HJP-01

      — Быстрее, — подгоняет Гермиона, скидывая вещи в огромный чемодан.       Все, что, по ее мнению, может понадобиться в столь непростой период.       Интересно, это какой?       Я же сижу в кресле и наблюдаю за этим, с позволения сказать, занимательным действом.       — Ты почему еще здесь? Собирайся, Гарри: нужно уехать из города сегодня, пока дороги не перекрыли.       — У тебя истерика.       Кто и зачем должен перекрыть дороги?       Для меня это паника на пустом месте: та, что появляется, когда кто-то где-то что-то сказал, и это разнеслось по городу, собрав еще тонну предположений и домыслов.       Гермиона кидает на меня долгий взгляд, который я могу расшифровать разве что как «ты не прав, дорогой, — пошевеливай ягодицами», но с места не двигаюсь.       — Это всего лишь несколько палаток, в которых берут анализы, — ничего серьезного.       Она предельно собрана и так же сосредоточена: предельно.       Палатки возникли несколько недель назад по всему городу; в них брали анализы у тех, кто чувствует признаки заболевания. Какой-то кипишь с эпидемией, одним словом, но сколько их было? Даже в последнее время то свиной грипп, то — птичий.       Пробирки. Пробирки. Пробирки.       Когда-нибудь все это закончится, я уверен. Так-то большинство в порядке вроде, а ужасов развели, словно вымирание на носу… А то, что утром анализы обязали сдавать всех, сущая глупость: подошел, пара минут — и гуляй себе на здоровье. То есть топай себе на работу или учебу и продолжай делать то, что должен.       С введением пунктов сбора жизнь слегка изменилась, но не настолько, чтобы отчаянно скидывать вещи в чемоданы, будто наступил конец света.       Чего Гермиона так всполошилась?       — Гарри Джеймс Поттер, иди в комнату, собери все, что может потребоваться на первое время, а потом посади свою задницу в машину. Мы уезжаем, — произносит она, выделяя интонацией каждое слово.       Б-р-р.       — Звучишь, как злобная старшая сестра, которой у меня никогда не было.       — Потому что ты мне дорог и я не хочу тебя потерять.       Ну вот. Она уже прощается со мной так, словно я при смерти.       Задумываюсь о том, как мы с ней вообще съехались, потому что, хоть убей, не помню момента, как переехал сюда: в квартиру, которую ей, к слову, оплачивала юридическая компания — место, где Гермиона работала.       Кстати, о работе…       — А что с твоим делом о финансовых махинациях? — спрашиваю с показным интересом, пытаясь вернуть ее на путь истинный.       Сам я понимаю, что она, похоже, ищет повод, чтобы отдохнуть от рабочей рутины, но, зная Гермиону, уверен: потом будет жалеть, что уехала, и причитать еще неделю.       Мне же выслушивать это ее «зачем я вообще так поступила?» или «почему ты меня не остановил?» вообще не всралось.       — Да не будет больше никакой работы, как ты этого не понимаешь?!       Что-то не удается пока…       Кто ее так напугал?       — Ты накручиваешь себя, — возражаю. — Подумаешь, возьмут у нас несколько проб и пинком отправят по рабочим местам: пахать на благо работодателя, — усмехаюсь.       Я действительно так думаю.       Кто захочет из-за парочки анализов и нескольких смертей, типичных для всякой болезни, будь то обычный грипп, терять кадры?       Она кидает в чемодан косметичку, в которой через сетку видны средства — мыло, шампунь, гель, паста и прочие принадлежности, — вздыхает и выпрямляется, разминая спину.       — Правильно я понимаю: ты остаешься? — раздраженно уточняет Гермиона.       Но с каким-то принятием, что ли. Обреченностью.       Похоже, она смирилась, что я не сдвинусь с этого места никуда: максимум в сторону компьютера или телевизора, где включу «Нетфликс» и посмотрю, что интересного вышло. И ужин в доставке закажу — куда ж без него?       — Ага. Завтра в офис к семи утра — чертова сдача отчета, — спокойно отвечаю ей.       И мне стоит лечь раньше полуночи.       А что она предлагает?       Собраться, как два идиота, и уехать из города, а на половине пути развернуться, потому что телефоны начнут разрываться от звонков, и в итоге оказаться на рабочем месте уставшими, злыми и с пачкой выговоров и штрафов в кармане. Прям картина под названием «Два дебила — это сила».       Прекрасная перспективка.       Не поеду никуда.       Она пожимает плечами, отворачивается и начинает потрошить шкаф, вытаскивая из недр самое практичное на вид. Туда не отправляются кружевные трусы и тому подобное чудо, а только все теплое и почему-то темное. Хотя я не знаю, есть ли вообще у Гермионы сексуальные сокровища: по ее вещам я как-то не лазил, да и интереса особого не возникало.       — Как знаешь. Имей в виду: возвращаться я не собираюсь.       Вздыхаю.       Если она все-таки не вернется через пару дней, обосновавшись в каком-нибудь теплом местечке, то нужно будет думать о поиске нового жилья и все-таки паковать вещи — только найти бы еще что-нибудь настолько же близкое к работе…       Я дожидаюсь, пока Гермиона закончит собирать первый чемодан. Потом она, конечно, еще скидывает всякую херню во второй — поменьше. По мелочи. Только закрыв их, натягивает поверх домашней футболки свитер и остается в странных штанах в облипку — в душе не знаю, как они правильно называются.       — Что делать с твоими вещами тогда? — спрашиваю, раздумывая, как буду переезжать сам. — Собрать и сдать на склады?       Гермиона окидывает меня удивленным взглядом.       — Все ценное я взяла, а остальное… Думаю, оно уже никому не понадобится, — с заминкой отвечает она.       Затем натягивает кроссы такого же темного цвета — словно все краски испарились из ее жизни, оставив лишь одну беспросветную грусть. Хотя не могу сказать, что до этого ее прикиды особо пестрели ими.       Сам поднимаюсь и иду за ней в коридор, продолжая наблюдать. И также смотрю, как она тащит чемоданы к выходу, чтобы там, прижавшегося боком к стене, спешно чмокнуть меня в щеку.       — Держись тут, — шепчет, кусая нижнюю губу.       — До завтра, Гермиона.       Несмотря на все мысли, я почти на сто процентов уверен, что она вернется максимум к ночи, поэтому с чистой совестью закрываю дверь и плетусь на кухню, где готовлю себе несколько сэндвичей — мое коронное блюдо. Что поделать, если, дожив до своих лет, я научился только этому. Ну и нажимать на кнопки при оформлении доставки. Однако сейчас ждать курьера полчаса не хочется.       Дохожу до комнаты вместе с тарелкой и падаю на диван, дотягиваясь до пульта.       Экран загорается, и взгляд цепляется за бегущую строку, которую я читаю про себя: «Эпидемия распространяется в рекордные сроки».       Следом всплывает количество инфицированных.       И у меня даже не возникает мысли, что лучше уже не будет — почему-то кажется, что вот-вот найдут лекарство; что все станет по-прежнему. Отгородят от нас больных, те постепенно поправятся — и конец истории.       А потом в кратчайшие сроки все становится только хуже. Как говорится: «Тем временем пиздец приобретал феерический масштаб».       Слышу, как меня зовут по имени, и моргаю, выныривая из воспоминаний.       — О чем задумался? — спрашивает Том, устроившись за столом и посматривая на меня немигающим взглядом.       Даже не знаю, как описать все то, о чем думал еще мгновения назад, пусть прошлое продолжает стоять перед глазами. До сих пор. Оказывается, я успел забыть, как все началось: иногда чудится, что все время бегал с винтовкой по улицам и отстреливал то мертвяков, то мутантов, то еще какую-то нечисть. Но нет: и отчеты составлял, и жил какой-никакой жизнью. Вон даже как-то съехался с Гермионой.       И все-таки с провалами в памяти что-то нужно делать. Срочняком. То я не помню, как все началось, то не помню, как приехал к Грейнджер — наверняка пьяный, с разбитым сердцем и раздолбанной жопой.       Так и заканчивались все мои романы.       Но что сделаешь, если ты не самый удачливый человек в этом плане. Удивительно, кто-то находит свою пару еще в школе и проживает с ней всю жизнь — как мои родители, — кто-то в универе встречает половинку, а кто-то остается, как я…       — О прошлом думаю, — запоздало отвечаю ему.       Том откидывается на спинку стула, показывая, что весь внимание.       Ну да — слишком расплывчато.       Он явно думает так же, потому что говорит:       — Хочешь выговориться — вперед.       — Да что выговариваться? У нас у всех одна ситуация, — чуть качаю головой и поджимаю губы, но как только ловлю себя на этом действии, заставляю расслабиться.       — Одна да не одна. Кого-то сожрали, кого-то расстреляли, кого-то сожгли, и только единицам удалось уехать.       Тут он прав.       А мне… мне же остается только фантазировать, что Гермиона сейчас где-то в безопасном месте, в лучшем мире — в ином значении, конечно, — и наслаждается привычной жизнью.       — Я думал о девушке…       — Своей? — Том прищуривается, а глаза странно вспыхивают.       — В смысле о подруге. Она была мне как сестра: наши семьи дружили, мы ходили в одну школу, все детство вместе…       Я делюсь с ним, что все вокруг пророчили нам отношения, но какие еще отношения, когда ты бисексуал с большим тяготением к членам — это ладно — и когда она тебе слишком родной человек.       Фу.       Я не настолько извращенец.       Поэтому продолжаю:       — Я не поверил ей, когда она примерно за полдня до блокады города начала собирать шмотки и уехала. Посчитал это все бредом; думал, пройдет пара часов, и она вернется… А потом дороги перекрыли, появились гребаные палатки для анализов и в таком количестве, что, казалось, куда ни ткнешься, везде эти цвета… знаки. И врачей в защитных костюмах развелось как тараканов, — вздыхаю нервно. — Помнишь?       Том кивает.       — Помню один из первых медицинских выездных пунктов в Knightsbridge. Пока все сдашь — поседеешь. И все ради какой-то бумажки, но без нее на работу не пускали.       — Куда именно?       Том закатывает глаза и хитро улыбается.       — Ты так и не угадал в нашей маленькой игре, — журит меня он, но как-то по-доброму. — Почему ты подумал о ней именно сегодня?       И Том точно говорит не о работе.       Признаться, я думал о Гермионе все те дни, как сам поднял тему семьи Тома. Мои родители умерли достаточно давно. Еще до того, как все это случилось: мама сгорела от рака за считаные месяцы, а отец не смог пережить потерю — начал сдавать и постепенно стал выглядеть не свежее мертвяков, что теперь бродят по улице. Он продержался около года и однажды утром не вышел завтракать — так и не проснулся. Предпочту думать, что мама его «забрала» и они там вместе. Мне тогда еще год оставалось учиться в универе. Год, который прошел как в тумане — потом я вообще удивлялся, как смог закончить учебу. Несомненно, хуже, чем если бы этого не случилось, но закончил.       Сглатываю, возвращаясь мыслями к адресованному мне вопросу.       — Я вспоминал о ней с того разговора, — выделяю интонацией «того».       — Так я и думал, — задумчиво тянет Том. — Может, ей удалось покинуть город перед началом этого ада.       Он собирается сказать что-то еще, как я, почти перебивая, уточняю:       — Есть ли место, где может быть лучше — как считаешь?       — Возможно, где-то в Штатах или на островах, — рассуждает Том, — но только не на наших.       Он поднимается, некоторое время будто бы о чем-то размышляет, а потом подходит ближе, пока не забирается на кровать, оказавшись очень близко.       — Порой мне кажется, что везде лучше, чем здесь.       И мне тоже так мыслится.       Все происходящее — кошмар, а они имеют свойство заканчиваться.       Том смотрит мне в глаза несколько мгновений, пока не подается вперед — я замираю, как какой-то юнец, и сглатываю.       Кажется, его присутствие окутывает меня, подобно кокону: запах, тепло…       Он тянет ко мне руку, а я с затаенным нетерпением жду прикосновения, но Том только укрывает меня, подтянув одеяло повыше, и обнимает, перекинув руку.       Странный мир. Познакомься мы в другое время — прошли бы мимо и даже не обратили бы внимание друг на друга, а сейчас уже четвертую ночь в одной кровати проводим — какое-никакое сближение. То, которое пугает из-за слишком поспешного развития: так и до влюбленности недалеко.       — Что, если она погибла одной из первых? — спрашиваю почти беззвучно, но мы так близко, что Том разбирает — возможно, по губам.       Многие месяцы я стараюсь не думать о тех, кто покинул город одними из первых. Кто уезжал, как Гермиона; кого еще не сдерживали преграды на выездах.       — Или спаслась и сейчас живет иной жизнью, — предполагает он.       А мне Том казался более рациональным.       — Ты с кем-то встречался, когда все началось? — внезапно спрашивает.       Отрицательно качаю головой.       — Было пару скоротечных романов за несколько месяцев до, но ничего серьезного, — признаюсь, силясь вспомнить эти самые романы.       Если переезд к Грейнджер долгое время оставался мутным пятном в сознании, то насчет связей интуиция вообще твердит, что все это чистой воды пиздеж. Вот только я помню смутный образ человека… Или мне хочется в это верить: тот период скрыт за ещё большей пеленой, сквозь которую никак не удается прорваться. Я раз за разом блуждаю в тумане, но не достигаю нужной точки: той, где все бы прояснилось; где я бы вспомнил имена и лица. Когда-то очень давно смотрел фильм, где люди строили реальности во снах — так теперь себя чувствую и я: будто в созданной кем-то картинке — какие-то моменты остаются за чертой понимания.       А тот сон я вообще не воспринимаю, как нечто реальное: возможно, Том мне сразу немного да понравился, вот разум и сгенерировал картинку, в которой мы какие-то домашние… счастливые.       — А у тебя кто-то был? — спрашиваю.       — Да. Он и был моей семьей, но сделал свой выбор. Поэтому, скажем, сейчас я в поиске, — неохотно отвечает Том.       Он протягивает руку и отводит с моего лица прядь.       — Я тебя сначала и спутал с ним.       Так вот в чем дело. Поэтому он был так уверен в том, что знает меня — видимо, потом понял, что я совсем другой человек.       Слышать все это как-то странно.       — Он предпочел остаться в городе, когда ты решил уехать? — провел я аналогию с собой и Гермионой.       Глупо сравнивать, конечно, но она была родным для меня человеком. И остается.       — Вроде того, — покладисто соглашается Том, но что-то заставляет меня напрячься и обратиться в слух. — Но думается мне, что им уже, как бы это ни печально звучало, или пообедали зомби, или его выпотрошили триоки.       Не печально, а скорее цинично.       — А третьего не дано? Мы можем наведаться в подземный Штаб и порасспрашивать — может, ему удалось выжить?..       Том рассматривает меня, как диковинную зверушку, но спустя пару минут соглашается:       — Тебе уже лучше — можем попробовать. Завтра.       Мне пора выбираться из этого Зазеркалья и приступать к работе, а то я так втянусь и возвращаться не захочу: удобная почти безопасная жизнь, чем та — за стеклами.       — Да, я чувствую себя нормально.       За исключением редкого головокружения, о чем я молчу — на хер: не барышня, чтобы надо мной скакали.       Он осматривает меня, как будто ищет неведомые следы, а потом улыбается так, что глаза довольно блестят.       Не сдерживаюсь и отвечаю улыбкой, ощущая что-то странное… Неловкость, может? Но где я, а где она?       — Давай спать, — шепчет Риддл и откатывается на свою сторону, прикрывая глаза.       Слышится щелчок, будто кто-то нажал на кнопку. И один из экранов начинает мигать, а камера — сбоить.       В ту же секунду Том поднимается с кровати и подходит к экранам, что-то вводит — пароль, похоже — и приближает изображение.       Я приподнимаюсь, но не встаю и не подхожу, а лишь прищуриваюсь, замечая, как на одной из стен мелькает слово: «Crucio». Мне кажется, я его уже где-то видел.       Том морщится, бросает быстрый взгляд на окно, где уже встало солнце, и массирует переносицу — жест, уже ставший привычным для меня.       В той реальности, где мы живем, все как-то проще: замечаешь привычки человека лучше, узнаешь быстрее; все, чтобы прикрыть спину, если будет необходимо.       Этот мир научил быть внимательнее.       Я вижу, как двигается Том — у него наверняка хороший хук справа, — как ведет себя, что любит. Например, спаржу он не любит — всю отдал мне, — но явно неравнодушен к любому из мясных блюд. Еще вижу, что он ненавидит чай — вообще не пьет, — и не ест сладкое, хотя по шкафам, как оказалось, много конфет.       Ему нравятся простые продукты, но он не аскет. Скорее, это такая эксклюзивная простота: если мясо, то вырезка, которую он приготовит без всего лишнего; если крупы, то без особых соусов — а они тут есть, представляете? И это же касается парфюма, которым он пользуется.       Всего.       Я отвлекаюсь, но мысленно возвращаюсь к необычному слову на экране. Оно будто провоцирует меня: вспомни да вспомни.       — Мне нужно уйти, — срывающимся голосом говорит Том и начинает собираться.       Даже размеренности не остается: походка торопливая, все его движения резкие и собранные, будто у робота. Если бы я не касался его теплой кожи, позволил бы обмануться мыслью, что Том — машина.       — Как мне выбраться, если ты не вернешься? — впервые спрашиваю я, когда он проходит мимо. — И где тебя искать?       — Сам тебя найду, — Том дергает уголками губ.       Поднимаюсь и подхожу к нему, преграждая путь, когда Том накидывает на плечи все обмундирование. Неожиданно даже для самого себя, протягиваю ладони и помогаю застегнуть все это добро.       — Если я не вернусь к началу ночи, то открой генератор на первом этаже и обесточь дверь, — вдруг советует он. — И вали отсюда как можно скорее.       Что это за слово, которое его так напугало?       И зачем все бросать: вдруг кто рискнет сунуться в эту зону?       — А если просто закрыть?       — Если просто закрыть, то введи код: 070171. И захлопни дверь.       У меня отвратительное предчувствие.       А Том идет к лифтам, посмотрев на меня каким-то долгим тоскливым взглядом. Потом уже у них поворачивается снова. Я не слышу, что он говорит — настолько это тихо, — но вижу, как шевелятся губы, произносящие мое имя: «Гарри».       Он словно тянет «р» — улыбаюсь из-за этого как идиот.       Даже не понимаю, как настолько быстро можно было преодолеть разделяющее нас расстояние, но я это как-то делаю.       Быстрые шаги отражаются гулким эхом в пустом коридоре; останавливаюсь в шаге от него и прижимаюсь к суховатым губам, захватывая.       Почему-то мне чудится, что я его не увижу. Что это последние минуты, которые я разделяю с ним.       Поцелуй выходит жадным и каким-то обреченным. Толкаюсь языком в его рот, цепляюсь пальцами за куртку, и меня не покидает ощущение дежавю: будто такое уже я, мать его за ногу, проходил.       Ерошу жесткие пряди на затылке и не хочу отпускать, вылизывая рот. Влажно. Жадно. Желанно. Даже чуть царапаю кожу, а потом вновь зарываюсь в волосы и сжимаю их в кулаке, выдыхая в губы:       — Возвращайся.       Том прикусывает мою нижнюю губу, тянет ее, а потом зализывает ощутимый укус, перехватывая инициативу, но целует недолго — отрывается, чтобы ответить:       — Я думал, что ты уже и не поймешь.       Не настолько уж я и тормоз. Хотя, наверное, намеков было больше, чем недавно с прядью, а я будто хранил себя для кого-то.       Неловко.       Прижимаюсь губами к его и стою так, а на меня накатывает непривычное щемящие чувство, которому я не могу дать названия.       Обнимаю Тома — так и стоим, пока я утыкаюсь лбом в его плечо, вцепившись напряженными пальцами.       — Может, ну его? Останешься? Ночью все сделаешь… И я тебе помогу, — добавляю. — А пока?..       Что «пока» я еще не придумал.       Можем потрахаться, хотя у меня принципы — к черту эту херню, верно? Можем просто полежать и поговорить еще немножко. Можем... Мысль прерывается: в районе солнечного сплетения все сжимается — понимаю, что никакой из этих вариантов не рабочий.       Он… не верн…       Даже думать о подобном не хочу.       — Малыш, — шепчет Том. — Нужно сделать это сейчас. Глубоко внутри ты знаешь, что так правильно — найди ответы в себе. Легче станет, — он гладит меня по спине кончиками пальцев через тонкую ткань футболки.       — Не понимаю, о чем ты…       Том дергает плечами, мол, потом поймешь, а если нет — значит, и не надо. Какое-то псевдофилософское дерьмо: типа относись к жизни легче, чтобы она легче несла тебя. Что-то вроде.       — Ты взял с собой автомат… — бормочу. — Может, патронов побольше? Ты можешь столкнуться с…       Я замолкаю, стоит Тому прижать палец к моим губам.       Да и что я несу?       — Знаю. Все знаю — прекрати причитать как моя женушка.       И Том подмигивает, протягивает назад руку и нажимает на кнопку вызова лифта.       А пока тот едет, рассматривает меня так, что становится неловко. Он будто фотографирует на память; запоминает каждую эмоцию (что делаю и я), а потом быстро целует, и как только двери лифта распахиваются, заходит внутрь, напоследок кинув:       — Не вздумай идти за мной, иначе сам пристрелю.       И уезжает. А я еще несколько минут стою и смотрю на металлическую поверхность как баран на новые ворота.       Хочется напоследок сказать что-то едкое в ответ, но уже некому. И ощущение такое, что уже и не будет кому.       Начинаю нервничать — почему? Казалось бы, он мне никто. Совсем. Я знаю этого человека... сколько? Всего пять дней. Пять гребаных дней. Да даже с Роном, с которым мы провели бок о бок столько времени, я был более холоден, что ли.       Чертова магия. Том точно хренов волшебник...       Шутка стала какой-то совсем несмешной.       Мне остается только надеяться, что он сделает, якобы что должен, и вернется.       Пытаюсь разблокировать экран, чтобы понять, что это за место, куда он направляется, но вижу только ту самую стену — Том оставил камеру поверх остальных. Вот только проблема в том, что на ней больше нет ничего. Никаких опознавательных деталей. Кирпичная кладка и одно большое ни хуя.       Не могу сказать, что я по уши влюблен — нет. Стоит признать, Том — мутный тип. Скорее, я его даже опасаюсь. Немного. И все же это ничего не меняет: он стал для меня важен. Может, это чувство благодарности за то, что он сделал для меня? В мире, где каждый второй сам за себя, он спас меня, выходил, как бродячего пса, — поднял на ноги, считай…       Ага. И язык свой я тоже из чувства благодарности ему в глотку засовывал. Стоило просто признать, что он мне интересен. Интересен в том самом смысле: не как человек или напарник — как нечто большее. Мы засыпали вместе, и стоило признать, что чувствовал себя как никогда спокойно; да-да, спал как убитый потому ведь, что ни хрена ему не доверял, да?       Отставить ложь.       Том многого недоговаривал — это правда, но пока что я жив и цел по его милости. Мог же мимо проехать или добить — из милосердия. Лишь за то, что я сижу и надумываю тут, стоило быть благодарным, вот только благодарности во мне было куда меньше, чем того другого чувства.       «Давай в знак признательности я тебе отсосу» — не скажешь же подобное, а касаться его было… приятно. Будто много лет так и спали: я прижимался к нему — тот, кому вечно холодно, — а Том, похоже, даже укрывал меня несколько раз.       Что-то в этом было трогательное.       Раньше я бы поржал: сказал бы, что скулы сводит от такой романтики, и открещивался от нее как мог.        Пытаюсь перестать гонять в голове мысль, что мне все же нужно было нарушить приказ и пойти за ним, то и дело посматривая на экран.       Надписи так и нет: стена чистая — будто и не было того слова. Понимаю, что показаться точно не могло. К тому же я видел это слово уже раз или два — не меньше.       — Блядь, — шиплю я и ударяю кулаком по столешнице.       А потом стараюсь занять руки: что-то складываю, развешиваю его одежду, убираю постель... Если я покину это место, то здесь будет все так, как до моего появления, а если он вернется, то просто некоторое время проведем не в сраче.       Как нас там учили?       Техника военных по расслаблению: сначала постепенно расслабить все тело — язык, мышцы лица; опустить плечи и так сверху вниз, — представить, что лежишь в раскачивающейся на спокойной водной глади лодке, а сверху голубое небо, и ни о чем не думать. Целых десять секунд.       Раз. Два. Три…       И мне удается не думать: не долго и не очень успешно — сижу и пялюсь в стену, а мог расстреливать сейчас этих тварей и быть уверенным, что у меня все на мази. Наверное, в новой жизни я совсем помешался на контроле — ничего поделать с собой не могу: контролировать ситуацию — значит, оставаться в живых дольше.       Поэтому и время так тянется, словно кто-то поставил его на паузу, а я изнемогаю в ожидании, надеясь, что совсем скоро Том вернется и через пару часов мы вдвоем отправимся под землю, чтобы найти того, кто похож на меня.       В груди предательски тянет.       Поднимаюсь, начиная метаться из угла в угол, будто это что-то может изменить; будто так время пролетит быстрее.       Ожидание всегда выматывает.       Не сразу замечаю, что искусал нижнюю губу — только когда начинает неприятно жечь, касаюсь пальцами места, морщась.       Тоже жест будто из прошлого. Но такая мелочь вылетает из головы в секунду, вновь оставляя место одним переживаниям: накручиванию.       За этим и проходят часы. Возможно, часы, потому что я потерял всякий счет времени — счет всему.       Солнце опускается, отбрасывая на пол блики, кажущиеся пятнами крови повсюду.       Он не возвращается.