HJP-01

      Запах кофе. Горький и по ощущению очень крепкий.       Помешиваю напиток, как только тот начинает закипать и шапка из мелко молотых зерен поднимается в турке, когда ощущаю прикосновение: руки обвиваются вокруг талии, а горячее тело прижимается к спине.       — Доброе утро, малыш.       Удостаиваюсь нежного поцелуя куда-то в шею и пытаюсь уйти от прикосновения, стоит ощутить щекотку.       — Отпусти, — хмыкаю, предприняв еще одну попытку выкрутиться.       Когда все-таки убеждаюсь, что кофе не «сделает ноги», пока я занят кое-чем поинтереснее, поворачиваюсь и смотрю прямо в светлые насмешливые глаза.       Том.       — Почему не в кофемашине? — он притягивает меня к себе и касается губами уголка губ.       — Так насыщеннее и как-то привычнее, — заявляю в ответ и возвращаю поцелуй.       Влажный, жадный: тот, от которого вспыхивает тяжесть внизу живота. Ловлю его язык губами и посасываю — затем врываюсь в рот своим и трахаю его.       Знакомый вкус ментоловой зубной пасты — его любимой; ладони ложатся на мой зад и сжимают через ткань домашних штанов, будто в попытке развести ягодицы в стороны.       — Может, вернемся в постель? — предлагаю, разрывая поцелуй, и касаюсь линии челюсти губами.       — Это у тебя выходной — меня же ждет полноценный рабочий день.       — Первый за две недели, — подтверждаю и бурчу: — Блядская подготовка.       Том морщится и проводит пальцами по своей идеальной прическе.       — Постараюсь приехать пораньше… — начинает обещать он.       Пиздеж.       — К полуночи? — перебиваю смешливо.       — Что ты. В одиннадцать пятьдесят пять буду как штык, — совсем уж театрально заявляет он, протягивает за меня руку, забирая турку, и идет к столу.       Смеюсь и иду следом. Ранее я уже успел поставить две кружки и небольшой завтрак: несколько видов сэндвичей для меня и классический английский завтрак — для него.       Том поровну разливает кофе по кружкам, тем временем я подхожу и обнимаю его сзади — меняемся местами.       Обвиваю руками тело и трусь носом о шею.       — Не приставай. Быстро позавтракаю и нужно собираться: через двадцать минут приедет водитель.       Том подхватывает кружки, одну из которых вручает мне, а из второй тут же делает глоток. Морщится:       — Что за гадость?       — Вчера купил по дороге домой в Fortnum & Mason: захотелось попробовать с легкой кислинкой, — рассказываю я.       Так растягиваю время и наслаждаюсь каждым мгновением, на автомате пытаясь уловить ноты его нового парфюма — Том всегда пользуется им сразу после утреннего душа.       — Добавь сливки, как любишь, — взгляд падает на металлическую поверхность.       — Спасибо за совет, дорогуша, — как бы я выжил без него, — цокает он и дотягивается до молочника, в который я бухнул сливок еще минут десять назад.       — Обращайся.       Но, несмотря на показушное недовольство, Том не предпринимает даже минимальной попытки вывернуться и съебнуть из объятий.       — Не успеем потрахаться? — спрашиваю, хотя и так знаю ответ.       — Не-а. Позавтракать бы успеть.       — Тебе пожрать дороже, чем я.       — Не чем ты, а чем твой непомерный сексуальный аппетит, — усмехается Том, потягивая кофе. — Дождись вечера.       Собираюсь ответить, но вдруг слева что-то падает и гремит, почти что сбивая с ног. Хорошо, что я лежу.       Стоп… Я же стою? Стоял…       Картинка расплывается, и я резко распахиваю глаза, рывком поднимаясь с постели, — головокружение становится сильнее — хотя, казалось бы, куда уж больше?       Том стоит ко мне спиной и варит кофе — вот откуда запах.       Сон.       Всего лишь странный сон, порожденный воспаленной головушкой: разбитой и многострадальной. Той, что и выдала этот бред.       Том снимает турку с огня и наливает напиток тем же неторопливым жестом, как и в моем сне — удивительно, но все льют кофе по-разному: кто-то поспешно, а кто-то неторопливо, небольшой струйкой, будто собираясь добавлять вспененное молоко и вырисовывать им картинки.       Я втягиваю запах, который не чувствовал месяцами.       — И мне, — произношу хриплым ото сна голосом, приподнимаюсь на постели и даже потягиваюсь.       — Тебе могу заварить Эрл Грей, — отвечает он.       Солнце начинает опускаться и совсем скоро пропадет за горизонтом — в комнате постепенно темнеет. В который раз убеждаюсь, что без людей, ушедших под землю, закаты стали красивее.       Планета словно сама решила очиститься, хотя я и считаю, что вся эта байда с эпидемией — искусственная. Мне одно время даже казалось, что вирус специально распылили в воздухе, но потом эта идея ушла сама собой, оставив только ту версию событий, где существовал нулевой пациент.       — Может, я хочу кофе.       — Его не рекомендуется пить при сотрясениях, — отвечает Том занудным тоном старого терапевта и подходит к холодильнику, выуживая пачку молока.       Что, если это все один большой сон? Как в каком-нибудь фильме, когда главному герою кажется, что он проснулся, а на самом деле просто перешел в другой сон?       Подобное не может быть реальностью.       — И откуда у тебя все это добро? — чуть ли не обвинительно спрашиваю.       — Что именно?       — Кофе, молоко, Эрл Грей…       Том поворачивается, прижавшись к столешнице и чуть облокотившись на нее, — в руках у него чашка, а не одноразовый стаканчик, и он отпивает из нее, явно растягивая паузу.       — Я умею доставать то что нужно. Кстати, весьма полезный навык при теперешних условиях… жизни, хочу тебе сказать, — самодовольно заявляет он.       И продолжает пить кофе.       — Значит, и лекарства также найдешь? — вспоминаю я наш разговор еще утром, перед тем, как мы легли спать. — Мне уже лучше.       Не сахарный — не растаю.       — И все же советую провести несколько дней в постели, прежде чем вновь влипнуть в какую-нибудь сомнительную историю.       Впору оскорбиться.       Когда это я влипал в истории?       «Всегда», — подсказывает внутренний голос, который тут же затыкается: не дело поддерживать «вражескую» сторону.       — Ну-ну, — хмыкаю, будто совершенно с ним не согласен, и откидываюсь на подушку, чуть ли не застонав от удовольствия.       — А то, что не удается найти, всегда можно обменять, — возвращается он к предыдущей теме.       Ну прям «Я не договорил!».       Мелькает мысль, что это так подходит его характеру, но я ничего о нем не знаю, кроме самого банального: Том — явный ценитель красивой жизни, элитного парфюма и кофе с молоком.       Что еще?       А больше ни хрена.       Я даже не отгадал его профессию.       Несмотря на это, от него исходит какое-то родное тепло, что тоже объяснимо: иногда кажется, что мы знаем человека, чем-то напоминающего нам нас самих, а дальше воображение воссоздает картинку, наделяя образ характерными чертами. Чистая психология.       Поэтому так часто и обманываемся, после убиваясь фразами: «Я ведь верил, что знал его». А это последнее, что сейчас нужно.       Еще одно чувство отправляется глубоко «в жопу».       — Пока тебя не будет, пошарюсь здесь, — предупреждаю, будто рассчитывая получить карт-бланш на свои действия.       Он прищуривается, но без недовольства, а скорее с безразличным видом.       — Не боишься, что наша история превратится в сказку про Синюю Бороду?       — Я не из пугливых.       Очевидно. Пугливые или все сдохли, или засели глубоко под землей, или перестали таковыми быть.       — Что ж, попробуй, — Том отставляет кружку.       Я замечаю на ней надпись «Crucio», которая тоже выглядит знакомой, будто ускользающий конец сна — ты хватаешься за него, но не можешь вернуться к началу.       — Все равно не найдешь ничего нового для себя, — заключает он.       И усмехается будто бы даже немного злорадно; я моргаю, и его лицо вновь становится абсолютно равнодушным.       — Лучше спи, мышонок.       Мышонок?       Я, признаться, даже не знаю, что на это сказать. Он сейчас меня так попытался заткнуть или сравнил с триокой?       Я тогда, несомненно, похож: клац зубами — и половины головы нет. Поэтому хоть отстреливай.       Том подходит к небольшому комоду, параллельно включая свет, и достает оттуда бронежилет, надевая на себя, затем накидывает мотоциклетную куртку — более прочную на вид, но она и должна быть такой, — а потом вытаскивает из кармана ключ и подходит к двери, которую я не приметил: та сливается со светлым цветом стены.       Он поворачивает ключ и через мгновение исчезает внутри помещения. Стоит мне только подумать, чтобы подняться и глянуть, что там спрятано, как Том выходит с L129 A1 в руках. Дверь закрывается так же быстро, как и открылась.       Так вот куда исчезло вчера все оружие.       Кстати… а где, собственно, мое?       Наверное, там же, где и вещи.       А вот об автомате стоит подумать — не дело разбрасываться оружием при его дефиците.       — Патроны не забыл?       — Беспокоишься, что помру, и останешься один? — с улыбкой спрашивает Том. — Еды тут хватит на месяц — не пропадешь.       — Обмен.       Здесь патроны всегда в обиходе. Всегда и везде.       — А, ты про это… Разберусь.       Том откладывает винтовку — к ней у меня пиздецки до хрена вопросов — и достает крупный шприц, больше напоминающий нечто футуристическое. Он прижимает тот к коже обнаженного запястья, тут же явно выплескивая содержимое в кровь, потому что жидкость, видимая через своего рода «окно», постепенно уменьшается.       — Что это? — не сдерживаюсь я.       — Шприц.       — Содержимое — что в шприце? — поясняю как идиоту.       — Всего лишь, — тянет Том, — одна подпольная разработка, которая как раз и позволяет не задыхаться в маске.       Одаривает меня зубастой ухмылкой, возвращает оружие в руки и на прощание говорит, даже не дав рта раскрыть:       — Не шали тут без меня.       Он уходит, оставив меня в гордом одиночестве и со жгучим желанием облазить каждый угол и узнать о нем все, хоть и подозреваю, что от самого важного — той комнаты — меня отсекли, бросив наедине с холодильником.       Да уж: такой любви к еде у меня не наблюдается.       Я в последнее время вообще не представляю, к чему у меня возникает это чувство — многое словно выжгли изнутри, — но когда-то я любил комфорт. Не в той мере, как Том, конечно.        К хорошему быстро привыкаешь, как и очень медленно отвыкаешь, хотя все возможно — нужно только время.       Я пытаюсь подняться и опять ощущаю сильнейшее головокружение, которое идет за ручку с тошнотой — меня чуть ли не выворачивает на пол.       Через силу перебарываю реакцию организма; не тороплюсь, но обхожу комнату, заглянув везде и не обнаружив ничего интересного. Вещи, вещи и еще раз вещи — они повсюду.       Открываю верхний ящик комода, и там тоже полупусто: несколько пультов непонятно от чего — это еще предстоит узнать, — пара дисков с музыкой, что по уровню прогресса безумно контрастирует с непонятным шприцем, какие-то мелочи, вроде ключей от неизвестных дверей… В следующем — ничего. А в третьем — вещи для более теплого сезона. Видимо, те, что не поместились на вешалке.       Сую свой нос везде, но ничего интересного не обнаруживаю: здесь какие-то мелочи для дома и обычной повседневной жизни, которых лишены люди под землей. Все вокруг напоминает привычную небольшую студию, если бы не экраны и аппаратура. Все-таки ставлю воду и нахожу заварку и небольшой заварник, предназначенный для одного.       Теперь осталось раздобыть воду, пригодную для питья.       На секунду писк врывается в сознание. И… пропадает, словно его и не было.       Наткнувшись взглядом на большую бутыль с чистой водой, мне кажется, что еще мгновение назад ее там не было, но я же не совсем сумасшедший. Или… Нет. Может, немного отбитый на голову, но не поехавший. Точно. Зрение меня еще никогда не обманывало.        Набираю воду в чайник и, включив в розетку, ставлю его — индикатор загорается синим. Насыпаю чаинки и смотрю на них как на что-то нереальное.       Вот так и начинаешь радоваться совершенно обыденным некогда вещам.       Мысль ускользает и возвращается к пультам. Я должен чувствовать себя неловко — какой нормальный человек полезет шарить по чужому жилищу, обыскивая то? Но, во-первых, какая жизнь, такие и нравы — вор уже и не вор, — а во-вторых, Том пиздецки интригует.       Пара шагов.       Вновь распахнутый комод.       Пульты.       Дрожащими пальцами нажимаю на кнопки включения — зажигаются экраны.       Как все просто. Я бы мог и догадаться, от чего они, но почему-то настолько банальная мысль не пришла в голову сразу.       Смотрю на мониторы и не могу отвести взгляд, пораженный как ребенок, впервые увидевший что-то непривычное, но желаемое. Камеры — их тысячи.       Насколько мне известно, до всего произошедшего в Лондоне было рекордное количество: больше четырехсот тысяч. Считай, по камере на каждом углу. И все они сейчас здесь. Это прям гребаное Зазеркалье.       Какие-то из них выведены — наверняка Томом — в приоритетные. Они просматривают текущую точку и то, что вокруг: близлежащие улицы, основные места скоплений людей и точки бункеров.       Сука.       Да он следит за всеми, как Большой Брат.       Как это возможно, чтобы в руках одного человека — не военной полиции — было сосредоточено практически все? Это даже нереально? Какая-то измененная реальность.       Может, я вообще сейчас лежу где-нибудь у нас в лазарете под наркотическим обезболивающим и вижу розовые мечты?       Вероятно, что так.       Теперь происходящее еще больше кажется сном, однако если это все же не грезы, то кто такой Том — вероятно, лучше и вовсе не угадывать. Так сказать, не лезть не в свое дело, а убираться, пока есть такой шанс.       Валить отсюда, и точка. К черту лекарства. К черту удобства. К черту все.       Я пытаюсь найти свои вещи, а потом забиваю и накидываю одну из чужих курток, пахнущую им; затем пытаюсь обнаружить хоть намек на мой доисторический, в сравнении с оружием Тома, набор настоящего разведчика: пушка, патроны и ни грамма совести.       Про совесть — шутка.       Рюкзак я вообще где-то просрал, а за это по голове не погладят, но нужно придерживаться старого плана — отдохнули и хватит. Отлежаться я успею в наших менее приветливых, но более надежных лазаретах. Койку для меня найдут. Может, даже бульоном напоят…       Мозг на этой мысли решает соблазнить воспоминанием о шикарном стейке, которым я ужинал вчера — сегодня, — перед сном. Как-то поменялись у меня день с ночью местами.       Щелчок.       Мой вшивенький автомат обнаруживается у стены за его развешанными шмотками. И в нем даже оказываются патроны, хотя я уж думал, что магазин абсолютно пуст.       Что-то ни хрена не понимаю: не Том же его наполнил под завязку. Я даже не очень хорошо помню, забирал ли оружие с собой с места стычки с зомбаками, но раз здесь — значит, машинально сгреб.       Подхватываю его. Больше из своего ничего не нахожу — обувь тоже заимствую у него — и спускаюсь так, как есть, забив и на чай, и на завтрак.       Плохо, конечно, что маски нет, но думаю, за раз не сдохну — особенно в это время. Нужно только не шуметь. Уже случалось, что посреди вылазки фильтр ломался.       С трудом доползаю до двери и обнаруживаю, что эту падлу никак не открыть. Я нажимаю на кнопки, пытаюсь толкнуть, потом снова давлю клавиши. В мыслях перебираю комбинации — код, — и долго удерживаю огромную — открывания двери.       Чёрта с два.       Вот теперь чувствую себя еще большим дебилом, который попался в клетку — мышонком. Еще бы. Он это верно подметил, даже, можно сказать, намекнул, а я не услышал, потому что витал в облаках.       Смачно выругиваюсь.       И топаю к лифту, который призывно мигает стрелкой, когда подъезжает, словно издеваясь надо мной. Поднимаюсь и возвращаюсь в комнату, разложив все на места, тем самым стирая следы неудавшегося побега.       Отложить панику.       Что со мной может случится, что будет хуже быть съеденным кучей трупаков?       Даже выпиваю чай, раз так сложилось, и корю себя, что настолько слаб, что не решился забить на «блага цивилизации», раз подвернулась возможность. Что ж, я пересек уже много граней.       Остались, несомненно, те, что еще не были пройдены, но мне хочется надеяться, что никогда и не подойду к ним: не узнаю, каково это.        Я развлекаю себя тем, что рассматриваю экраны. Несколько раз даже замечаю наших в городе — они, похоже, отправились меня искать, раз покинули бункеры. Возможно, мне просто хочется в это верить: в то, что я кому-то важен.       Отвлекаюсь.       Картинка-то хороша: прекрасная аппаратура с ночным видением — красота. Я бы не отказался от подобного оснащения для нас, жаль никто не предлагает. Если сравнивать, внизу не наблюдается ничего подобного: ни «свежей» еды, ни оружия, ни камер — выживаем как можем. Еще и холод подземных бункеров, переходов и туннелей старается нас подкосить. А у него тут даже кондей работает: гоняет тепло.       Мне становится настолько жарко, что стягиваю с себя даже футболку и остаюсь в одних штанах с носками. В таком виде вытягиваюсь на постели и постепенно проваливаюсь в сон, не выключив экраны. Они шумят на фоне — не все беззвучные, — то и дело какофонией звуков врываясь в сон.       Не знаю, сколько я так продрых, чувствуя лишь слабую ноющую боль в плече, которую старался ранее игнорировать, но что ушло, так это тошнота — может, из-за закрытых глаз… Верно говорят: сон лечит. Вроде как.       Резко выныриваю из липкого сна, подробностей которого не помню, когда раздается очередь автомата будто бы с двух сторон: стреляют и тут, и там.       Сонно проморгавшись, упираюсь взглядом в экран, где около радиовышки скопились зомбаки и Том отстреливается от них, пробираясь к выходу и ловко укладывая тела одно за другим.       Подскакиваю, подхожу, выбираю камеру, приближаю...       Выстрел прямо в голову. Тот, что заставляет хрупкую башку мертвяка разлететься на куски.       Еще один.       Слежу, вращая камеру.       Зомбаки скалятся и мерзко рычат, начиная наступать, но он не тушуется: стреляет четко по целям, как в тире. Часть искалеченного тела отлетает в сторону, выглядя каким-то скукоженным, что ли, с этими своими сложенными ручонками, больше напоминающими лапы, и посеревшей кожей, слезающей лоскутами. Том на это, похоже, не обращает внимания.       За ним приятно наблюдать, хоть меня и посещает мысль оставить пульт вместе со своей ролью зрителя боевика и рвануть к нему на помощь — останавливает лишь то, что «клетка» захлопнута.       По пути расстреляв оставшихся, даже чуть в отдалении от него — не поспевших за юркой целью, — Том добирается до двери и вводит код.       И опять же мне кажется, что что-то не так.       Что-то не сходится.       Ощущение какой-то легкости для него не покидает. Да. Именно.       Том поднимается спустя минут пять — не больше — и усталым движением скидывает с себя куртку, а за ней и броник. Вещи начинают раскладываться по местам, а я цепко слежу за каждым движением, пока Том следует своему привычному ритуалу — мне так кажется: что он всегда делает все одинаково.       — Соскучился?       — Вижу, ты без медикаментов.       Понимаю, что звучит не очень для того, кого спасли, одели, накормили, спать уложили — позаботились, в общем, — но не могу удержаться от намека на то, что хвастовство в новом мире не имеет смысла. Что-то делать — не мешки ворочать.       Том смеряет меня хмурым взглядом, а потом возвращается к своей куртке, опускает руку в карман и кидает на постель несколько пачек.       — Тебе стоит больше доверять мне, малыш.       Чувствую себя последним мудаком.       — Пойдем в душ? Горячая вода — готов проторчать там до утра, — Том и звучит устало. — Потом приготовлю тебе подходящую еду... — он делает паузу, глянув на экраны, словно проверяя не появилась ли новая орда. — Только заберу продукты от байка. Самочувствие как?       Смотрю туда же и на него.       — Не сдох. И признаков заражения тоже вроде нет.       — Оптимистично, — усмехается Том вымученно. — Не хочется сейчас говорить штампами, но... я же говорил.       Он наливает мне воды из той самой бутылки и приносит стакан в постель, куда я успел юркнуть, делая вид, что не был свидетелем шоу внизу, пока он поднимался.       — Выпей все препараты по таблетке, а утром повторишь.       Том дожидается, пока я рассмотрю каждый и изучу инструкции, то и дело закатывая глаза, а потом, когда проглатываю лекарства, говорит:       — Вернусь минут через десять — не теряй.       И уходит, заставляя меня следить за ним через мониторы. Я минут на пять теряю его из виду, но потом Том мелькает снова, заставив меня изрядно понервничать — даже подумать не мог, что был так напряжен, пока деревянные мышцы не расслабляются.       У него в руках небольшой пакет: плотный на вид такой, как в супермаркетах, видимо, оттуда тот и стащил. С ним он спокойно обходит расстрелянные трупы — будто прогулочным шагом с работы идет.       Выглядит... мило. Добытчик такой.       Я едва сдерживаю усмешку, когда Том входит — как был в футболке, так и пошел, — ставя пакет на столешницу, и только тогда переводит взгляд на меня.       — Готов к процедурам?       Киваю.       Незамысловатый ритуал прошлого дня повторяется, только вода льется в двух душевых. В этот раз я выбираюсь сам и даже успеваю одеться, благоухая одним из его гелей — другой он забрал в соседнюю кабину, — а потом жду какое-то время, прежде чем заглянуть к нему.       — Ты нормально?       Свой интерес мысленно объясняю всякой чушью. А вдруг сознание потерял? Или просто окочурился, все-таки оказавшись зараженным? И плевать, что симптомов не наблюдалось.       — Угу, — вздыхает он.       Том стоит под водой, лбом прижимаясь к кафелю, но стоит ему понять, что я это вижу, как он выпрямляется и одаривает меня сдержанной улыбкой.       — Пять минут, и иду.       Захлопываю дверь кабинки, подхожу к стене и облокачиваюсь на прохладный, даже холодный, кафель.       Так и стоим, пока Том не выходит из душевой и не принимает полотенце, которое я ему подаю. Он касается тыльной стороны моей руки, мягко проведя по ней: так, будто это в порядке вещей между нами.       — Что дальше? — вырывается прежде, чем я успеваю подумать.       — Дальше? — Том хмурится, отчего поджимаются губы и появляются мимические морщины. — Поваляешься пару дней в постели, почитаешь книжку — я тебе принес, — и решим, что дальше, — заканчивает он вытираться.       Решим?       Да, подозреваю, что сейчас хомячка откармливают, а затем заставят бегать в колесе… Или мышонка, как он меня назвал. Что ж я так зацепился-то за это слово?       — Книгу? — вдруг подмечаю очередную странность.       — Ну да. Мне показалось, что ты любишь читать, — делится он, пока мы поднимаемся с нашими мыльно-рыльными принадлежностями наверх. — Подумал, что ты заскучаешь — будешь страдать херней и накручивать себя.       Так я уже.       И могу в этом признаться хотя бы самому себе.       — А что за книга?       В нашем отряде нет книг и даже журналов. Нет фактически ни хрена: ни лекарств, ни нормальной еды, ни горячей воды, но там я чувствую себя на своем месте, а здесь… будто я сбежал от проблем, которые вместо меня теперь должен решать другой человек.       Морщусь.       — «Зомби. Руководство по выживанию», Брукса, конечно.       С его губ не сходит улыбка.       Я чуть задеваю его плечо своим, потом нахожу обещанное и устраиваюсь с книгой в постели, пока он что-то готовит в своих котелках. Весь вечер — на самом деле время приближается к рассвету — больше похож на семейные посиделки.       Я цепляюсь за строчку, говорящую о вероятности выживания во время зомби-апокалипсиса, когда в голове всплывает почти не связанный вопрос — он-то и срывается с языка:       — Твоя семья еще жива?       Том с прищуром оборачивается на меня.       — Жива, — обходится он коротким ответом будто нехотя.       — И где она?       — Там, где предпочла быть, — его голос становится неторопливо-размеренным, словно он рассказывает о какой-то неважной ерунде, не имеющей никакого значения.       — И ты не пробовал как-то воссоединиться с ними? Уговорить их быть рядом или самому к ним отправиться?..       — Это их решение, — отрезает он и всем видом показывает, что ставит точку в разговоре, переключаясь специально на другую тему: — Сегодня у нас киноа, спаржа и птица на ужин — то, что нужно организму для восстановления: витамин B.       Спаржа?.. Спаржа, мать его?       Я уже молчу про киноа.       — Завтра будут бобовые? — шутливо предполагаю.       — Или печень.       Это уже вдохновляет меньше, но дареному коню в зубы не заглядывают, как говорится, хотя к субпродуктам, насколько они бы полезны ни были, я более чем равнодушен, но привык есть все, иначе можно сдохнуть от голода. Особенно внизу.       — Или морепродукты, — добавляет Том.       — Нет, ты реально волшебник, что ли?       Какие морепродукты в этом месте? Сейчас? Они или стухли, или отрастили тентакли и сами уже кого сожрали.       «Такие же, как медикаменты и хорошее оружие, стейки и киноа», — подсказывает вовремя внутренний голос.       Уже не удивляюсь. А стоит.       — Твоя фантазия, — хмыкает он нагловато тем временем.       Показательно закатываю глаза, мол, знаем мы эту фантазию, а потом перебираюсь за стол и подхватываю приборы, стоит Тому поставить еду на стол, а дальше снова едим в молчании. Оно кажется комфортным.       — Как тебе удалось все это достать? — повторяю, наверное, как попугай для него.       — Я же тебе сказал, — он дергает уголками губ. — Обменял то, что было у меня, на то, что нужно тебе. Не поверишь, сколько люди готовы отдать за дозу препарата, который позволит ходить без маски...       Том замолкает и почти что утыкается в тарелку, нарезая все так аккуратно, будто сидит не в моей компании, а где-нибудь на приеме у королевы.       — Мне иногда кажется, что ты дымка… дымка иллюзии, и я не успею моргнуть, как ты развеешься, — шепчу на грани слышимости.       И куда подевалась моя рациональная циничность? Была вытеснена хорошей едой и надлежащим уходом?       — Поэтично, малыш, но ты лучше ешь. Пока не остыло.       Том хочет еще что-то добавить — это заметно по лицу, — но передумывает.       Интересно, почему? Интересно, что?       Некоторое время жую, пока не вспоминаю, что хотел спросить у него еще утром, и тут же предпринимаю эту попытку:       — Твоя татуировка…       — Просто татуировка, — обрывает он меня. — Поттер, я тут чуть устал и предпочел, чтобы ты доел, лег в постель и желательно не придушил меня подушкой, пока я наслаждаюсь сном.       — Это не я сказал, — усмехаюсь, но начинаю активнее двигать челюстями, вызвав со стороны кровожадную усмешку. — Мне стоит бояться?       — Тебе решать, малыш.       Ну не сука ли?