощутимо хлопает меня по щекам. — Не смей отключаться.        — Вроде ударился плечом, а ощущение, что познакомился башкой с асфальтом, — бурчу я.       И удостаиваюсь долгого задумчивого взгляда.       — А ты и познакомился.       — Да нет. Помню, как шибанулся плечом: до сих пор больно делать резкие движения — выбил, наверное, — а про удары темечком ничего.       — Вот поэтому у тебя и пробита голова.       Мне кажется, время замирает, когда я утыкаюсь в одну точку и всматриваюсь в мигающий огонек последнего этажа.       Двери распахиваются спустя какое-то время, и он вытаскивает меня в обустроенную комнату огромных таких — по нынешним временам — размеров.       Тут есть все: рейлинг для шмоток в темной гамме, плита в углу и маленькая кухонная поверхность, большущий матрас на полу, обтянутый чистым на вид бельем, и… даже проигрыватель.       Мне чудится, что я тысячу лет не слышал музыки, хотя сколько времени прошло — всего ничего?       А еще вокруг множество разного оборудования для связи и маленький холодильник, пара полок со всякой всячиной и несколько гигантских экранов, на которые я и залипаю, пытаясь определить, рабочие или нет.       Перед глазами плывет: картинка то растягивается в стороны, то словно собирается в одну точку — я стараюсь сфокусироваться, моргая, и побороть резкое головокружение, от которого вновь начинает уводить.       Хорошо, что он держит меня.       Затем дотягивает до постели — я падаю, захлопывая глаза и наконец-то ощущая, как вращение всего и вся поблизости постепенно сходит на нет. Мягкая, совсем не казарменная подушка и покрывало, от которого пахнет свежестью — прямо как от незнакомца. Впечатление, что оно будто новое. Становится неудобно оттого, что вот так валяюсь на нем, искупавшись в грязи и кишках зомбаков, а хозяина квартиры это будто и не интересует вовсе.       Стаскиваю респиратор и откладываю в сторону.       Я, конечно, к этому времени успел обсохнуть, но все же.       Слышу, как отъезжают ножки стула по полу, и открываю глаза; поворачиваю голову, которая по ощущениям еще мгновение и расколется пополам.       И только когда вижу, как он снимает с себя куртку, скидывая ее на спинку, ко мне приходит осознание, что его лицо… на нем нет респиратора. И не было. Даже когда незнакомец вытянул меня из под носа той орды зомбаков.       Он остается в одной однотонной футболке. Черной.       — Ты болен, да?       Глупый вопрос, конечно. Так он и скажет, но тело — по крайней мере, те части, которые вижу — абсолютно чистое: без язв и ран.       — Все мы нездоровы, но, полагаю, ты спрашиваешь не об этом…        Он проходит к холодильнику и достает мясо — настоящее. Не консервы или какие-то полуфабрикаты, а свежайший кусок, который выглядит чем-то нереальным. Отодвигается ящик; нож блестит в его руке.       — ...Думаю, ты в курсе, что эта зараза не радиоактивна — не убьет, — размеренно продолжает он, начиная нарезать мясо на довольно толстые куски.       — Зато заразит.       — При контакте — вероятнее.       И как он еще не ходит одним из них? При контакте ему вероятнее. Сколько таких уверенных в себе полегло? Не счесть. Я сам пачками сжигал трупы товарищей, когда поначалу мы не до конца понимали, как распространяется болезнь.       — Ага. А завтра прострелю тебе башку, — тяну саркастично.       — Кто кому, малыш.       Мне кажется, он улыбается.       — Как тебя зовут?       — Не помнишь? — вопросом на вопрос отвечает так насмешливо, будто я должен знать каждого, кто остался жив на свете.       Первый раз в жизни его вижу.       — Хочешь, чтобы догадался? — в тон уточняю я.       — Зачем же, — хмыкает он. — Можешь звать меня «мой спаситель».       Он оборачивается и хитро смотрит на меня.       — Ладно, не сверкай так глазищами — я Том, — сдается он и склоняет голову набок, рассматривая меня несколько долгих секунд, словно изучая, а потом говорит: — Надо бы тебя дотащить до душевых и обработать раны.       Он замирает многозначительным взглядом прямо на моей голове.       Что Том обрабатывать собрался: плечо? Когда его нужно максимум правильно дернуть и поставить на место — есть у нас такой человечек в отряде: бывший врач. Он вмиг справится с проблемой, только нужно спуститься в часть, но прежде — принести с собой провизию, и меня сразу починят.       — Мне бы домой… — начинаю.       И как бы меня ни покидает причудливое ощущение, что я все-таки видел его раньше — такое мимолетное, — но до конца вспомнить не могу.       И рассматривая Тома, который уже повернулся к мясу и перевернул его, мне почему-то кажется, что он сейчас вздохнет и назовет меня малышом.       Так и происходит:       — Малыш, — он слышимо выдыхает, кидает через плечо тягуче-внимательный взгляд и тут же возвращается им обратно, чтобы перевернуть кусок мяса на другую сторону, — у тебя пробита голова. Предполагаю, что до того, как появился я, ты хорошенько приложился о какую-то железку и потерял сознание.       По загривку проходят мурашки — кажется, волоски встают дыбом, — и все тело покрывается липким потом. Еще мгновения назад я подозревал у него болезнь, а теперь не уверен даже насчет себя: если я действительно отрубился, когда долбанулся, то меня вполне себе могли облапать.       Тот момент, когда обнимашки могут стоить жизни, сука.       — Не боишься? — вырывается у меня, прежде чем успеваю подумать.       Том опять поворачивается и прищуривается.       — А чего мне бояться? — Бровь ползет вверх.       — Например, заражения? — возможно, немного истерично говорю я. — Я уже могу быть болен. Инкубационный период болезни — сколько? Тебе это известно, равно как и мне.       — Двое суток, — с равнодушием отвечает он.       — Именно.       — Вот и посмотрим, — по губам Тома проходит слегка сумасшедшая ухмылка. — А пока отдыхай. Раньше ты все равно отсюда не выберешься, иначе точно схлопнешься по дороге к драгоценным товарищам.       Устраиваюсь поудобнее на постели, всем видом показывая, что не готов продолжать разговор, а он и попыток не предпринимает — продолжает колдовать над завтраком. Очень плотным завтраком.       Рот наполняется слюной от одного только божественного запаха.       Казалось бы, мясо можно пожарить везде, но спустя время от начала всего пиздеца есть много «но». Электричества везде не так много: настолько, что нам с трудом хватает, чтобы обогреться и минимально осветить пространство вокруг.       Понятия не имею, как там дальше все регулируется. «Правительственные» что-то подают на улицы, но ощущение, что это пока. Да и если бы дело было в этом. Крысиные бега. Кто сюда станет завозить свежак? Его съели сразу, а потом принялись за заморозку. Сейчас вряд ли удастся найти телятину или толстый край, из которого получается прекрасный стейк — как сейчас, — но если бы удалось, то она сразу бы «улетела наверх».       Поэтому на мясо смотрю как на сокровище, а Том… он просто поддевает то и перекладывает на одноразовые тарелки, посыпает стейки крупной солью и накрывает их фольгой — чтоб дошло.       — Что насчет душа? — спрашивает он как-то слишком уж бодро, будто беспокоится, что еще немного и меня вырубит. — Койка тебя не зовет?       Все внимание вновь возвращается ко мне.       — Можно.       — В постель разрешено только чистым, — тянет Том и многозначительно усмехается.       Очень двусмысленно.       Я издаю странный звук между смешком и хмыканьем в ответ, но никак не комментирую, только чувствую, как на губах застывает довольная усмешка.       Любого здесь можно понять. Это я для всех с ебанцой из-за того, что сторонюсь людей и стараюсь не привязываться; что избегаю близости, хотя на адреналине трахаться хочется до дрожи, но не про меня история.       — Учту, если решу прыгнуть к тебе в койку.       — Когда, — поправляет Том. — Но в любом случае душ тебе не помешает, Поттер.       А вот слова заставляют напрячься: свое имя я ему не говорил, и уж тем более не назвал фамилии. Как-то отсуствует привычка представляться, когда не спрашивают.       Происходящее перестает быть шуткой: Том знает… знает меня.       Обещаю себе во всем разобраться немного позже, а пока он помогает мне подняться — боль прошивает плечо — и ловко начинает раздевать: на пол летит куртка, за ней снимается броник. Том на несколько секунд замирает, словно раздумывая, а потом стаскивает с меня штаны.       — Жаждешь увидеть меня голым? — пытаюсь скрыть неловкость за насмешкой.       — Чего я там не видел?       Действительно.       Дергаю плечом, заскрипев зубами, и покорно позволяю себя оттащить в душевые — действующие! — этажами ниже, которые, похоже, раньше предназначались для сотрудников, работающих в сутках. Но это так: предположение.       Все для людей. Не то что сейчас.       В своей голове звучу как дедуля: «А вот в наше время» Старость, сука.       Он толкает дверь в раздевалку. Здесь прохладнее — я с ног до головы покрываюсь пупырышками — или это контраст от жара тела Тома, к которому прижимаюсь?       Уже у одной из душевых он помогает окончательно раздеться и почти что впихивает меня под зависшую над головой лейку, выкручивая вентиль. Краем глаза отмечаю, что здесь стоят парфюмированный гель для душа и несколько шампуней премиальных марок. Прижимаюсь здоровым плечом к плитке, чтобы, если совсем уж станет херово, не свалиться, и открываю одну из бутылок — в нос ударяет уже знакомый запах свежести.       Немного выливаю на руку и пытаюсь промыть этот ежик на голове, который оказывается слипшимся от крови — Том оказался прав, когда сказал про пробитую голову. Видимо, поэтому так плющит.       Начинает щипать.       Он почему-то считает, как мне показалось, что я тороплюсь «под землю», но, признаюсь, спешить я не собираюсь: мне нужно время.       Рон… Возможно, он не выжил. Вероятнее, сейчас его кровь медленно начинает смешиваться с заразой — я не хочу видеть, как Уизли медленно умирает; как от него остается только разлагающееся тело, обладающее способностью шевелиться, и ничего — от моего приятеля.       Цинично — знаю. Но хоть как-то защищает психику.       Я заставляю себя верить, что он добрался, что его обработали и этого хватило, чтобы завтра не подохнуть, будучи расстрелянным своими же. Сколько раз я это видел? Сколько раз участвовал?       Сейчас, когда горячая вода бьет по телу и расслабляет мышцы, есть время подумать обо всем; немного выдохнуть. Перевести дух.       Пока меня не будет, для Рона все станет более чем понятным. Если вдруг что — не хочу видеть. В таком случае пусть для меня он просто не доберется до «дома».       Смываю остатки шампуня и пены, ощущая, как еще сильнее щиплет голову, но к подобным неудобствам быстро привыкаешь: не то время и не то место, чтобы нежничать.       — Я вернулся со шмотками для тебя, — раздается голос.       И тут же распахивается дверь, позволяя прохладе проникнуть в заполненную влажным паром душевую.       — Жив?       — Угу, — бурчу.       Том протягивает мне мягкое пушистое полотенце, которое пахнет не дешевым мылом, а кондиционером для белья.       Я начинаю вытираться, но не могу удержаться и не спросить:       — Ты где-то здесь стираешь вещи или относишь в химчистку?       Да, небольшой такой подкол.       — Химчистка? — его губы кривятся. — Конечно. Отдаю и через пару дней забираю: фуру обсасывают — лучший сервис.       Он явно включается в игру, и я смеюсь, а потом медленно пытаюсь выбраться из душевой, впервые за долгое время чувствуя себя чистым. По-настоящему.       Том вытаскивает меня за локоть здоровой руки и цепко наблюдает, чтобы я не отключился, пока вытираю тело и натягиваю одежду, притащенную им одежду. Плотная тяжелая футболка, обычные штаны — повезло, что мы почти одного размера — и боксеры.       — Дуем наверх? — уточняю, когда заканчиваю обратный «стриптиз».       Том кивает.       Возвращаемся в абсолютном молчании; в точно таком же я сажусь на кровать, а он достает небольшой чемоданчик и распахивает его.       Внутри бинты, разные обеззараживающие, нитки, несколько иголок, будто он собрался утку начинять, пара неизвестных мне препаратов, а остальное — по мелочи — знакомые средства: вроде анальгетиков и таблеток от тошноты. Ничего серьезного.       Том неторопливо обрабатывает рану на голове, заставляя меня то и дело морщиться и шипяще выдыхать сквозь зубы.       — Не дергайся, — вздыхает он в какой-то момент и чуть постукивает меня по плечу. — Его тоже нужно будет поправить. Я могу попробовать, но ныть все равно будет какое-то время — не так, конечно.       Соглашаюсь.       Позволяю ему закончить обработку, которая больше напоминает хренову медитацию: Том не торопится, а я стараюсь не издать ни звука, будто не хочу услышать одну из его насмешливых фраз. Отчего-то уверен, что они будут именно такими.       Когда он завершает свои манипуляции, то отпускает меня. Я даже успеваю забыть, о чем мы говорили, как он подбирается — ну прям хищник, выслеживающий жертву — и резко, но, похоже, правильно дергает за плечо — вспышка боли; то становится на место. Двигаться становится легче.       Вот бы так же легко было и с головой.       — Теперь завтрак, — сообщает он.       И как примерная хозяюшка начинает накрывать на стол; мы садимся за него — опять в безмолвии.       — Давно обосновался здесь? — прерываю я тишину, замечая, что Том успел переодеться, пока я плескался.       Все вокруг кричит о прошлом: настолько, что становится не по себе.       Том вскидывает тяжелый взгляд, смеряет меня им, но отвечает:       — Примерно в начале эпидемии.       Коротко и четко.       Что-то не сходится, но я не могу уловить что. И дело не в роскошной по текущим меркам жизни, а в чем-то ином. Даже предположить, что он пробыл полгода здесь, отстреливая желающих взять под контроль столь лакомый кусочек… Но как все вокруг продолжило работать так слаженно — не понимаю.       Покажите мне еще какое-нибудь место, где есть бесперебойная подача электричества и воды. Вероятно, что все они будут сосредоточены там, где правительственные шишки, поэтому можно ли доверять словам Тома о том, что он сам по себе; что одиночка?       Конечно, в этом мире мало кому можно доверять, кроме самого себя, но не все же люди лгут.       «Слишком уж он похож на того, кто недоговаривает», — приходит мысль.       И я вынужден согласиться.       Том вообще не слишком разговорчивый малый — клещами не вытянешь, что нужно — это я уже понял, — хотя на вопросы вроде бы отвечает.       Ожесточенно режу мясо и кладу в рот один небольшой кусочек и проглатываю, не жуя. Слишком вкусно. Слишком экзотично — непонятно, когда я еще поем подобное.       А когда-то я любил стейки средней прожарки, как и многое другое, что наверняка уже не попробую, потому что происходящее так просто не закончится — я не дурак и в глубине души понимаю, то прошлое не вернется, как и нормальность, о которой многие мечтают. У нас всех одна дорога, только у кого-то она наступит раньше, а у кого-то позже.       Мы успокаиваем себя… тешим надеждой, что все будет отлично: еще лучше, чем было, но хера с два так будет. Этот город похож на ловушку: огромный могильник, из которого нет выхода.       — Ты слишком пессимистично настроен. Не думал, что у тебя опустятся руки так скоро, — говорит Том, еще даже не приступив к еде.       Я что, говорил вслух?       Прищуриваюсь.       — Отсюда есть путь.       — На кладбище если только.       — Об этом я и говорю: на тебя не похоже.       — Да откуда ты знаешь, что на меня похоже, — начинаю заводиться, — а что нет.       Том молчит, зыркая на меня своими льдистыми голубыми глазами — видимо, сказать нечего. Он ни хера обо мне не знает, как бы ни пытался убедить в обратном.       Ожесточенно начинаю жевать свой ужинозавтрак в могильной тишине, а этот мудила делает вид, что ничего особенного не сказал. Такой спокойный и неторопливый в своих движениях, что хочется крикнуть: "Зомби у окна!" И съездить по морде.       — Иногда тебе кажется, что выбора нет, но выбор есть всегда — человек либо не хочет это видеть, либо считает, что слишком «сложна», — он особенно выделяет последнее слово, а в его словах слышится превосходство. — Вы все ищете легкие пути, вот только жизнь устроена иначе и при любом раскладе за нее приходится бороться.       — Сказал мне… кто?       — И кто же я? — Том кривится. — Давай сыграем в игру, Поттер?       Приподнимаю бровь, не понимая, куда тот клонит.       — Чего?..       — В игру «кем ты был до того, как это все началось». Ты ведь не представляешь, кто я, но, подозреваю, очень хочешь узнать. Прошу, — насмешливо приглашает он.       Кажется, еще мгновение — и он разведет руки в стороны. Мол, давай же.       а мне зубы заговаривают, чтобы не схлопотать — понимаю это, но почему-то включаюсь в игру.       — Какой-нибудь богатей, который сидел дома и ни хрена не делал?       — Не угадал — попробуй еще раз.       — Чинуша?       — Холодно.       Брешет. Откуда все это? И ладно бы всякая дребедень для комфорта, но оружие — ни у кого из нас и близко не наблюдается ничего подобного.       — И кто же ты?       — Ленишься, Поттер, — довольно тянет Том. — Значит, это останется загадкой, которую тебе предстоит отгадать.       И он показательно теряет ко мне интерес, всем своим холеным видом демонстрируя, что его больше интересует остывшее блюдо, чем текущий разговор.       Я заканчиваю есть и поднимаюсь, чувствуя тошноту, но добираюсь до постели и заваливаюсь на нее.       — Хоть покрывало сними, — произносит Том, скидывая одноразовые тарелки в пакет.       Приборы же откладывает в сторону.       Я закатываю глаза от этой педантичности и все-таки достаю из-под себя плед, только потом откидываясь на подушку.       — Ночью выйду — достану тебе лекарства: какие-нибудь седативные и транквилизаторы. Поговорю со знакомым врачом.       — Со мной все нормально.       — У тебя сотрясение, похоже, средней тяжести — нужно медикаментозное лечение, иначе остатки мозгов растеряешь.       Последние слова Том произносит, явно подкалывая.       «Может, ты был врачом?» — едва не уточняю язвительно. Молчу и его игнорирую.       Тем временем он снимает «домашнюю» одежду и ложится на свободную сторону кровати, накинув на себя одеяло. Проделываю то же самое и понимаю, насколько оно легкое по весу.       Казалось бы, столько впечатлений, а я не могу уснуть — с трудом верчусь и гоняю в голове мысли, как шарик для пинг-понга по столу: туда-сюда.       Так кто же этот Том? Откуда меня знает? Когда мы встречались?       Ни хрена непонятно.       Кажется, он издевается, но такой заботушка, что аж зубы сводит: помыл, накормил и спать уложил — так проснусь, а время отрабатывать. Не жизнь, а малина. Не бойфренд — мечта.       Хмыкаю.       И прислушиваюсь к его размеренному спокойному дыханию — он, похоже, отрубился за минуты. И не боится же, что, может, я буйный и не особо благодарный — раз, и остался от него хладный труп.       Кое-как поворачиваюсь и натыкаюсь взглядом на шею: где в районе шестого-седьмого позвонка набита татуировка «TR-07».       Какой-то шифр.       Я протягиваю руку, морщусь, но, очерчивая буквы, провожу пальцами по коже. Она теплая и тут же покрывается мурашками — чувствительная. Том поводит плечом во сне и натягивает одеяло почти что до подбородка.       Это вызывает какое-то непривычное чувство ностальгии.       — Спи, Поттер, — ворчливо, но очень сонно говорит он, и через секунду я вновь слышу размеренное дыхание.       Мне бы такую нервную систему.       Через силу закрываю глаза в попытке уснуть. Тщетно.