HJP-01

      Жду его целые сутки. Сутки, в течение которых не нахожу себе места, но Том будто канул в воду; будто и не было его — привиделся. Только когда становится ясно, что ни хрена он не вернется, я, помявшись, начинаю собираться, найдя свои вещи постиранными — настолько чистыми, что аж скрипят.       Переодеваюсь и пытаюсь найти оружие, но в углу моей пушки не обнаруживается — уже начав переживать, что как полнейший идиот попрусь через половину города без оружия, замечаю, что дверь в «тайную» комнату приоткрыта.       Чего?..       Да не может такого быть. Я же не совсем двинулся, чтобы не заметить этого раньше — например, вчера, — когда носился здесь зверем в клетке? Но, видимо, все же белены объелся, так как факт остается фактом: дверь в комнату Синей Бороды открыта.       Смело толкаю ее.       Ничего особенного там не нахожу — склад. Примерно такой же, как у нас под землей: металлические полки по всему периметру небольшой комнатушки, забитые оружием разного типа. Разница, что у нас они полупустые. К сожалению.       Подхожу к чужому богатству и кручу в руках ручной пулемет L86A2 — его основное отличие в тяжелом и длинном стволе, что дает большую начальную скорость и кучность пуль. Там же на полке лежит SUSAT — прицел для него, через который можно еще и вести наблюдение.       Естественно, забираю — вторым оружием, которое перекидываю через плечо, потому что эта штуковина плохо приспособлена для ведения длительного огня очередями. Наполняю его 5,56 калибром: целый магазин с собой беру, раз свое имущество посеял. Тут патронов хватит на полгода точно — нужно будет вернуться, тем более Том вполне себе может возвратиться сюда, а если нет…       Не хочется думать о таком: звучит цинично что-то типа «тогда они ему уже не помогут, а мне, может, жизнь сохранят».       Какие времена, такие и нравы.       Я до сих пор корю себя за то, что делал до, пусть и понимаю, что не раз и не два еще сделаю подобное. Что это, если не лицемерие?       На удивление Коктейлей Молотова здесь не нахожу ни одного.       Способа уничтожения существует два, но для всех подряд применять патроны — дикость: слишком растрачивается ценный ресурс. Считай, деньгами стреляешь.       Мотаю головой и сосредотачиваюсь, не зная, что еще выбрать. С одной стороны, не хочется обвешивать себя как ишака, с другой — ощущаю восторг ребенка, которого завели в магазин сладостей и разрешили брать все желаемое.       Мысли о Томе всячески стараюсь выкинуть, но не получается. И вроде пытаюсь быть стойким, но ни хрена не выходит: запал как-то в душу. Времени прошло чуть да ни хуя, а мне ни с кем не было так охрененно спокойно.       Расклеился я малость. Столько раз обещал себе не привязываться…       Хватаю Bushmaster ACR 3 — к винтовке подойдет тот же калибр патронов, — опять же забиваю магазин и беру еще упаковку — пригодится.       Замечаю небольшой холодильник и заглядываю туда, обнаружив те самые шприцы, которых лежит в ряд около пятидесяти — на первый взгляд.       Любопытно, чья вообще это разработка? Сколько держится эффект? Безопасная ли?       Словно кто-то свыше посылает ответ на вопрос — на верхней крышке холодильника замечаю листок, на котором убористо написано: «Хватает на полторы недели». Но надпись перечеркнута, а сверху приписка — исправление: «на неделю». И еще одно замечание сбоку: «Сам тестировал».       Словно для меня старались.       Хранить такие штуки негде, поэтому со вздохом ввожу одну дозу, молясь всем богам, в которых не верю, не окочуриться на месте, а то будет даже смешно: полгода бегал от всех мутантов, а умер вмиг от неизвестной дряни.       Но проходит пара минут и внутренне ничего не меняется — делаю вывод, что Тому можно в этом доверять. Смотрю как баран на эту записку и провожу пальцами по буквам, понимая, что писал он — кто ж еще.       От осознания башню сносит и ставится нереально тепло.       Вот точно идиота кусок: за несколько дней понравился парень. Понравился настолько, что теперь облапывает пальцами буковки…       Какими бы сюрреалистическими ни были мысли, всё же кладу в карман записку, почему-то подумав о насмешливо-внимательном взгляде Тома.       — Неделя. Веди счет, — будто бы разносится по комнате его голос, но я-то понимаю, что это не больше чем эхо желаемого. Своеобразная галлюцинация, может; игра с сознанием…       Скучашки, одним словом.       — Хорошо, — шутливо отвечаю сам себе, но произношу вслух — ну прям шут гороховый.       Гермиона всегда так меня называла.       Вздыхаю, заканчиваю собирать необходимое, чуть ли не по карманам рассовывая, и выхожу из «Сладкого Королевства» — его тайника.       Напоследок, как он тогда, окидываю взглядом комнату, остановившись и рассматривая абсолютно белоснежную кружку.       Интуиция вопит, что что-то не так, но я замираю лишь на мгновение, прогоняя чувство противоречия, и спускаюсь вниз.       Код.       Даже не задумываюсь, так как на память никогда не жаловался. Оговорка: до встречи с ним.       Как примерный мальчик захлопываю за собой дверь и в темноте топаю в сторону входа в наш бункер, подсвечивая себе фонариком, что прихватил в последний момент.       Ай да молодец! Всех мертвяков соберу. Только сегодня и только сейчас «Поттер — бесстрашный и отважный охотник на всякую нечисть».       Но так быстрее.       Идти далеко, однако, когда это останавливало — я даже не нахожу подходящего транспорта, который можно было бы использовать: все или в ноль по топливу, или разъебанно в хлам — только катить.       В центре одной из небольших улиц обнаруживается месиво из крови, кишок и внутренностей: кого-то разорвали мертвяки. Пятно из всего этого великолепия размазано по асфальту, и след от пальцев — чуть дальше, будто кто-то отчаянно цеплялся за жизнь.       Жизнь, которая совсем несправедлива.       Перед глазами появляется фигура Тома. Мелькает и исчезает, когда я уже готов рвануть вперед. Последствия удара головушкой определенно сказываются.       Стараясь особо не шуметь, дохожу до поворота.       Выглядываю. И выхожу, только убедившись, что все «чисто», потому что со стороны чудятся чавкающие звуки.       У меня уже зомбастия головного мозга — верно, это слово я сам придумал.       Перехватываю винтовку; когда вдруг вижу с десяток топающих мертвяков, тут же приглушаю фонарь и пригибаюсь, прячась за припаркованными машинами и начиная пробираться мимо процессии. Приходится стараться быть как мышь: патронов много, но все же они имеют обыкновение кончаться.       Зомбаки ползут медленно и рычат, капая слюной и таща конечности за собой.       Все-таки не подвел меня слух.       Под ногой давится что-то, по звуку напоминающее человеческий глаз или… улитку, — не обращаю внимания. Почти никакого.       Зомби замирают на мгновение и плетутся дальше.       Чуть поодаль валяются чья-то голова и вывернутый локоть. Тело, насаженное на кусок железяки, воткнутой в землю, находится отдельно — срез уже успел подгнить, судя по ставшему заметным запаху с порывом ветра в свежести ночи, — а ниже груди, в районе живота, все выпотрошено и вывернуто наружу.       Прохожу мимо.       Раздается странное потрескивание.       Останавливаюсь, пытаясь разобрать, откуда оно исходит, но так и не получаю ответа. Забиваю и продолжаю передвигаться, пока не обхожу прогуливающуюся десятку и не иду дальше, ускоряясь. Впереди брошены несколько перевернутых и разбитых автомобилей — приходится обходить по газону. Вдруг взглядом наталкиваюсь на магазин, который не выглядит вскрытым.       Удивительное дело. Прекрасный район, и вроде есть видимость товара за пыльным стеклом, покрытым подтеками — как еще не обнесли? Не заметили в закутке?       Без разницы.       Чья-то невнимательность — моя удача.       Сам вскрываю, вспоминая, что меня просили притащить что-нибудь сладкое и сигареты. Да-да, и провизию — ее особенно.       Прохожу по темному помещению, осматривая в меру заполненные полки — выбор добротный. Не жилище Тома с его разнообразием продуктов, конечно, но и не наш обычный, считай, сухпаек.       Даже нахожу плотную тканевую сумку — еще из старых — и довольно улыбаюсь: теперь смогу набрать больше.       Заморозка давно стухла — закрываю тут же холодильные камеры. Ожидаемо. Зато достаточно консервов, в том числе и мясных, и всяких простых круп — завтра будет каша или похлебка, если дойду с этими сокровищами до базы.       Останавливаюсь перед полкой и понимаю, что перед глазами одна-единственная пачка чая.       Любимый Эрл Грей. Может, когда Том варил кофе, я и бурчал, что хочу тот, но сейчас с удовольствием выпью и чай. Тем более он той же марки, какой меня поили все эти дни — во рту сразу же появляется вкус бергамота.       Беру его.       Может, подтянут канистры и смогу урвать себе столько воды, что получится заварить несколько чашек.       Выхожу, тщательно закрывая дверь, и поднимаю глаза наверх в поисках номера дома и улицы. Даю себе задачу запомнить их, чтобы еще вернуться. Группой — чтобы забрать все, что осталось. А осталось много.       Место, в котором нашлось все, что нам нужно. Удивительно. Мне сегодня прям везет: новое оружие, коньки еще не откинул, обнаружил точку с продовольствием…       «Нет, Поттер! Отставить грусть и не ныть о том, что ты был бы счастлив, вернись он», — приказываю себе и продолжаю идти.       Путь в какой-то момент начинает казаться бесконечным, а мысль все-таки найти тачку становится настойчивее. Только она оформляется, как начинает дрожать водосточный люк и через миг отлетает в сторону.       Увеличиваю свет в фонарике.       Оттуда показывается вытянутое округлое тело — уплощенное и огромное, — которое клацает зубами во множестве ртов, чуть ли не лязгая.       Это что еще на новости?       А как же любовь к влажным местам? Лондон, конечно, то еще болото, но не настолько же, чтобы показываться на поверхности, еще и не совсем «в свое время».       Все-таки вскидываю винтовку и выстреливаю несколько раз.       Пули пронзают тело, и то опадает на асфальт с глухим звуком — из раны сочится густая, безусловно дурно пахнущая, зеленая жижа, разливающаяся пятном вокруг. И от едкого запаха тошнит сильнее, чем от вида кишок ранее.       Преодолев еще несколько куч с трупами, продолжаю двигаться, без карты лишь примерно представляя, как добраться до нашего района — ну не бывший таксист я, увы.       Упрямо направляюсь «домой» и очень быстро, потому что мой выстрел мог привлечь нежелательно внимание. Повторения недавнего не хотелось: я только начал отходить от понимания, что был на волосок от смерти.       Останавливаюсь, только когда сердце замирает, потому что вижу зомби. Одиночку. Это существо когда-то было женщиной с копной кудрявых волос, от которых теперь остались лишь клоки. Ее искореженные черты напоминают мне Гермиону, и я сглатываю. Не могу пошевелиться.       Сердце будто перестает биться — боль вспыхивает и начинает раздирать внутренности.       Вроде давно не из впечатлительных, а внутри что-то обрывается. Становится так больно, что пиздец. Да, я иногда убегаю от проблем — может, чаще, чем отдаю себе отчет, — но еще недавно уговаривал себя, что Гермиона до сих пор жива, и Тому заливал.       Может, всех нас ждет такой исход? И путь один? А мы все трепыхаемся в предсмертных конвульсиях и трепыхаемся…       Дрожащими руками удерживаю оружие и стреляю, а затем приближаюсь — пока есть такая возможность. Прикрыв на мгновение глаза, открываю их и разглядываю лицо. На меня смотрят, если так вообще можно выразиться, запавшие глаза едва ли не пожилой женщины. Ее волосы некогда были слегка волнистыми, теперь же пакля, но никак не кудри… Но я же видел.       Точно видел.       Проморгавшись, одариваю мертвяка прощальным взглядом и почти что бегу, нагруженный пакетом, оружием и патронами, но полет нормальный. Будто так и бегал всю жизнь.       Как я мог настолько обознаться? Женщина — зомби — ни капли не похожа на Грейнджер.       Весь оставшийся путь думаю только о произошедшем. Сегодня я пристрелил с десяток мертвяков, но все крутится вокруг той единственной, образ которой, видимо, навеян недавним разговором с Томом, которого, скорее всего, даже уже нет в живых.       Блядство.       Если насчет Гермионы у меня теплится надежда, то касательно Тома… Будь он жив, вернулся бы. И мы бы вдвоем на его байке поехали к нашему бункеру, вместе бы разыскали того парня…       На этом моменте неосуществимые планы прерываются.       Вот не хочется мне думать, как я помогаю ему найти человека, похожего на меня, когда Том нравится мне самому. Эгоистично? Безумно. Но он же ответил на поцелуй и между нами был момент, который никак не описать словами. Миг, и все. Но такой волшебный… что ли? Теперь мне останется только вспоминать его.       Когда я дохожу до нужного входа и спускаюсь, осталась позади половина ночи по ощущениям — возможно, даже чуть больше.       Добираюсь до заполненной людьми «базы», не найдя на месте дезинфекторов, и прохожу дальше, пока не ставлю на общий стол пакет, что порядком уже надоел болтаться мертвым грузом на плече.       Повисает такая гробовая тишина, что становится не по себе. Да и смотрят все так, будто призрака увидели.       Не виню их. Редко те, кто пропал, возвращаются.       — Припозднился, — прерываю паузу. — Разбирайте.       Рон, совершенно здоровый и живой, поднимается с самодельной лавки, некоторое время мнется и подходит ко мне.       Он прочищает голос — тот будто срывается — и говорит:       — Мы уж похоронили тебя, друг.       — От меня так просто не избавиться, — вымученно улыбаюсь, потому что не знаю, что еще сказать.       — Ты на других точках был? — басом уточняет Кингсли, цепко осматривая меня. — Дезинфекцию прошел?       Смысла врать нет. Как и рассказывать о каком-то чудо-средстве, которое, возможно, простое плацебо — хотя Том как-то ведь выжил в течение всего времени, не особо заботясь о заражении.       — Нет. Нашел другую базу — там и отсиживался. Приложило. А насчет дезинфекции, не было никого на входе, — поясняю устало.       Шеклболт будто подается вперед.       — Давно приложило-то?       — Так в тот день еще.       Разговоры про сотрясение опускаю, как и многое другое, когда взгляд Кингсли становится почти ледяным.       Вокруг разносятся шепотки.       Слышу голос, вроде Барти Крауча, который шипит, делясь мыслями с рядом сидящими:       — Точно заразу к нам принес — бля буду!       — Да! — смешиваются восклицания, образуя гомон.       — Отставить! — рявкает Шеклболт.       Все замолкают.       — На больного ты не похож, — тянет тот уже тише. — Живо на обработку — дождись наших там, а потом составишь отчет.       Отчет. Опять отчет.       Что-то в этом мире изменчиво, а что-то — вечно. И скучно.       Однако приходится выдать слова, которые уже, считай, стали незаменимой частью моей сути:       — Так точно, сэр.       

***

             На несколько дней меня все же отправляют под наблюдение врачей, но не из-за возможного заражения, а из-за черепно-мозговой травмы. По мнению Кингсли, не жизнь, а лафа: валяешься, отдыхаешь и мысли всякие гоняешь. По кругу: я же как начал накручивать себя в первый день, так и не прекращал до сих пор.       Врачей тут несколько: Помфри, которая была медсестрой в жизни «до» — так мы называем тот период, — и Сметвик, работающий хирургом. На подмоге у них те, кто с медициной и связан-то не был, но нехватка кадров у нас налицо.       Отчет для Кингсли получился каким-то совсем уж кастрированным: многое я умолчал, но про базу ему стало интересно, да и мне хотелось проверить, появлялся ли там Том. И сейчас хочется.       Том…       Вообще я почти все время думаю о нем.       О том, что одно неправильное решение — и все идет по наклонной. «Эффект бабочки». Но сколько подобных решений мы принимаем в жизни, после которых задаемся вопросом: «Что было бы, если…». И это «если» может тянуться до бесконечности. Вариаций событий тьма-тьмущая, и каждая альтернатива чем-то да лучше того, что произошло.       В моем случае «если» крутится вокруг человека: если бы я не позволил ему уйти, если бы заставил остаться, если бы он вернулся… И самое главное: что, если он вернулся, а я ушел. Не дождался.       Что мучит меня постоянно.       Вот и хочу убедиться, поэтому со всем соглашаюсь, как болванчик. Выглядит ли это со стороны так, будто я желаю совесть очистить? Наверняка.       — Поттер! — громко произносит Сметвик, подходя к койке. — Свободен. Нечего место просто так занимать — все отлично.       Значит, все показатели в норме.       Тогда с головой что? Сотрясение к сегодняшнему дню вообще не давало о себе знать: никаких признаков не наблюдалось и в помине, но, насколько мне известно, галюны в симптоматику не входили, а напрямую спрашивать, мол, так-то и так-то, постоянно что-то мерещится, не стал. Еще сочтут «с особенностями», и накроется моя вылазка в «логово» Тома чем-то тяжелым и уже давно не блестящим медью.       — Мистер Сметвик, сэр, — все-таки задумчиво начинаю. — В случае с сотрясением мозга возможны ли галлюцинации?       — А у тебя галлюцинации? — тут же вскидывается он.       Подходит, начинает еще раз осматривать, будто этого не делали пару часов назад; будто мог мой мозг проштудировать взглядом.       — Нет. Не сказал бы. Всего лишь интересуюсь, — сразу же отнекиваюсь. — Задумался о возможных последствиях...       — Бывает при средней тяжести, — спустя время отвечает тот, но осмотр продолжается. — Возможны также бред, обмороки, невротические состояния, увеличение сосудов.       Качаю головой.       — Скорее, больше отдыхал. Первые пять-семь часов — да, а потом становилось лучше и лучше — подозреваю, что все-таки было слабое.        — Ты должен понимать, что с диагностикой сейчас туго: аппаратов-то нет — точно тебе никто не скажет. Не то сейчас время. Скорее, собираем анамнез со слов и делаем, что можем.       Словно оправдывается.       Киваю ему.       Все-таки правильно решаюсь: врага нужно знать в лицо. И понимаю, что с тем, что я хоть что-то знаю о такого вида травмах, картинка не сходится. Да и глюки — это больше к заражению относится тогда уж.       Если так, то сейчас все было совсем уж плохо и пора прощаться и собираться в братскую могилу, вот только не чувствую я себя больным — видимо, все-таки это та самая, озвученная ранее проблема: крыша подтекает.       И, похоже, подтекала еще до встречи моей головы с чем-то, а травма лишь усугубила состояние. Да и не отрубался я надолго — может, на мгновение. Буквально.       — Спасибо.       — Обращайся, Поттер. Лучше, если это будет редко. — Он улыбается и указывает на дверь. — Прокапали мы тебя. Сейчас чувствуешь себя нормально?       Очередной, но более активный кивок.       — Тогда на выход: служить на благо живым.       Покидаю лазарет и возвращаюсь в комнату, чтобы собраться — выдвигаться-то через пару часов. Внутренности сжимаются от предвкушения, но я заставляю себя успокоиться: эйфория в нашем деле до добра не доводит.       И все же не могу дождаться вылазки так же, как недавно не мог — Тома. Только эмоций сейчас чуть меньше: тогда же нервозность зашкаливала.       — Это склад? — бурчит над ухом Рон, решивший сразу наведаться ко мне.       — Нет.       — Подвал?       — Нет. Увидишь.       Рон щурится и испытующе смотрит на меня.       Будь моя воля, вообще пошел бы один, но Кингсли целую группу собрал из четырех человек: меня, Рона, Дина Томаса и его дружка — Финнигана. Цирк шапито.       Эти двое тоже зачем-то припираются ко мне, стоит только подумать, чтобы выгнать Рона ненадолго, а самому отдохнуть от аккомпанементов над ухом, которые тот именует любопытством... То есть нескончаемых вопросов: тех, от которых иногда некуда деваться.       — Стемнело — можем выходить, — заявляет Финниган и улыбается во все идеально ровные тридцать два.       — Подождем еще час.       И я считаю, что прав. Так быстро можно отправиться в загребущие лапы триок, а Симус ведет себя как самоуверенный кусок… Самоуверенно, короче — будто жизни не знает.       — Поттер, все триоки уже давно свалили по норам, а мы булки сжали и сидим смирно.       Вот именно это место и нужно прикрывать, если хочешь остаться в живых и целым с конечностями, которые так любят отрывать эти падлы, когда когтистыми лапами ловят свои ужин или завтрак — или какая у них там диета.       — Мы теряем время, — подхватывает Томас.       Я закатываю глаза.       Главное, чтобы Рон не спелся с ними, а то нам всем тяжело придется: сейчас мы напоминаем кошку, у которой девять жизней, но те имеют свойства заканчиваться. Прямо как патроны.       — Гарри, — умоляюще зовет меня Рон. — Пора выдвигаться. Иначе не успеем вовремя вернуться.       Делаю короткий вдох и выдох; потом машу рукой. Хотя знаю же, что недавно те были на поверхности, но что сделаешь: если они не ценят свою шкуру, почему о ней должен заботиться я? Тем более я такой же разведчик, как и Рон… а остальные просто прислушивались к моему мнению. Вообще не понимаю, зачем нам Томас, который на поверхности-то бывает раз в десятилетку, а Симус и того реже: другие должности у них.       — Сбор через двадцать минут, — решаю я.       — Ну Поттер!       — Через двадцать минут, — с нажимом повторяю им. — А теперь марш переодеваться, затем — за оружием.       У меня-то всегда было свое, а им, незадействованным винтикам в механизме, приходится получать то под задачи.       Закончив с наставлениями, киваю на выход, а сам пытаюсь угомонить трясущиеся от предвкушения руки и сердце, что колотится так, будто мне снова восемнадцать и я по уши влюблен в Чжоу Чанг.       Воспоминание заставляет улыбнуться. Вот не питаю я ни к одному из бывших негативных чувств — а зачем их хранить? — да и прощаться с человеком нужно всегда на хорошей ноте: не знаешь, когда тебе может что-то понадобиться. Но Чжоу… она стала первым робким чувством, которое никогда не забывается.       Головокружительное лето перед первым курсом. Я был слишком наивным и еще понятия не имел, что такие романы имеют особенность: заканчиваться, как только дата на календаре сдвигается ближе к сентябрю. Не думал, что еще раз наступлю на подобные грабли: что мне захочется видеть человека, проводить с ним время и узнать о нем нечто большее, чем о его любви к кофе с молоком, красивой жизни и мясу.       Кто был его семьей? Какой была прошлая жизнь Тома? Да даже банально — кем он работал?       Пока я знаком лишь с образом, показанным мне за эти дни, но уверен, что настоящего человека можно узнать только спустя определенное время.       Прикрываю веки, а его лицо все еще стоит перед глазами.       Кто-то конкретно вляпался…       Сам тоже беру еще пахнущий отдаленно кондиционером для белья костюм, в котором я, считай, пробежался по городу. Это напоминает, что происходящее мне не привиделось.       А дальше все похоже на совершенно обычный день: раздача раций, потому что нас больше двух, проверка их оружия, потому что Томас патроны даже вставлять не умеет — мудила, который не знает, что те вставляются тупым концом вперед, чтобы стрелялка начала работать, — а потом уже инструкции.       В очередной раз удивляюсь, как так вышло, что Томас все-таки с нами.       Можно мне кого-то другого?       Приходится смириться с тем, что есть — уж лучше бы я ему и дальше сам курево таскал — и двигать по привычному маршруту.       Молча, а то вылью ушат яда на кого-нибудь — например, на эти две горошины в стручке — и будет знать.       Нас ведет Рон, а я только направляю, потому что знаю путь.       — Ты уверен? — с сомнением спрашивает он, когда я называю ему конечную точку. — Радиовышка? Она же давно заброшена, а та зона…       — Уверен: все это сказки.       Уизли смотрит с сомнением, но соглашается.       Все идет настолько спокойно, что сложно сравнить с любой из вылазок: словно нас кто-то оберегает.       Мы идем, идем, идем... Идем, и путь кажется вечным.       Когда мы проходим улицу с тем самым магазином, меня не покидает ощущение, что что-то не так. Такое зудящее, раздражающее, от которого ты вроде хочешь отмахнуться и отправить его восвояси, вот только никак не удается это сделать.       Я останавливаю рассеянный взгляд на знакомом доме, скорее, чтобы увидеть знакомую вывеску — сюда я планирую зайти на обратном пути: провизия никогда не помешает.       И… натыкаюсь на закрытый и заброшенный цветочный.       Это шутка такая?       — Ты чего остановился? — спрашивает Рон, когда я стягиваю маску и провожу ладонью по лицу.       Естественно, я никому не сказал, что вколол себе некую экспериментальную бурду.       А проблема передо мной.       Это цветочный! Даже не старый Whole Food Market на Kensington High Street, который разгромили одним из первых, потому что там всегда были крутые продукты — то есть не что-то уже разбитое, пока меня не было. А гребаный бывший магазин веников с пустыми полками.       От этого становится не по себе: будто кто-то подменил картинку реальности.       — Идешь? — добавляет Уизли, когда я не двигаюсь с места.       Он чуть взмахивает рукой, словно подзывая к себе и призывая двигаться. Еще бы. Рон, как вышестоящий в нашей компании, должен следить, чтобы никто не потерялся по пути, а то так отвернешься, а твой товарищ уже дрыгается в предсмертных конвульсиях с откусанной головой.       — Иду, — глухо соглашаюсь.       И никак не могу выкинуть из головы произошедшее.       Да, все это заставляет сомневаться в самом себе: сначала галлюцинации, потом еще более глубокие провалы в памяти…       Из-за этого обещаю себе, что попробую сменить направление в работе, иначе происходящее может стать опасным не только для меня, но и для тех, кто рядом, а мы своих не бросаем и уж тем более не подставляем опасности.       В текущей ситуации все бывает, конечно, но специально, как крыса, точно нет.       Пережидаем большую орду зомбаков — около пятидесяти, — которая стройным рядом куда-то прется, а потом чуть ли не бежим к радиовышке. Медлить нельзя: нам еще возвращаться.       Искомое показывается в какой-то момент, стоит запрокинуть голову. Цель становится ближе, а моих волнений — больше.       Уже вот-вот. Осталось совсем немного и…       Что именно «и» — я до конца не уверен. Теплится, естественно, надежда найти Тома, но жизнь давно научила не рисовать себе хороший финал во всех — даже самых патовых — ситуациях. Надежду стоит держать в узде: меньше фантазий — меньше разочарований.       Мы достаточно быстро доходим до цели. Ощущаю на себе изучающие взгляды — даже немного сочувствующие.       Подхожу к центральной двери, которую еще несколько дней назад захлопнул, слыша, как защелкивается электронный замок, и вижу просто распахнутую и к тому же покореженную дверь; все обесточено и в таком плачевном состоянии, что начинаешь ужасаться. Это выглядит похлеще мест вокруг, а там далеко не курорт.       — Ты здесь прятался? — уточняет Томас.       — Да.       Коротко и емко.       — Ты уверен, что здесь вообще можно находиться, — подхватывает Финниган, а я пожимаю плечами.       Что могу сказать?       Я уже ни в чем не уверен.