HJP-01

      Временами думаю, что ни черта не понимаю в происходящем: все вокруг — сплошная трясина, из которой чем больше пытаешься выбраться, тем глубже увязаешь. Редкие минуты спокойствия чудятся сном — игрой измотанного всей этой путаницей воображения.       Казалось бы, вдвоем должно стать легче, но вместо этого все только усложнилось. Том порождает хаос вокруг себя — это ясно как дважды два: он играет в какую-то свою игру, смысл которой мне не до конца понятен. Но нельзя не признать, что игрок он отменный: я все чаще ловлю себя на мысли, что просто смиряюсь с его странностями, словно они и вовсе таковыми не являются.       А вот вопросы копятся быстрее, чем я успеваю их формулировать. Будто их варит сраный волшебный горшочек, которому хочется крикнуть: «Остановись уже!» Но я молчу. Молчу и ничего не спрашиваю, потому что подозреваю: Том не ответит. Были же уже попытки — ничего я этим не добился.       Может, стоило все же зайти и потрясти не столько Ивэна, сколько Тони — тот тоже, похоже, был знаком с Томом. Не возвращаться же, когда уже у убежища.       Медленно доезжаю до убежища, и кто встречает меня на пороге? Конечно же, Риддл. Он поднялся с нижних этажей, услышав хлопок двери.       Для человека, который так спешил сюда, Том выглядит на удивление спокойным. Даже безмятежным — настолько, что диву даюсь: будто не он убегал от зомбаков, не он рисковал жизнью, не он занимался непонятно чем… Нет, он словно все это время отдыхал и, более того, даже успел принять душ — волосы еще влажные и потрясающе пахнут.       Знакомый аромат, от которого сводит спазмом внутренности.       Я делаю шаг к нему, потом — еще один и утыкаюсь носом в шею, втягивая древесный запах, а еще запах пороха, табака и будто бы каплю — сандала. Чего-то неуловимо цепляющего, что хочется вдыхать этот аромат, погружаясь в него с головой.       Бывает ли зависимость от запахов?       Еще одна деталь, которую я ранее не замечал за собой. Не привык приближаться к людям настолько, чтобы проводить носом по их шее…       — Я рад, что ты настолько счастлив меня видеть, — с нескрываемым удовлетворением произносит Том, и его ладони ложатся на мою поясницу.       Сначала он поглаживает ее кончиками пальцев, потом забирается под куртку, скользя к футболке — наверняка грязной — и тем самым преодолевая одну из преград на пути к коже. Вздрагиваю, стоит через слой ткани ощутить обжигающий жар его руки.       — Чем ты занимался?       — Спасал ваши задницы, разумеется.       Да уж. Видимо, не очень уж точно я сформулировал вопрос.       — А конкретнее? — шепчу почти в шею и вижу, как по его коже пробегают мурашки.       — Конкретнее: уводил от вас орды зомби, — чуть ниже обычного выдыхает Том. — Так где моя благодарность?       — Какая?       Строю дурачка, а у самого яйца каменеют от невинной ласки вперемежку с его запахом.       — Принцесса обещала мне поцелуй, который поднимет… моральный дух.       Том многозначительно молчит, а я хмыкаю. Кажется, кто-то устал ходить вокруг да около.       — Тебя так мертвечина завела? — спрашиваю, уже без всякого стеснения проводя носом по коже.       Пальцы забираются под футболку, и меня словно током прошибает от его прикосновений — он еще и нарочно царапает кожу ногтями.       — Скорее, ожидание, — также нагло отвечает он. — Ты тоже, вижу, не отстаешь.       В его словах есть доля правды. Даже не доля, а целый кусок.       — Это все блядский адреналин, — бросаю в ответ.       А еще то, что достаточно времени на него дрочу.       И сам не замечаю, как руки уже шарят под его футболкой. И мне бы сейчас задуматься о разговоре с Ивом, ведь я буквально лапаю чужого парня, но он-то… С другой стороны, что он? Наскучила почти что семейная жизнь, а тут я, считай, новая кровь. Почему бы не расслабиться и не получить удовольствие?       Риторический вопрос.       И мне хочется… но что-то останавливает. Сейчас у всех с этими событиями смещен моральный компас — и у меня тоже, — но спать с тем, кто уже в отношениях, я не могу. Как и не собираюсь прятаться, а будучи пойманным — отпираться, утверждать, что ничего не было и быть не могло. Он же за-нят. И вообще — лучше не доводить до секса. Подрочу — сердце с жопой целы будут. Да и принципы — тоже.       Смешно даже. В случае чего пустить пулю и мысленно ныть, что адюльтер — красная зона. Красная, потому что ведет к разбитым сердцам, а там, где разбитое сердце, — целый ворох эмоций, которые могут дорого обойтись.       Усмехаюсь и отстраняюсь, ловя на себе непонимающий взгляд.       — А как же поцелуй?       — Перебьешься, — отвечаю.       Том хмурится, но, похоже, решает не настаивать, лишь молча смотрит на меня. Я на него, а затем обхожу его и спускаюсь вниз, пытаясь мысленно заставить возбуждение схлынуть. Слышу, как Том дергает дверь, проверяя замки, и про себя благодарю удачу за то, что мозги включились вовремя.       Он появляется на этаже через пару минут, мазнув по мне равнодушным взглядом, и направляется на кухню. Но, дойдя до проёма, останавливается и оборачивается ко мне:       — Есть пожелания по поводу ужина?       — У меня одно желание: помыться и завалиться спать. Есть не буду.       Том пожимает плечами и исчезает за углом.       Неужели надулся и пошел лить слезы в одиночестве? Ладно, шучу, конечно. Где Том, а где слезы? Скорее мир утонет в чужих слезах, чем Том прольет хоть одну.       — В постель со мной ляжешь? — раздается громкое из кухни. — Или продолжишь себя накручивать и пойдешь спать наверх?       Том снова показывается в проеме.       А вот и тяжелая артиллерия подкатила. Спать наверху мне, откровенно говоря, не хочется, поэтому качаю головой.       — Вода осталась? Или ты все выплескал? — замираю красноречивым взглядом на влажных волосах.       Но Том никак не реагирует на выпад. Берет с собой Глок и кивает на выход, требовательно добавляя:       — Бери все необходимое, и идем.       Да, оставаться одному в таком месте, где обычные окна не дают шанса на защиту, неблагоразумно — риск слишком велик. Поэтому мы идем наверх: я с тяжестью на сердце и в яйцах, а он с выражением в стиле «ну и ладно. Не очень-то и хотелось целоваться с тобой».       Умилительно.       Я быстро хватаю полотенце, а все остальное… да особо и нет ничего.       Начинаю оглядываться, и Том замечает это:       — Остальное наверху.       Толкаю дверь, пытаясь скрыть улыбку, и быстро дохожу до ванной комнаты. Стаскиваю с себя одежду, пока Том не спеша проходит внутрь и усаживается на подоконник с таким видом, словно собирается наблюдать некое шоу.       А выйти нельзя? У меня планы были…       — Собираешься прямо здесь торчать?       — А ты смущаешься? Чем-то отличаешься от меня, что ли? — Том скалится в улыбке, словно наслаждаясь ситуацией. — Если же беспокоишься обо мне, то не думаю, что меня смутит голое мужское тело, — последнее он тянет так, будто в это время имеет это самое голое мужское тело.       Блядь.       Медленно выдыхаю.       — Я не про это. Просто привык делать это в одиночестве, — парирую.       Том приподнимает бровь с таким насмешливым видом, что становится неловко уже от одного его взгляда.       — И где это ты мылся в одиночестве? В своих казармах под землей, где девушек по пальцам пересчитать можно? — голос становится почти что елейным.       Взгляд останавливается на мне, продолжая сканировать       Спорить с ним — бесполезная трата времени, видимо. Похоже, это его своеобразная месть за то, что оттолкнул раньше… Может, стоит прояснить этот момент? Но не буду ли я выглядеть оскорбленной невинностью?       Мысленно чертыхаюсь.       — Том, я все прекрасно понимаю, — начинаю тихо. — Правда. Но я не сторонник измен от слова совсем — предпочитаю играть в подобные игры со свободными, — голос начинает хрипеть. — Да, у меня был срыв, и ты, наверное, подумал, что это зеленый свет — отличный шанс расслабиться вдвоем. Я тебя не виню, но для себя не приемлю.       За мной наблюдают, как за забавным зверьком, только-только выпущенным из вольера на потеху благодарной публике. В светлых глазах блестит насмешка, словно мои попытки объясниться — развлечение для него.       — Забавный вывод, — произносит Том. — Вот только с чего ты все это взял?       Разве не понятно без слов?       — Мы ведь обсуждали поиски того человека, разве нет? Я все еще готов помочь тебе, но не готов между делом удовлетворять физиологические потребности.       — Нет, мы обсуждали, что я решил этот вопрос — не нужно мне помогать, — голос становится тверже.       Но мне почему-то чудится, что Том прячет веселье и с трудом сдерживает улыбку.       — Ты всегда такой правильный?       — Всегда, — со вздохом отвечаю.       Видимо, я действительно такой, и, возможно, это не всегда к лучшему.       С раздражением шагаю в душевую. В углу комнаты стоит огромная отдельно стоящая ванна, где легко можно было бы устроиться даже вдвоем — не то чтобы мне хотелось. К тому же нужно поторапливаться.       Желание самоудовлетворения утекает в водосток с первыми прохладными струями — так недолго и помереть от недотраха. Или начать кидаться не хуже мертвяка.       Улыбаюсь своим мыслям, подхватываю с полки гель для душа и какое-то время смотрю на этикетку с изображением мандарина.       А где то средство, которым пахнет Том?       В голову закрадывается крамольная мысль: использовать тот же гель, чтобы потом чувствовать его запах и, может быть, отвлечься. Но эта идея так же быстро уходит, как и пришла.       — Поттер, если ты там уснул, советую поторопиться, —доносится слегка раздраженный голос Тома. Но я понимаю, что это всего лишь видимость.       — А есть шампунь… гель — или чем ты там мылся?       Я не могу этого видеть, но кажется, Том на мгновение теряется.       Повисает пауза.       — Выкинул упаковку — там были остатки.       Что ж, ладно.       Выдавливаю на ладонь тот что есть и начинаю намыливаться, пока интуиция подсказывает, что Том солгал. Нет, по голосу и не скажешь — тот не дрогнул или типа того, — но что-то в его ответе заставляет меня сомневаться.       Возможно, он заскочил по дороге к своему партнеру, раз помощь моя больше не нужна и он вроде как нашел его — или, как выразился, «решил этот вопрос».       Воображение, сука такая, тут же рисует картину того, как Том трахается, пока мы, загнанные в угол ждем, а кто-то еще и скучает по нему — вот я дебил. Потом он выходит с нами на связь, а перед тем, как двинуть в убежище, еще и душ принимает. Где-то поблизости, раз волосы не успели высохнуть — может, даже на этой самой улице.        Ну хоть у кого-то жизнь не стоит на месте. Думаю, а внутри — блядское тянущее ощущение пустоты. И злость.       Осознаю, что могу просто накручивать себя, но я всегда становился чертовски мнительным, когда дело касалось отношений… которые чаще всего оказывались неудачными. Негативная закономерность формирует взгляд на ту или иную ситуацию, и это не так уж просто изменить.       Выхожу, переодеваюсь в чистое и обязательно натягиваю презентованные им теплые носки, когда Том вдруг перезаряжает оружие и жестом показывает, чтобы я был тише. Сам же отходит от окна и прижимает палец к губам, снова давая знак вести себя тихо, будто до меня не дошло с первого раза. Что ж, не повторил трижды, и на том спасибо.       Влажный пар в комнате напоминает туман. Одним движением Том подхватывает мои грязные вещи и указывает на выход. Я аккуратно ступаю в том направлении, что он указал: не знаю, что именно он там услышал, но в такие моменты я невольно доверяю ему.       Том следует за мной, но в коридоре касается руки, останавливая; он проходит вперед, страхуя меня. Так и идем — неторопливо и осторожно, — пока не оказываемся на лестнице.       Вдруг слышится звук разбивающегося стекла, а затем — голоса.       — Быстро вниз, — шепотом приказывает он.       Честно говоря, лучше бы это было рычание. От мертвяков хоть знаешь, чего ожидать, а вот трындеж обычно ничего хорошего не предвещает: никогда не знаешь, на кого наткнешься.       Когда мы заходим внутрь, Том не дает полностью закрыть дверь — рука останавливает, прежде чем я задвигаю все засовы.       — Я пойду разберусь, — говорит он едва слышно. — Ты в безопасности.       — Нет, — отвечаю недовольно, захлопываю и задвигаю все засовы — дверь больше напоминает сейф.       — Боишься, что помру? — со смешком спрашивает Том.       Ну и шуточки у него.       — Мы как-то вместе уже… — начинаю я, но быстро осекаюсь.       Я не о «вместе» в привычном смысле, а о том, что времени проводим много, да и ответственность наверняка чувствуем друг за друга — мне совесть точно не даст покоя.       — Вот именно, Поттер, что мы вместе, — произносит Том с нажимом. — И советую об этом не забывать.       Сдерживаюсь, чтобы не обвинить его… в разных грехах — это было бы слишком по-детски. Я и так в последнее время стал реже думать, что говорю. Всему виной разрушительная сила эмоций.       — Я все тебе сказал.       — Я тебе тоже.       Вот и поговорили.       Том разворачивается на пятках и уходит к своим экранам, устраиваясь за ними, а я пытаюсь побороть любопытство, но проигрываю эту схватку и иду следом.       Дом оказывается напичкан камерами, и Том поочередно просматривает каждую, пока не натыкается на пятерку людей в стандартной военной форме. Они засовывают свои длинные носы в каждый угол.       — Он где-то здесь! В ванной недавно был, — громко заявляет один из них и скалится.       Том хмыкает, откидываясь в кресле и наблюдая, как незваные гости разбредаются по квартире.       — Кто это? — спрашиваю и замечаю рыжую макушку в кадре.       Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть получше. В конце концов, рыжих на свете много, но что-то подсказывает, что я его знаю.       — Да кто ж их знает, — пожимает плечами Том. — За тобой, наверное.       — Эта тварина нас чуть не угробила, — доносится будто из-за стены голос, и и я понимаю, что это Симус. — Пока собственными руками не придушу шельму, не успокоюсь, блядь!       Значит, все еще живы. Но как они нас нашли? И это я-то шельма?       Резко разворачиваюсь, уже готовый выйти и разобраться — и будь что будет, — когда чувствую на руке стальную хватку.       — Не стоит. Они скоро свалят: утро уже, — Том демонстрирует столь гадкую улыбку, что у меня по спине пробегает холодок. — А если не поторопятся, то помогу…       — Зачем?..       — Что? — Том гладит меня по внутренней стороне запястья. — Если нужно, от них и следа не останется.       — Напомню, это люди…       Я не желаю им смерти, несмотря на тот порыв, что охватил меня секунду назад. Разобраться с кем-то не всегда означает пустить ему пулю в лоб. Хотя теперь мирные переговоры стали редкостью.       — И что? — Риддл, кажется, совсем не понимает, куда я клоню.       Или делает вид.       — Нельзя лишать жизни людей только из-за того, что они оказались не в том месте, не в то время, — говорю я тоном, каким объясняют что-то маленькому ребенку, который слишком увлекся игрой в войну.       — Ненавижу, когда кто-то пытается покуситься на мое, — почти что выплевывает он. — В этом случае переходят дорогу уже мне. И ты не прав: мне решать, то ли это время и место, чтобы умереть, или нет.       Тру виски, ощущая легкое раздражение и недоумение, но молчу. Не знаю, что сказать — его слова звучат абсурдно, поэтому и спорить не вижу смысла. К тому же не совсем понимаю и другую сторону: зачем им всем это нужно — двоих из этой компании я вообще вижу впервые, — и почему они выползли сюда под утро, когда снаружи становится только опаснее. Уже не говоря о том, как нашли меня.       Этот вопрос снова всплывает в голове… И как будто в ответ, Томас, бросает:       — Я же вам говорю: точно видел эту тварь в тачке у входа. Проехал мимо, как будто он здесь король.       Признаться, я опешил, потому что ехал уставший и измотанный — хорош король.       — Может, не тот дом? — предполагает Финниган, заглядывая в каждый ящик.       — Не-е, плитка мокрая и пар — кто-то тут плескался… Я что, для дебилов объясняю? Сука. Все у него прекрасно: вода, наверняка жратва, свет — все есть. Не подох, как Флинт. Или Терри, — отвечает тот. — Везучий ублюдок: ему всегда во всем фартило.       Интересно, поток дерьма когда-нибудь прекратится?       — Еще не хочешь их пристрелить? — елейно спрашивает Том.       И закатывает глаза, когда мои бывшие товарищи начинают перерывать все вокруг. Громить фактически.       — Нет.       — Ну и зря. Это упростило бы всем жизнь.       Не замечаю, когда начинаю сильнее вжиматься бедром в край стола, будто в попытке стать как можно ближе.       — Наверху никого, — говорит Рон, выходя из коридора. — Пошли отсюда. Найдем его позже.       Томас поворачивается к нему и сверлит Уизли недовольным взглядом.       — Нужно действовать сейчас, иначе крыса сбежит из клетки.       — Это ты верно сказал, — пугающе спокойно комментирует Том, и мне становится как-то жутко. — Крысы сами загнали себя в ловушку — глупо было бы дать им сбежать.       — То-ом, — предупреждающе начинаю я, — мы ведь договорились.       — Мне показалось, что мы поняли друг друга, — его губы растягиваются в нарочито невинной улыбке. — Тем более это не мы такие — жизнь такая. Солнце давно встало, скоро мы пойдем сладко спать, а из убежищ повалят господа триоки, — тянет Риддл, поигрывая с моим запястьем, слегка царапая кожу своими пальцами. — С ними часто и фуру, поэтому нужно быть полными идиотами, чтобы не прятаться, а шататься по поверхности в такое время. Не мне тебе объяснять, что такие долго не живут, а если и выжили, то благодаря кому-то другому.       Намек.       — Откуда они в доме? — перевожу взгляд на Тома, не желая развивать тему комплекса Миссии.       Тот дергает плечом.       — Ты их не видишь, потому что, как нормальный человек, спишь в это время, а не рыщешь в поисках «друзей», которым нужно прострелить мозги.       — Может, поджечь здесь все? — предлагает тот, которого я вижу впервые. — Пулей вылетит, а не вылетит — так сдохнет в огне.       И он ерошит свои засаленные, грязные волосы, свисающие едва ли не до плеч.       Я всегда говорил, что здесь самая удобная прическа — это та, что сейчас на мне: под одну десятую дюйма или налысо.       Том дергает меня к себе так сильно, что я чуть было не падаю в его объятия, но успеваю упереться ладонями в подлокотники кресла.       — Поттер, будь другом, сделай что-нибудь перекусить. Я ужасно проголодался, — его голос становится почти капризным, и он замолкает на мгновение. — Только не как утром: я уже готов сожрать слона.       Он чуть подается вперед, и наши лица оказываются всего в полудюйме друг от друга — чувствую его дыхание на своей коже. Хочется накрыть его губы, но тут же малодушно сбегаю, прячась за дверцей холодильника, как какой-то юнец.        Я начинаю подбирать продукты, обдумывая, что приготовить, когда слышу характерные удары по клавишам — Том, вероятно, просматривает камеры, чтобы убедиться, что наши нежелательные гости дальше угроз не зайдут.       — Может, мясо приготовим? Сам потушишь или помочь? — спрашивает.       Он готовит на удивление хорошо — я уже имел шанс в этом убедиться.       — Сделаю сам, — отвечаю, выглянув из-за двери и бросив беглый взгляд на экраны.       На первый взгляд, ничего не изменилось — только на одном из экранов появилось дополнительное окно, куда Том вводил какие-то данные.       Я никогда не понимал во всей этой технической ерунде: то ли что-то сломалось, то ли он модернизирует систему. Программирование — точно не моя история.       Ухмыляюсь, наконец уловив суть происходящего.       — Не знал, что ты разработчик…       Кажется, Том напрягается — это какой-то шепоток шестого чувства, который я не могу игнорировать, поэтому кидаю очередной взгляд на него, но Том продолжает работать за клавиатурой, будто ничего не произошло.       — Разработчик чего? — уточняет он внезапно. — Камер?       Такое разве бывает? Скорее всего, он имеет в виду какое-то приложение.       — Поттер, расслабься: я всего лишь пытаюсь реанимировать одну из камер на верхнем этаже, — он вздыхает. — Пытаюсь понять, глючит ли приложение или твои дружки ее заметили и вырубили.       Чувствую себя идиотом.       Отлично, блядь.       Возвращаюсь к делу, в котором явно не отличаюсь ни талантом, ни сноровкой — готовке. Но вот мясо режу проворно — с ножами я всегда обращался хорошо. Заодно вытаскиваю несколько досок, начинаю нарезать овощи и раскладывать все по тарелкам, чтобы было удобнее, да так увлекаюсь процессом, что почти теряю ощущение времени и пространства до тех пор, пока не поворачиваю голову и не замечаю, что Том сидит, облокотившись на письменный стол, и внимательно смотрит на один из экранов.       Гостиная.       По спине течет холодный пот: по центру комнаты жирный триок своими острыми когтями раздирает покалеченное тело — то, что от него осталось… одного из незнакомцев. Грудина исполосована, а живот вспорот так, что кишки выпадают наружу. Чавкающий звук доносится из динамиков, когда монстр начинает выедать внутренности, погружая пасть в кровавую кашу.       Тошнота подкатывает к горлу — аппетит пропал.       — Я… — подаю хрипло голос, а Том кидает взгляд через плечо.       — А чего ты ожидал? — в его голосе нет и намека на сочувствие.       И да, я пытался опустить эту тему, но… нет. Это невозможно игнорировать.       — Это жестоко… жестокая смерть, — все, что могу выдавить из себя.       Том лишь пожимает плечами.       — Смотря, что для тебя есть жестокость. Они бы не пожалели тебя, будь у них шанс. К слову, напомни мне, не это ли те самые люди, которые обвинили тебя во всех смертных грехах, когда все пошло наперекосяк?       Морщусь.       Может, он и прав, они действительно не пожалели бы меня. Но я — не они. Я еще не разучился чувствовать, а Риддл… Впрочем, это его право. Но смотреть на всё это с таким равнодушием? Увольте. Я не настолько глубоко в этом увяз.       — Мы…       — Нет. Ему уже ничем не поможешь, — качает головой Том.       Я это и сам понимаю, но в голове вспыхивает мысль, словно едва заметный огонек: «Помочь остальным». И сразу же ее отметаю. Нет. Один раз я уже помог — второго шанса не будет. Том прав… как бы тяжело это ни было признавать.       Я киваю самому себе и продолжаю резать овощи. Лезвие скользит по доске ритмично, с глухим стуком ударяясь о дерево.       — Малыш, они сами пришли, — тихо говорит Том, и я чувствую, как его взгляд буквально прожигает мне затылок. — Пришли не по ошибке и не чтобы сказать пару ласковых: они собирались с тобой расправиться. И поверь, если бы не местная фауна, первым бы пустили тебя в расход.        Том подходит ко мне со спины, его руки мягко обнимают меня, и он осторожно забирают нож из моей побелевшей от напряжения руки. Вены предплечья вздулись — до того сильно я сжимал рукоять.       — Я сам, — шепчет он, будто обволакивая собой.       Защитничек нашелся.       Твердит не спасать, а сам… Зачем меня-то спас, если этот мир такой прогнивший? Вдруг я оказался бы таким же неблагодарным, как и они? Откуда столько веры в того, кого видишь первый раз в жизни? Почему я сам верю тому, кто с легкостью наблюдает за смертью других людей?..       …И спасает своих, несмотря ни на что — будто бы подсказывает здравый смысл.       Парадокс.       Слышу скрип зубов — и он мой. Расслабляю челюсти; выбираюсь из своеобразного кокона, в который он будто пытается меня заключить, и ставлю сковороду на сильный огонь, вспоминая, что мясо нужно «запечатать».       — Я сказал, что все сделаю сам, — с нажимом повторяет Том.       Ну да, прям рыцарь в сияющих доспехах, который то и дело спасает свою нерадивую принцессу… Аж тошно.       Морщусь, но все-таки отхожу в сторону, когда он начинает готовить. Том периодически бросает взгляды на экран, где триока завершил поедание своей жертвы и теперь рыскает по комнате, ища чем бы еще полакомиться. Через динамики слышу его тяжелое дыхание — даже рычащее; и чудится, что меня окружает тухлый смрад разлагающейся плоти.       Вздрагиваю, когда внезапно раздается душераздирающий вопль.       Что?.. Разве не все сбежали?       Видимо, нет — Финнигана все-таки настигла смерть. Я наблюдаю, как лапа с острыми когтями пронзает его тело насквозь, словно насаживая на вертел.       Почему никто не стреляет?..       Даже я, будучи в безопасности, начинаю искать глазами оружие. Это чистый адреналин.       В тишине слышен сдавленный кашель, и я сначала не обращаю на него внимания, пока не замечаю, как Том вдруг прищуривается и переводит взгляд на экраны. Тогда вижу, как Томас приходит в движение, его руки судорожно пытаются поднять оружие и…       Несколько выстрелов, прежде чем тело твари падает на пол.       Глупая смерть… Нет, даже две глупых смерти, потому что вместо того, чтобы прикрывать друг другу задницы, они стояли, как соляные столбы, и просто смотрели.       Сердце сжимается от какой-то необъяснимой грусти.       Но я мысленно возвращаюсь к жесту Томаса и прокручиваю его в голове раз за разом. В нем нет никакого смысла, только если тот не был заражен.       — Он… — даже вопрос не успеваю задать, как Том кивает:       — Верно. Они все — ходячие трупы. Если он еще не заразил остальных, то скоро это произойдет. Разве что твои «друзья» на Фелицисе, как ты.       Я молчу, осознавая, что оставил парочку флаконов с Фелицисом в комнате. Но сомневаюсь, что они догадались воспользоваться ими — скорее всего, просто выбросили, не разобравшись в назначении.       — Он начнет обращаться через сутки. Максимум через двое, — продолжает говорить Том, спокойно переворачивая подрумянившееся мясо на сковороде.       Я не могу вымолвить ни слова. Мы все это время молчим.       — Что бы ты сделал? — спрашиваю, хотя знаю, что ответ мне не понравится       Возможно, я и не должен был задавать этот вопрос — все и так было понятно.       — Для меня в этом случае пуля в лоб — самое гуманное, — отвечает Том, полностью сосредоточенный на процессе.       Я же сижу за столом, чувствуя себя паршиво. Никогда раньше никого не убивали из-за болезни, чем бы она ни была вызвана. Мы всегда старались помочь, сделать все возможное, найти лекарства, изолировать, поддерживать жизненные показатели… Но сейчас все по-другому. Вирус распространяется, как ядовитые споры, отравляющие этот мир. Я своими руками убил ту девушку — значило ли это, что я подсознательно согласен с Риддлом?       И мы снова упираемся в тему, в которой вряд ли придем к согласию и найдем компромисс — каждый останется при своем мнении.       — Как бы это ни было гуманно, убийство остается убийством…       — Скажешь, никого не убивал? — перебивает он, даже не повернув головы.       Закусываю губу.       Перед глазами в который раз всплывают лица тех, с кем пришлось так поступить. С кем пришлось поступиться своими принципами, а вместе с тем и толикой человечности. Особенно почему-то становится жаль ту девчонку, что была последней, — ее образ ярче остальных врезался в сознание. Она будто символ чего-то: возможно, утраты. Да, я нажал на курок, а не сжигал трупы под эгидой уничтожения заразы.       Пересек эту линию.       Риддл молчит, делая вид, что ему и не нужен ответ — словно он все знает.       — И жалею об этом.       — Не сомневаюсь, малыш, — в его словах слышится неожиданная нежность. — Но это наша природа, а отчасти и работа, — задумчиво произносит Том, явно вторя своим мыслям, до которых мне не добраться. — Поэтому не стоит жалеть. Что сделано — то сделано. В такой ситуации невозможно не убить, ведь самое жестокое в мире животное — человек.       Не могу с ним не согласиться, но от этого не легче. Совесть продолжает бунтовать.       Как я вообще умудрился сохранить этот… идеализм в мире, где все рухнуло? Но если потерять и совесть, значит, смириться, что мир никогда не станет прежним. Словно выкинуть ее за ненадобностью там, где в ней больше не будет нужды: останется только рефлекс «бей или беги».       Тишина давит, пока я молча наблюдаю, как Том ставит мясо тушиться на медленном огне — он, похоже, не собирается ложиться, — и только тогда поднимаюсь с места.       — Я прилягу, ок?       Том, кажется, уже полностью поглощен не мной или даже готовкой, а мигающими экранами. Его взгляд словно прикован к ним.       — Ложись, — соглашается он. — Возможно, мне придется отлучиться с закатом, но обещаю быть часам к трем утра. Можем потом чем-нибудь заняться вместе.       И чем он предлагает заняться, интересно?       Попахивает плохим анекдотом: «У него не было игрушек, но спасибо, что родился мальчиком». Шутки шутками, но здесь и вправду нечем заняться. Да и не только здесь — во всем мире: когда-то важные вещи вроде походов в кино, свиданий, ресторанов или даже близости теперь ушли на второй план, превратившись в воспоминания, которыми не всегда можно утешиться. Скорее, наоборот: они как кнут для самоистязания. Да и кто думает о том, чем занять свой досуг, когда тебе постоянно угрожает опасность? У каждого из нас два состояния: или ты борешься за жизнь, или отдыхаешь, забываясь тревожным сном. Иногда — втыкаешь в одну точку. Иногда... разговариваешь с кем-то о том, сколько мертвяков полегло, что будем есть завтра, кого отправят наружу, кто не вернется — ставки в виде патронов. Ах да, остались еще карты и шахматы. На последние не у многих хватает терпения. Книжки — тоже. Но что разговоры, что истории горчат: у них послевкусие неотвратимости, так как ностальгировать больно, а заглядывать в будущее — страшно.       Только сейчас до меня доходит, что Том — первый человек за долгое время, с кем я так сблизился. Вроде бы понимал это и раньше, но сейчас ощущение, будто по лбу ударило. Наверное, это нормально: когда упускаешь множество звоночков, ведь приоритеты сместились. А потом замираешь и все, что упустил, что ушат воды — прямо за ворот.       Сглатываю и ухожу в соседнюю комнату. Падаю на постель, прикрываю глаза, пытаясь прогнать мысли.       — Спи, принцесса, — доносится его голос из кухни: мягкий, почти убаюкивающий.       — Заткнись, а? — бурчу, поворачиваясь на другой бок.       Он смеется, и звук проникает в сознание, оставляя странное ощущение тепла. Я же, борясь с нарастающим желанием наведаться на верхние этажи, медленно проваливаюсь в сон.