HJP-01

      Открываю глаза и потягиваюсь — по ощущениям, сон длился сутки, если не больше: я почти сразу же ушел в своего рода спячку.       Мыться Том меня не отправил — удивительно, но на первом этаже была вода, — сказав, что небезопасно подниматься, зато выдал футболку и штаны, а потом позволил залезть в постель.       Сам он, несмотря на то, что почти утро, спать, похоже, не собирается. Достает из на вид вместительного шкафа теплое пуховое одеяло, на которое смотрю во все глаза как на восьмое чудо света.       — Отсыпайся, — тянет Том, а сам выключает несколько ламп — кроме ночника в углу комнаты.       Я вздрагиваю. Он не может знать, что мне неуютно спать под землей без света. До всей канители с зомби и мутантами я за собой подобного не замечал, но постепенно, когда становилось нервно, все чаще врубал лампу. И пусть сейчас мы не настолько глубоко под землей — лишь на этаж спустились, — но привычка осталась.       Здесь комфортно — странное определение для своего рода бункера. Следует учесть, конечно, что это некогда было домом в самом центре Лондона — сейчас заброшенным, разумеется, но в прошлом явно уютным. И очень дорогим. Одна надстройка нижних этажей, которую точно согласовывали, чего стоила, не говоря уже про само расположение и ремонт, — все как я люблю… Любил.       Переворачиваюсь на другой бок.       Том спит рядом, скинув с себя одеяло, а я не понимаю, какое сейчас время суток — часы с добротным механизмом остались на базе, и теперь им, похоже, можно помахать рукой.       Замираю взглядом на Томе.       Удивительно вновь его видеть.       Лежу некоторое время, прежде чем тихо поднимаюсь, вдоволь налюбовавшись слегка вьющимися вихрами на затылке, и собираюсь идти исследовать территорию, пока надзиратель спит. Шутка: он тот еще правонарушитель.       Опускаю ступни на ледяной пол и морщусь от холода.       И где мои носки?       Воображение рисует шерстяные, почему-то с оленями, хотя до Рождества еще уйма времени и вряд ли теперь у меня будут такие.       Или хотя бы обувь?       Ищу взглядом, но не нахожу. Крадучись, чтобы особо не шуметь, добираюсь до соседней комнаты — там подобие кухни, совсем маленькое, и что-то вроде кабинета одновременно — экранов будто даже стало больше. Второе логово Тома и тоже есть электричество — делаю мысленную зарубку…       Кто он, черт возьми, такой?       Конечно, меня очень вовремя заткнули, стоило начать задавать вопросы, но это не значит, что те канули в Лету.       Две комнаты — уже хорошо. И все необходимое есть: тостер вон на краю столешницы блестит металлическим боком. Какая роскошь. Стоит ожидать, что добытчик откуда-то извлечет зерновой хлеб — с семечками такой. Мечта прям. Мне даже кажется, что в комнате я приметил знакомый проигрыватель — не то чтобы собираюсь рассиживать здесь и слушать музыку, но… желания возвращаться и докладывать Кингсли, что интересами не сошлись, — нет. Если ты не свой, то чужой — будут смотреть волком. Если выживут, само собой, в чем никогда нельзя быть уверенным. В любом случае чем планирую заниматься дальше — даже не представляю. До этого цель была ясна: выздороветь и вернуться к своим. А сейчас, когда со своими все осложнилось, получается, что остался один почти что незнакомый мужик, очень вовремя приютивший меня — ну прям классическая приживалка. Смех да и только.       А чем я занимался раньше в свободное время? До всего этого…       Я попытался вспомнить, а вспоминать было будто даже больно. Ходил в кино, встречался с Гермионой в кафе, смотрел по вечерам какую-нибудь увлекательную документалку, мог просто музыку слушать, ничего не делая, — ни о чём особо не волнуясь, — гулял, играл, кажется, в Call of Duty и… Civilization. И совершенно не ценил, что имел: есть и есть — будто так и должно быть.       Теперь смотришь на дурацкий тостер и жизнь играет новыми красками.       С трудом сдерживаюсь, чтобы не вернуться к проигрывателю и не включить, тем самым создав видимость нормальности.       Ничего ведь не осталось: ни планов, ни желаний… ни надежд. Ничего. Единственное, что двигает сейчас каждым — инстинкт, древний как сама жизнь: выжить. И только встретив Тома, я понял, что он, наверное, единственный, кто старается окружить себя чем-то привычным — где только находит все это добро?       Вопрос, который никогда не перестанет быть актуальным: подобных вещей нет даже у главнокомандующего состава. Иллюзия нормальности… стабильности. Там она стоит слишком дорого, как и безопасность — реальная ценность. Но даже этого теперь у меня нет: какой-никакой старой жизни, в которой хоть и были правила, но существовало и четкое расписание — знание, что будет через час, через день или через неделю. Если голову не оторвут — единственная переменная.       Сейчас — все изменилось. Я как слепой котенок.       Хотя Том рассказывал про человека, на которого я похож и которого нужно найти — разве нет? — поэтому, скорее всего, придется разок спуститься к нашим, когда придет время помочь ему с поисками — баш на баш. Он спас меня, я помогу ему вернуть потерянное, будь это возможным.       Со вздохом иду к холодильнику и распахиваю дверцу, всматриваясь в содержимое: сыр, ветчину, тостерный хлеб — не тот, к сожалению — и даже овощи. Для двоих этого хватит с лихвой. На скорую руку делаю сэндвичи, а потом долго ищу на полках турку и кофе — ту самую из башни — и, переступая с ноги на ногу, варю напиток.       Что еще он успел забрать с предыдущей базы?       Значит, все-таки был там.       Не дождался.       Совесть приподнимает голову, буквально начиная разъедать изнутри, а это при том, что Том жив-здоров.       — Как вижу, ты уже встал, — раздается голос над ухом как раз в тот момент, когда шапка из молотых зерен прорывается, а жидкость начинает подниматься.       Я резко хватаю турку за ручку и убираю в сторону.       — Задремал, — продолжает Том и зевает.       — Вампирам тоже иногда нужно отдыхать? — спрашиваю с улыбкой, поворачиваясь к нему.       — Ага.       Том кивает и осматривает мои старания, а потом на губах появляется едва заметная улыбка.       — А ты, значит, хозяйничал тут…       — Немного. Как говорится, что могу.       Том указывает на два из четырех спаленных тоста взглядом, осматривая их так внимательно, будто ожидал как минимум блюда в ресторане со звездой Мишлен — а принесли это.       — Неплохо.       Оно и видно: что нравится.       Молча разливаю кофе по чашкам, а потом откладываю себе на одноразовую тарелку два подгоревших сэндвича, а ему — столько же хороших.       — Делись одним кривым-косым — что еще можно ожидать от принцесски?..       Улыбается.       Прищуриваюсь на этот выпад.       — Ты в курсе, что это абьюз и шейминг?       — В твоем случае, детка, кто начнет, тот на другой день сдохнет.       Вот и поговорили.       Показательно откусываю кусок, начиная пережевывать и демонстрируя, что не так уж все и плохо, а он, склонив голову, наблюдает — видимо, считывает малейшие изменения мимики.       — Понятно. Есть это невозможно, — делает Том вывод и берет нормальный, тоже откусывая на пробу.       Откуда ж он взялся-то такой нежный в этом бренном мире: кто-то вон не брезговал всем, что под руку попадется — и я не про зомби, — а Том выделывался как вошь на гребешке.       — Я плохо готовлю, — начинаю все же оправдываться.       — Да ты что — я и не заметил.       Он хмыкает, но ест, запивая кофе, в который я добавил немного молока, но не положил сахар — не видел, чтобы тот так делал за те дни, что мы провели вместе. Тоже подхватываю кружку и отхлебываю.       Все-таки вкусно: чем-то напоминает Blue Mountain.       — Не боишься отравиться? — не могу удержаться от подколки, видя, как он все-таки завтракает моими «изысками».       — Разве что получить несварение — возвращаемся к нашему постоянному распределению ролей: я готовлю, а ты просто… — Он обрывает себя на полуслове, расплывается в провокационной ухмылке и тянет: — Ми-илый.       Мудак.       — Этот милашка сделает тебя в стрельбе на раз-два.       Не то чтобы я хвастаюсь, но стреляю действительно неплохо, а он выглядит классическим холеным мужиком, которого заботит только внешка — и нет, я все еще помню, как он уложил ту мертвячинку, но это еще ни о чем не говорит.       Одариваю его такой же ухмылкой: точь-в-точь.       — Даже не спорю.       Том сегодня мега-покладистый — аж страшно. А знаю я это…       Хер знает откуда.       Почему-то кажется, что такие, как он обязательно везде носятся со своим очень важным мнением и пихают то так, будто дыры затыкают; многим недовольны и не делают ничего своими руками — боятся запачкать.       — Я подумал насчет твоей профессии, — вдруг срывается с языка так быстро, что даже не успеваю подумать.       Он выгибает бровь, показывая, чтобы я продолжал.       — Модель.       — Что?       Он хлопает своими «ледышками», а я в который раз поражаюсь тому, насколько цвет металлический: у многих людей голубые глаза, но чтобы такие — редкость; кажется, мне даже приходилось читать о подобном. Зачем только — не помню. Наверняка было в каком-нибудь журнале, которые валялись повсюду у Гермионы.       — Ну реклама исподнего там… — Делаю глоток. — Или одежды.       Сделав еще один, откусываю второй кусок — побольше, — но уже от ладного тоста.       Том цокает и закатывает глаза, возражая:       — Холодно. Прям Арктика.       — С твоей мордашкой-то еще может быть эскорт… Но ты не переживай: все профессии важны, — продолжаю кривовато ухмыляться.       Этот вариант куда менее удачный, чем предыдущий, судя по темнеющему лицу Тома, — кинув еду на тарелку и поставив кружку, примирительно приподнимаю руку.       — Что делать, когда красивый, — тяну с притворным вздохом.       И чувствую рядом с ним себя так спокойно, словно знаю его тысячу лет — не меньше. Потому что вряд ли такое скажешь человеку, с которым не чувствуешь близости: я же не совсем самоубийца — никогда не знаешь, когда закончишь с вилкой в глазу, сказав что-то не так.       — Информативно, Поттер, но, предположим, мне это говорили — ты предсказуем, — с легким пренебрежением заявляет Том.       Он смотрит внимательно-задумчивым взглядом: таким, что становится не по себе, а потом жует тост с видом оскорбленной невинности. Вроде бы лучше его не трогать, но каким-то шестым чутьем понимаю, что наоборот: стоит тормошить. Иначе начнет сильно загоняться.       — Я же пошутил…       — Насчет того, что я красивый? — прищуривается Том.       Даже еду свою откладывает и подается вперед.       — Какой же ты…       Не нахожу подходящего слова и машу рукой, мол, думай что хочешь.       Доедаем в тишине. Хлеб хрустит, чашки стучат о стол, но мы упорно молчим: он, наверное, обижен из-за глупой шутки, а я пытаюсь придумать, как извиниться. Не найдя ничего лучше, говорю:       — Хреновая шутка получилась — прости.       И обхватываю двумя ладонями кружку, грея их, а сам стараюсь устроиться так, чтобы по ногам не дуло. Не жаловался на слабое здоровье, но холодает и даже сопли сейчас будут очень некстати.       — Забей, — тянет Том.       — И спасибо, — говорю, пытаясь продолжить фразу, что сказал ранее.       Он лишь обескураженно приподнимает бровь.       Почему-то следующие слова, такие простые по содержанию, даются с трудом:       — За то, что спас меня спасибо.       Жизнь — все, что у нас осталось. Если отбросить мишуру, то он сделал для меня очень много, и дело не только в спасении, но и в ощущении безопасности. Дома. Места, где можно спокойно уснуть: в городе, но не в бункере, а там, где все напоминает обычную квартиру — хотя этажи тоже под землей.       — Командная работа, принцесса, — она такая. Говорю же, забей, — отвечает он с явно напускным равнодушием, но взгляд смягчается. — Со слезливыми разговорами покончено? Через час сядет солнце, и мне на пару часов нужно будет свалить.       — Я пойду с тобой.       Даже не спрашиваю, потому что не собираюсь просиживать штаны здесь целыми днями, будто меня отчего-то пытаются уберечь.       — Зачем? — на его лице проступает непонимание.       — Ты говорил, что тебе нужна помощь с поисками — почему бы ее не принять?       Том явно осмысливает сказанное и, похоже, пытается найти аргументы против.       — Потому что я не этим планирую заниматься? — он усмехается и приподнимает бровь. — А тот человек… скажем, я уже сделал все, что должен был.       Гулко сглатываю.       Вот почему он тогда так быстро ушел: видимо, появилась возможность что-то изменить… Может, вышел на его след?       Сегодня мне вообще как-то не дается диалог. Возможно, это все последствия вчерашнего вечера и усталости, а возможно, я идиот, который начал теряться и нести чушь рядом с тем, на кого не начхать.       — Ну если понадобится помощь, то знай: я готов.       Тот раздумывает буквально пару секунд.       — Ладно.       Поднимаюсь и начинаю убирать со стола, ощущая пронизывающий холод, который расползается по телу. Все началось в апреле, когда было прохладно; летом единственное, что доставляло неудобство — вонь от гниения, но под землей было даже комфортно, однако сейчас, к концу октября — нам вроде бы повезло с погодой, но когда в ебло летит вода — становится действительно холодно. А что делать к январю — ума не приложу. Нас выкосит: если не зомбаки, то мороз.        Скидываю тарелки в пакет, в который отправляется весь мусор. Когда-то бы за такое «Зеленые» меня разорвали: сортировка мусора, переработка и прочая чушь, потому что природу нужно защищать. Здесь защищать уже нечего, разве что себя от природы. Мутировавшей.       Кажется, начинаю хлюпать носом.       — Тебе бы одеться, — тянет Том, а потом поднимается, подходит и чмокает в висок. — Спасибо за завтрак.       И когда тот уходит, продолжаю стоять как громом пораженный: натурально хлопаю глазами и испытываю экзистенциальный кризис — ахуй в народе.       Он бурчал, возмущался не слишком качественным завтраком — ну не совладал я с тостером, — а потом все же поблагодарил. И как! На губах появляется самая наиглупейшая из улыбок — точно говорю, потому что скулы начинает сводить.       Заканчиваю с уборкой, свалив в кучу все то, что оставалось помыть наверху, когда заходит уже одетый Том. У него в руках теплый домашний костюм с начесом и носки — с блядскими оленями, о которых я думал. Все с бирками.       — Перео…       Том не успевает закончить, как раздается звук помех. Он прислушивается, и тут же одна из раций начинает орать благим матом:       — …Еб твою мать, что за херня?! Блядь-блядь-блядь… На хуй! Риддл! Срочно к Гайд-парку! Меня ранила эта хрень!       И человек на том конце начинает подвывать.       Замираю и смотрю на Тома. Значит, его фамилия — Риддл? Или это нечто вроде прозвища?       Тот, собранный и сосредоточенный — нет ни следа от обычного балагурства, — хватает рацию.       — Где конкретно?       — Не знаю. Давай быстрее. Шить нужно — иначе найдешь меня по дорожке из кишок.       — Ты под Фелицисом?       — Да. Вчера колол дозу.       Том явно на автомате кивает сам себе.       — Выдвигаюсь — не вздумай подохнуть.       Наблюдаю за происходящим и ловлю каждое слово, пока Том не упирается в меня взглядом.       — Ты мне все-таки будешь нужен — у тебя пять минут, чтобы собраться.       По его голосу ничего нельзя сказать: он не выражает абсолютно ничего. Никаких эмоций.       Подчиняюсь, понимая, что сейчас не время для вопросов — счет идет на минуты. Сначала Том проверяет что-то по экранам, а потом вытаскивает из одного из ящиков аптечку, достает оттуда швейный набор, вручает его мне, уходит на кухню и возвращается с бутылкой. Скорее всего, спирт — явно не вода.       — Все складывай в подсумок и погнали, — следуют указания.       Вспыхивает мысль, что передо мной такой же лидер, как и я, способный организовать процесс. Хотя предпочел бы сначала притащить раненного домой, а потом штопать.       И как же оказываюсь неправ.       Когда мы приходим, молодой парень, лежащий чуть ли не на лавке в парке, уже в полувменяемом состоянии. Он чем-то напоминает нашего патрульного, только форма другая — стандартная, как у многих военных, но чуть светлее. Кажется, что мы нашли его в этой кромешной тьме только по звуку слабых стонов. Глаза, конечно, привыкают к ней, но тактические очки для темноты не помешали бы — интересно, такое Том может достать? Но даже фонарик дает достаточно света, чтобы разглядеть в сторонке странную волосатую тушу — огромную, — больше напоминающую паука переростка с парочкой конечностей с длиннющими когтями, чем кого-то, кого я имел несчастье встретить за это время.       — Что это за тварь? — вырывается у меня.       — Потом, Поттер, — выдыхает Том и наклоняется к парню.       Тому совсем херово. И никому бы я не пожелал такое испытать.       — В сознании?       Том никак не обращается к незнакомцу.       Только когда тот медленно приоткрывает глаза — и как его тут не сожрали и новые, и старые «знакомые», привлеченные запахом крови, — до меня как до жирафа доходит, что если сейчас не зашить рану, которую тот как-то сам заткнул, вовремя остановив кровотечение, судя по тряпке, то до дома он может и недотянуть. Отвлекаюсь на мысль, о том, как быстро стал называть жилище Тома «домом». Но сейчас не время для рефлексии что да почему.       — Риддл, — шепчет парень обескровленными губами. — Шей здесь. Выживу — красота. Нет — встретимся потом.       Ага. Увидятся на том свете. До него парню не очень уж и далеко. Не знаю, как у Тома, а у меня есть правило: сделать все возможное. Всегда нужно пытаться… Всегда. И даже когда ситуация кажется патовой. Если бы не это своеобразное кредо, то многие давно были бы мертвы: например мои приятели.       «Те, что кинули тебя при первой же возможности», — ехидно подсказывает подсознание.       Том некоторое время смотрит на кровавое пятно на зеленом костюме, а я смотрю на пропитанную кровью тряпку; затем мы встречаемся взглядами.       — Несем в ближайший дом, — принимает он решение и извлекает из подсумка то, что я не заметил.       Простынь? Нет, что-то похожее на брезент. Прочный, едва шуршащий.       — Либо любое здание, где можно нормально положить, — продолжает тот бубнить, будто мы можем бегать с раненным по окрестностям. — Застудим и еще больше навредим.       А вот оно что. Вот только может и вредить будет нечему, если начнем носиться с ним.       — Перекладываем.       Он диктует — я понимаю, чего от меня требуют. Импровизированные носилки.       Опасно, блядь.       Помогаю, а парень стонет, когда мы аккуратно перекладываем его на поверхность.       — Поднимаем, — очередная команда.       Тяжелый.       Мышцы от шеи и до плеч начинают ныть, но это все мелочи.       Пока тащим его к дому, замечаю на углу помещение, бывшее когда-то супермаркетом — вроде. Пустое — тоже вроде.       — Может, туда? — киваю Риддлу.       Он смотрит на меня вопросительно — приходится пояснить:       — Там может быть морозильное отделение, а во внутренних помещениях — столы для мяса.       Том коротко кивает. Оба понимаем: чем ближе, тем лучше. Руки заняты: не получится отстреливаться. Поэтому прислушиваюсь к каждому шороху и дуновению ветра, к каждому треску где-то вдалеке — к звукам, которые хотя бы немного напомнят топот мертвяков. Рядом пролетает ворон, начиная кричать.       Значит ли это что-нибудь? Может, своеобразный намек, что Лондон падет, когда все семь воронов покинут Тауэр?       Кошусь на птицу, невольно провожая ее взглядом.       — Плохой знак, — шепчу, крепче сжимая ткань, которая норовит выскользнуть из рук.       Тот хмыкает.       — Имеешь в виду ад на земле?       — Всего лишь подумал о Тауэре — только не говори, что тебе незнакома эта символика, — продолжаю шептать, словно пытаюсь быть как можно тише.       Вижу, краем глаза Том посматривает на меня, а уголок рта тянется вверх в слабой усмешке. Его руки будто бы легко держат края.       — Сможешь зашить? — внезапно спрашивает он.       Естественно, эта тема сейчас волнует и меня, как бы я не пытался отшутиться.       Удостаиваю его нервным кивком.       Также пытаюсь повести плечом, чтобы немного расслабить то, — не получается. Морщусь и стискиваю зубы.       Осталось чуть-чуть.       А пока иду, пытаюсь не думать ни о чем.       Нам как-то проводили курс оказания первой помощи… Кингсли, вроде, — не уверен. Информация ускользает.       Приходится опустить парня на пару минут, пока я проверяю, есть ли внутри искомое. И на нашу фортуну — есть. Только протереть от пыли и все. Том что-то говорит, но не мне — улавливаю едва различимый шепот. Удерживаю обе двери: одну брошенным там ведром, другую — стулом. Возвращаюсь к ним. Поднимаем носилки и направляемся к холодильным камерам. Кровь стучит в ушах, а мышцы будто одеревенели. Я настолько сосредоточен, что, кажется, даже марширую, а не иду.       Укладываем.       Отхожу на минуту — двери закрываю. Не хватает только гостей. Возвращаюсь — Том уже отнимает тряпку от раны и осторожно разрезает костюм, делая область для обозрения больше. Наблюдаю, как он уверенными четкими движениями начинает вытаскивать из подсумка все необходимое. Потом раскручивает крышку — реагирую моментально и начинаю поливать его руки спиртом; меняемся — он мои. Уже под конец обрабатываю иголку и область вокруг раны. Та оказывается на вид не такой страшной, как я ожидал, но достаточно глубокой — точно нужно шить. Спасибо кишки пока ничьи не вижу, но, когда начинаю вставлять самую обыкновенную прочную швейную нитку — рассасывающейся у Тома как-то не нашлось — в ушко, понимаю, что не могу попасть: настолько плывет перед глазами от напряжения.       Даже руки начинают дрожать. Не помню, чтобы я страдал гемофобией, но и людей никогда не зашивал: у нас для этого были Сметвик и Помфри.       — Понял, — тянет Том. — Меняемся: ты держишь, а я шью.       — А ты умеешь?..       Даже голос дрожит.       — Похоже, лучше, чем ты, — на прошлое Рождество я прекрасно справился с уткой, — сообщает он деловито.       Напрягаюсь: утка? Какая еще утка? Потом до меня доходит, что Том пытается так разрядить атмосферу.       Протягиваю иголку, а Том делает узел и подходит к парню.       — Как его хоть зовут?       — Ив, — коротко отвечают мне.       — Просто «Ив»?       — Именно. Ему так нравится, — хмыкает Том, а потом делает глубокий вдох и, дождавшись, пока я возьмусь за конечности Ива фактически навалившись на них, начинает шить.       Во-первых, отдаленно вспоминается:       ..Иглу через обе стороны разреза примерно на полсантиметра от края раны. Завяжи узел, чтобы закрепить нить. Стежки с одинаковым интервалом: одну или две пятых дюйма. Тяни нить, чтобы края плотно смыкались, но не пережимай, чтобы не вызвать некроз…       Если это не мама некогда учила меня сшивать оторванные части игрушек, то явно вспомнилось с курса. Может, Сметвик проводил, а не Кингсли.       Во-вторых, мне кажется, что от крика разорвутся барабанные перепонки. Этот Ив даже в полубессознательном состоянии оказывается чрезвычайно сильным — и как бы он кони ни двинул тут от болевого шока. Но нет сейчас таких лекарств: ни наркоза, ни быстродействующего обезболивающего. Может, Том такое мог бы достать, но времени совсем в обрез: разве что бутылку водки стоило прихватить, чтоб дать тому глотнуть. Пусть я не уверен, насколько это действенно.       Несмотря на дрожь, я изо всех сил стараюсь держать его на месте и не позволять брыкаться.       — Ты скоро? — голос больше напоминает хрип.       Удивительное дело, да? Я могу охотиться на тварей, убивать их, убивать даже людей, на полпути к обращению, сжигать их трупы и делать еще множество неприятных вещей во имя выживания, но не могу смотреть на то, когда человек мучается вот так.       Трусость или человечность? Может, остатки эмпатии, приподнимающей голову?       — Молодец.       Сначала туплю, прежде чем осознаю, что Том обращается ко мне.       — Я… не, — шепчу на грани слышимости и выдыхаю: — Да. Справились.       Теперь путь от скамьи до этого момента выглядит как сон. Пытаюсь осознать — проснуться и понять, что дело вроде как сделано. Сложно это было — даже не знаю. Сложно… Сложнее было бы, если бы пришлось отбиваться от орды и бежать с ним куда-нибудь; сложнее было бы, будь у него все кишки наружу. Точнее, это было бы не сложно, а уже невозможно. В этих условиях спасти… И все же мы это сделали. А дальше, подозреваю, нам предстоит дотянуть его все же до нашего дома — долго тут не проторчишь, да и запах крови слишком свежий, чтобы не привлечь всех кому не лень идти по нему.       Смотрю на Тома. Под его глазами залегли тени, руки перепачканы в алой субстанции — ими он проводит по лицу, оставляя следы. Полосы.       Наша компашка станет шикарной приманкой.       Вероятно, именно путь обратно будет сложнее, чем все вместе взятое до этого момента. Даже учитывая, что я подготовился: на автомате покидал всего подряд из запасов Тома у дверей.       — Нужно уходить, — произношу абсолютную банальность. — Мы же домой?       — Нет. Нужно довести его до нужного места, а там за ним присмотрят.       И где же это «нужное место», интересно?       Вопрос оставляю при себе, а вместо него перевожу тему — ухожу от опасной.       — Дай мне пять минут, посмотрю, что там с выходом, — прошу.       Потому что трупаки вполне уже могут подступать к нашему временному убежищу в поисках источника крови. Или кто еще: например дружок той твари, что чуть не укокошила Ива. Надеюсь, что нет и что нам продолжит везти, как на пути сюда. А так как понятия не имею, сколько до пункта назначения, ситуация усложняется. Мы снова должны нести его — отбиваться опять будет едва ли возможно.       Что ж… Могу сказать, что Фортуна махнула нам рукой.       Это становится понятно, как только выглядываю: там уже снует множество силуэтов, которые замирают, будто почувствовав меня. Пережидаю, начиная прикидывать, что делать дальше.       Их много.       Я стреляю, несомненно, неплохо, но не с раненым на руках, а Том один не справится. Если, конечно, Ив не сможет сам идти — или хотя бы тащить ноги. Нам бы по одной свободной руке… Опять же, дилемма: здесь оставаться нельзя, но и не до конца понятно, как уходить.       Слышится рычание и хлюпанье — общаются они, что ли, между собой?.. Так или иначе, но число потенциальных врагов растет. Я знаю лишь одно: если не свалить прямо сейчас, пока их пусть и много, но еще не орда, то вскоре эта опция отпадет сама.       Снова выглядываю.       Предположим, мы закидаем коктейлями, но проблема остается: как быстро передвигаться с ношей в виде раненного парня? Как бы шов ни разошелся, если мы вдруг дернем — или еще что. Мало ли что может произойти: я вон как несся вчера от орд — а что если сейчас то, что я вижу, лишь верхушка айсберга, а за углом их уже орда?       Мы не справимся. Нет, не справимся.       Массирую виски, начиная злиться.       Сука.       На ум приходит одна простая истина, но не знаю, как с ней смириться, потому что, если что-то не придумать, это место станет нашей могилой.