HJP-01

      — Принцесска, ужин готов, — спустя некоторое время говорит Том так громко, что меня вырывает из сна.       Он стоит, облокотившись на косяк двери, и внимательно разглядывает меня. Надеюсь, он не наблюдал, как я сплю — это было бы немного странно. Хотя, кто из нас здесь нормален?       Моргаю и не могу сдержать зевок, резко сев на постели, — где я и что делаю доходит с трудом, но все же доходит.       — Я не голоден, — говорю со вздохом и ерошу волосы, борясь с диким желанием завалиться на другой бок и продолжить спать, словно это поможет наверстать вечный недосып. — А что к мясу?       — Ты же не голоден, — Том дергает уголком губ.       В ответ пожимаю плечами: может, услышу и аппетит разыграется, пусть пока просыпается только желание вытянуться под одеялом и забыться еще хотя бы на час. Странный был сон: туманный и расплывчатый — помню лишь смутные образы, которые исчезли, едва я открыл глаза.       Том делает шаг в мою сторону. Затем еще один, и, прежде чем я успеваю что-то сказать, заваливается рядом, вытягиваясь в полный рост. Его глаза останавливаются на моем лице — взгляд недовольный, даже тяжелый. Он морщится, отчего мимические морщины проявляются сильнее, а черты — становятся резче.       — Ты странно смотришь, — говорю со смешком в попытке сгладить накаленную черт знает из-за чего атмосферу.       Почему-то уверен, что его что-то взбесило, но он явно не хочет озвучивать это словами.       — Думаю вот… — наконец подает голос.       — И о чем же?       Том начинает скалиться:       — Ты мне скажи.       — Сказать, о чем думаешь? — хмыкаю вопросительно. — Может, о том, что у меня есть имя? Откуда у тебя в голове эти дурацкие прозвища — нам же не по двенадцать?       — Ошибка, — припечатывает он.       И замолкает, продолжая сверлить меня взглядом, а я нарочно потягиваюсь, чувствуя себя как под прицелом, и начинаю гадать, что же могло спровоцировать столь резкую смену настроения.       Уж не мясо ли сгорело?       Уверен, что нет. Таких казусов с Томом на моей памяти еще не бывало.       — И какие же мысли заставили тебя настолько выйти из себя? — не выдерживаю.       В конце концов, если я ничего не спрошу, так и будет недовольно сверкать глазами — в итоге все равно окажемся в этой точке разговора.       — Думаю, сколько еще ты собираешься меня обламывать, принцесска. Я тебя развлекаю-развлекаю, как шут гороховый, а благодарности — ноль.       Ах вот оно что.       — Кто-то захотел получить в награду обещанный поцелуй, — закатываю глаза и сам приближаюсь, чуть ли не сталкиваясь носами.       Пальцы зарываются в его волосы на затылке — путаются в них. Агрессивно тяну, словно желая впечатать в себя, стереть все границы, стать одним целым…       Сон испаряется мгновенно. Похер. Злость, замешенная на тянущем возбуждении, вспыхивает с такой силой, что мне хочется сделать ему больно — я и делаю, кусая за соблазнительную губу, чтобы тут же зализать это место.       — Узнаю тебя… — тянет Том, слегка отстраняясь.       Кажется, еще мгновение и он закатит глаза. От его взгляда, в котором танцует легкое безумие, внутри все сжимается и спазмирует.       — …И все равно своего я не получил. А я, принцесска, привык получать то, что хочу.       — Хочешь сказать, тебе никогда не отказывали? — выдыхаю прямо в губы и провожу языком по своим.       Провокационный жест. Вижу, что Тома он распаляет так же сильно, как и меня — низ живота начинает тянуть.       — Не те, кто полностью принадлежит мне.       — А я твой?       — А ты сомневаешься?       И он опасно так ухмыляется: что иначе, чем «тебе пиздец», я расценить не могу. Вместо того чтобы остановиться, продолжаю нарываться, сам удивляясь стремительной трансформации. Все это время Том был спокойным как удав, даже местами пофигистичным, пусть и язвительным — это выглядело его сутью, но, видимо, я ошибся. Маска пошла трещинами, и теперь единственное, что вижу, — как он с трудом себя контролирует. Будто едва сдерживается, чтобы не наброситься.       Это заставляет вспомнить наш первый поцелуй, инициатором которого был я. Из-за него у меня сложилось впечатление, что Том пошел у меня на поводу — словно продолжение интересовало только меня. Стебные намеки не в счет. Том же не давал никаких намеков… Не давал же?       — А как же тот, с кем ты встречаешься? — бросаю, сам не зная, зачем выворачиваю разговор снова в эту сторону.       Том приподнимает бровь.       — Я тебе отвечал, и не раз.       Не то, что хотел услышать я — скорее, уходил от ответа.       Пока я обдумываю это, Том продолжает:       — С чего ты вообще решил, что я сейчас с кем-то встречаюсь?       — Ты сам сказал…       — Я тебе сказал иное, — он хищно улыбается. — Знаешь, чего я не понимаю?.. Когда это ты стал таким правильным? Мир катится ко всем чертям — разве не насрать, есть кто или нет?       — Нет, — вылетает быстрее, чем успеваю подумать. Приходится продолжить: — Мы с тобой в этом похожи: я тоже люблю обладать полностью. И делиться не собираюсь.       Я такой же жадный, как и он. Том даже не представляет, как сильно я могу извести, следуя желанию полного обладания. Видимо, поэтому у меня так долго не было никого «до» — никого, кто смог бы выдержать.       Том закатывает глаза.       — Не вижу проблемы. Сделай то, что хочется… — он улыбается, а я перестаю соображать. — Возьми то, что должно быть твоим.       Его слова звучат как приказ, и я готов его выполнить. Похуй. Вот реально стоит переставать думать обо всех; обо всех, кроме себя. Совесть бурчит, но я затыкаю ее, склоняюсь к шее Риддла и впиваюсь зубами, оставляя след, — он сипло выдыхает.       — Кто тот парень, о котором мне прожужжал все уши Ивэн?       «Прожужжал» — небольшое такое преувеличение. Ага. Опять двадцать пять.       — Язык Розье его погубит.       Выжидающе молчу, продолжая метить его шею яркими пятнами, и внимаю каждой даже едва уловимой реакции.       — И? — подталкиваю, лизнув один из синеющих засосов.       Не дождавшись ответа, толкаю его, и Том поддаётся, оказываясь на спине. Устраиваюсь сверху, упираясь коленями в матрас, и наклоняюсь ближе, чтобы наши лица были почти на одном уровне.       — Что и? — его голос звучит чуть ниже, чем обычно.       — Тебя сейчас постигнет величайший облом, Риддл, — предупреждаю.       Напряжение между нами становится почти осязаемым.       Кадык дергается, когда Том сглатывает. Чувствую себя странно. Том смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах что-то такое, что заставляет меня замереть на секунду: он словно что-то разбередил… Что-то такое, что спало глубоко внутри.       — Долгое время я был с одним человеком, — наконец произносит он; голос все такой же хриплый. — Сейчас у нас, можно сказать, «все сложно»: мы расстались примерно полгода назад. И кажется, я тебе это уже говорил.       Он делает паузу, как будто на этом все должно закончиться, но я не ведусь.       — Когда все началось?       — Да, — выдыхает он.       Ощущение, что у него пересохло в горле.       — И поэтому ты решил его найти? Поэтому считаешь семьей?       Да уж. Вопросы прям к месту — что тут скажешь.       Но с другой стороны, если Том свободен, а все, что я себе напридумывал, — не более чем плод моего воображения, то почему бы наконец не отпустить себя? Я устал бегать от собственных желаний… Устал бороться с самим собой.       Однако я все-таки жду его ответ.       Том медлит, а я немного ерзаю, проезжаясь задницей по вставшему члену, сам едва сдерживаясь, чтобы не завести руку и не дернуть за пряжку ремня, не расстегнуть пуговицу, не спустить молнию на штанах… Желая почувствовать его ближе — настолько, что не остается места ни для чего другого, — стаскиваю с него футболку, и Том покладисто поднимает руки, помогая мне. Откидываю вещь куда-то в угол.       Сглатываю, проводя взглядом по его обнаженной груди.       — Мне повторить вопрос? — все равно спрашиваю.       — Это допрос?       — Ага. С пристрастием, — почти что шиплю и соприкасаюсь обнаженной кожей с его, навалившись. — Молись, чтобы я не нашел здесь паяльник.       — И что же ты с ним сделаешь?       Скалюсь в ответ, скользя по его груди, поднимаюсь чуть выше и выдыхаю:       — Поверь, ты не хочешь этого знать.       Его дыхание становится почти бесшумным, будто Том задерживает его, не собираясь выдыхать.       Секунда. Вторая. Третья…       Ощущение, что он смакует слова, прогоняет их в голове и наслаждается.       — Поверь, принцесска, при всей своей показной доминации сейчас тебе нравится отдавать контроль; нравится плавиться подо… под партнером, — говорит Том низко. Бархатно. — Тебе доставляет удовольствие, когда можешь забыться.       Он не может знать этого наверняка: на лбу ведь не написано. Но в чем-то Том прав: мне действительно неважно, как все будет, — важен партнер. Нет — вранье: мне, скорее, не принципиально — в этом плане я универсальный солдат.       «Именно поэтому Панси Паркинсон в ваш первый раз трахала тебя страпоном — то-то она не оценила универсальность только начавшихся отношений с тобой», — ехидно подсказывает внутренний голос.       Ну не время вспоминать о горстке неудавшихся связей.       — Ми-и-мо, — растягиваю слово, добавляя к нему наглую улыбку. — Психолог из тебя так себе. Хотя и гадалка, надо сказать, не лучше.       Том отвечает без слов. Его руки ложатся мне на талию и сжимают до боли, тут же проводя по бокам. Затем пальцы скользят ниже, вдоль боков, опускаются на зад настолько, насколько это вообще возможно в нашем положении. Он усмехается. А я замираю взглядом на губах. Гребаное искушение. Опускаю глаза и впиваюсь в выступающую ключицу, втягивая кожу, едва не застонав от удовольствия.       Да к чертям все. Точно.       — Кстати, о гадалках, — говорит он. — Одна нагадала мне тебя: сказала, что, как бы ты ни сопротивлялся, все равно будешь моим.       Усиливаю хватку зубами, впиваясь в его кожу сильнее, и тут же слышу его шипение. Только после этого решаю задать вопрос:       — И как же давно произошел магический сеанс?       Любопытно, что он скажет, потому что в байки я не верю.       — Еще до того, как я познакомился с… тем человеком, — голос Тома странно дрогнул на середине фразы, будто он собирался назвать имя, но передумал.       — И как это случилось?       Поднимаю взгляд, ожидая продолжения.       И где же такие гадалки водятся, которые предсказывают судьбоносные встречи.       — Я сидел в баре, — начинает он слегка насмешливым тоном, явно чувствуя мое любопытство. — Она подсела ко мне, и мы разговорились…       Пока он говорит, я продолжаю скользить губами по его плечу, без спешки оставляя очередную метку. Прихватываю кожу зубами, затем обвожу ее кончиком языка, словно вырисовываю контур.       — Так уж прям гадалка в баре, — усмехаюсь, едва отстраняясь. — Классическая такая: с шаром, в черном кружевном платье, обвешанная побрякушками? Звучит как начало анекдота.       Том слегка наклоняет голову, обнажая шею с одной стороны, и я тут же принимаюсь за нее, натыкаясь взглядом на номер. Не сдерживаюсь и касаюсь его пальцами, обводя каждую букву и цифру — Том вздрагивает, и его кожа покрывается мурашками.       — Пятьдесят на пятьдесят, — говорит он, — это была эффектная блондинка в черном платье с открытой спиной.       — И никаких побрякушек, шаров и прочей атрибутики? — продолжаю, улыбаясь.       — Не-а.       — Какая-то ненастоящая гадалка — я бы не доверял ее прогнозам, — из чистого упрямства говорю ему, пока внутри растекается приятное чувство.       Его дыхание учащается, стоит вновь двинуть бедрами — через тонкую ткань боксеров прекрасно все ощущается.       — Время покажет, — хрипло выдыхает Том.       Он даже как-то расслабляется подо мной, а я, чтобы его взбодрить, конечно, поднимаюсь выше и дую, опаляя дыханием от ключицы и до самого уха. Там останавливаюсь на мгновение и обхватываю мочку губами, слегка прикусывая. Отпускаю и отстраняюсь, любуясь картинкой, что сотворил собственными руками — точнее, зубами, — и Эти знаки принадлежности доставляют поразительное удовольствие — заводят до дрожи.       Втягиваю аромат его кожи, смешанный с легкой дымкой запаха геля для душа, который почти выветрился. Медленно начинаю спускаться, прижимаясь губами к коже, пока не останавливаюсь у самого низа его живота. Трусь носом об костяшку и прикусываю ее, слыша сдавленное мычание.       Он совершенно неласково запускает пальцы в мои короткие волосы чуть ниже затылка и слегка царапает кожу головы. Будто удар тока — тело реагирует моментально.       Быстро же он отыскал одну из эрогенных зон.       Прикрываю глаза и облизываю пересохшие губы, учащенно дыша. Том повторяет это движение снова. Раз за разом, пока я, не выдержав, не прижимаюсь лбом к прессу, рвано дыша — все тело ощутимо покалывает.       — Нам не хватает кубика льда, — вдруг шепчет Том.       — Нравятся игры с температурой?       На что он хитро улыбается и молчит — хотя все и так предельно ясно: Том был бы не прочь… всего, что я предложу или дам ему.       — Хочу напомнить, — выдыхает он, больно прихватив меня за шею сзади, отчего сквозь стиснутые зубы вырывается несколько шипящих звуков. — Что ты все еще должен мне поцелуй…       — Даже так, — тяну с притворной задумчивостью.       Том тем временем ощутимо тянет меня вверх — от предвкушения все внутри ликует. Перед глазами мелькает картина: я фиксирую его и веду кубиком льда по животу, обрисовывая косые мышцы, обводя пупок, а затем спускаясь ниже. Как будто интуитивно знаю, что каждая из этих зон у него чувствительная — эрогенная, — почти как он сам недавно, похоже, понял это про меня.       Можно ли это назвать тем самым физическим коннектом?       — Не думаю, что готов тебя так отблагодарить… — роняю с легкой усмешкой.       Вижу, что Том чуть ли не зубами скрипит и почти впивается в меня взглядом; делает вид, что отказ его нисколько не задел, но я-то знаю: это неправда. Все его существо будто кричит об обратном. Вот он вроде бы демонстративно равнодушен, но напоминание про поцелуй я уже слышал… сколько раз? Еще немного, и можно будет насчитать с десяток.       Склоняюсь к нему и мягко прихватываю его губы, не целуя по-настоящему, а дразня. Едва касаюсь, чтобы тут же отстраниться, пока наш «поцелуй» больше похож на игривое прикосновение, чем на грязную прелюдию.       Том этого не терпит. Приподнимается на локтях и, едва взглянув на меня, хрипло произносит:       — Все нужно делать самому.       После этих слов накрывает мои губы жадным поцелуем; язык тут же толкается внутрь. Я мычу, ощущая вкус кофе, который, видимо, он пил, пока не разбудил меня.       И в этот момент все меняется: становится грязнее... глубже. Ощутимее.       Сам обвожу его язык кончиком своего и разделяю вкус, погружаясь в это ощущение, почти шипя от удовольствия. К его запаху примешивается привкус кофе, который толкает меня к грани, откуда уже невозможно вернуться.       Его пальцы сжимаются сильнее, и я уверен, что останутся следы. Сам не отстаю: продолжаю касаться, будто он может в любую секунду испариться. Губы трутся о губы, язык скользит по языку —отвечаю, отвечаю… отвечаю и касаюсь. Снова и снова. С жадностью. Но постепенно жажда стихает — становится мягче. Снова появляется неторопливость и возвращается нежность, с которой все началось. Неспешно вылизываю его рот, наслаждаясь каждым движением. Его тепло, вкус, шелковистость губ — все это будто становится частью меня. Накатывает ощущение чего-то знакомого, почти родного. Отрываюсь от губ и некоторое время прижимаюсь своим лбом к его, наслаждаясь леностью момента. Возбуждение никуда не пропадает — оно становится тягучим; оно разливается по всему телу, заполняя каждую клетку.       Какая резкая смена: как рубильник опустили.       Фокусируюсь на этих секундах, когда время будто замедляется, пока в какой-то момент Том не переворачивает нас, подминая меня под себя. Распахиваю глаза и встречаюсь с его взглядом, сглатывая.       — Это всего лишь сон? — сдавленно выдыхаю, совсем уж расклеившись.       Черт.       — Никогда не видел такой реакции на секс, — удивленно тянет Риддл и хмурится.       — Я не про секс — это вопрос решенный, — вырывается смешок. — Ты знаешь, что я тебя хочу; я знаю, что ты хочешь меня — тут все зависит, когда нам надоест играть в эти игры.       Том неопределенно поводит плечом, нависая надо мной.       — А мы играем? — он дергает уголком губ. — Тогда что?       — Все вокруг нас похоже на блядский кошмар, который никак не закончится. Липкий, отвратительный — тот, от которого, проснувшись, хочется отмыться.       Сам не понимаю, почему настроение так резко поменялось, но и анализировать не хочу. Взгляд Тома становится понимающим.       — Не думай об этом, — советует он уже нежно. — Сейчас не время.       Киваю, глотая слова, что так и просятся наружу. Горло начинает саднить. Кажется, что еще несколько минут и весь настрой на секс полетит в тартарары — ищи-свищи его. Но я вижу, что Том понимает. Возможно, даже чувствует нечто похожее.       — Обожаю твою эмоциональность, — кривовато улыбается он. — Сначала агрессия, затем — сентиментальная меланхолия. Никогда не угадаешь, что будет дальше.       Напряженно смеюсь, проводя ладонями по его телу, словно пытаясь коснуться везде сразу. Может, это потребность забыться — не знаю, но меня затапливает чертово ощущение комфорта, которого вокруг не было и в помине.       И я жду чего-то: возможно, какой-то попытки вернуть все как было, но никак не того, что Том коснется губами уголка моего рта, начнет касаться легкими поцелуями скулы, челюсти и подбородка, тут же опустится к дрогнувшему кадыку и дальше, оставляя за собой горячие следы.       Создается иллюзия, что он как приемник — поймал мой сигнал и моментально сменил тактику. От осознания становится чертовски жарко, и это странно: реагировать на незамысловатые ласки так, словно я подросток, только вступивший в пубертат, когда возбуждает все подряд — даже само слово «поцелуй». Вот только этот возраст остался позади.       Том вскидывает взгляд и прячет усмешку, отблески которой я успеваю заметить. Нервно касаюсь его волос, перебирая пряди — все, чтобы занять руки.       Чувствую себя слишком открытым: куда сильнее, чем когда откровенно домогался его. Это должно вызывать дикое чувство неловкости, но его почему-то нет.       — Мне, конечно, доставляют удовольствие эти игры в насильника и жертву, — произносит Том, глядя исподлобья, — но спрошу всего один раз: хочешь?       — Разве это не очевидно?       — Поттер, у тебя семь пятниц на неделе — кто некоторое время назад угрожал трахнуть меня паяльником?       Невольно усмехаюсь в ответ. Просто опускаю руку, касаясь его губ подушечками пальцев, и надеюсь, что этого достаточно, чтобы все стало ясно: что мне все еще хочется забыться. Том прикусывает кончик пальца и выдыхает, щекоча кожу:       — Приму за «да».       Закатываю глаза. Он поддевает резинку моих боксеров и тянет, высвобождая истекающий смазкой член. Дует на головку. От соприкосновения теплого дыхания с плотью чуть ли не выгибаюсь дугой — кажется, все тело отзывается, пульсируя, а пальцы судорожно сжимают край одеяла, которое удалось нащупать. Ощущение острое, захватывающее — оно захлестывает, не оставляя шанса сосредоточиться.       Так хорошо...       Шиплю сквозь стиснутые зубы, стоит почувствовать влажную теплоту рта — почти сразу головка упирается в горло. Неосознанно поднимаю вторую руку и касаюсь своих волос — не знаю, куда себя деть.       Темп движений неторопливый, размеренный — даже дразнящий. Том соскальзывает губами по стволу до самой головки и облизывает по кругу, снова дует, вызывая новую волну дрожи, и касается уздечки — чувствительного места. Одного из самых восприимчивых на моем теле. Вновь вбирает до самых яиц, расслабляя горло, и гортанно стонет, отчего тело прошибает разрядом. Влажный и очень пошлый звук бьет по перепонкам; теряя терпение, я начинаю толкаться в попытке задать ритм, и его руки сразу же тисками сжимают бедра, удерживая на месте.       Контроль остается за ним.       Вновь соскальзывает. Раз за разом расслабленно скользит языком, облизывая, а мне чудится, что сейчас спущу от одного только этого движения — того, что резко прерывается, когда мои бедра начинают мелко дрожать.       Понятия не имею, сколько длится эта пытка, в которой Том раз за разом подводит меня к грани, заставляя балансировать на ней, а затем, когда сдерживаться больше нет сил, он прерывается, пережимая член, и возвращает меня обратно, не позволяя сорваться. Подозреваю, что будь у него возможность — нацепил бы кольцо, чтобы продлить мои сладкие мучения.       Дышу тяжело. Вот теперь точно не до разговоров, так как единственное, что я могу, — это пытаться сдерживать звуки: стоны, мольбу… сраный скулеж.       Подставляюсь, раскрываюсь навстречу, намекая, что долго так не продержусь, и надеясь, что он поймет. И, кажется, понимает: слышу резкий выдох и короткий смешок.       — Торопишься, принцесска, — шепчет он. — Нормального секса у меня тоже не было чертовски долго, поэтому давай насладимся процессом.       Приподнимаюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, и, боясь, что голос будет скрипеть, коротко киваю, тут же откидываясь обратно на спину.        Вся ситуация кажется настолько напряженной, что мысли путаются. Это слишком... Все, что я вижу перед собой, — слишком. Поэтому не могу связать два слова. Прерывисто дышу, с трудом собираюсь и произношу:       — Смазка.       Том тихо хмыкает и дразняще проводит языком по чувствительному месту, вырывая из меня шумный выдох. Затем тянется к губам и очерчивает их — сминает. Пальцы заменяют его губы, заставляя приоткрыться мои. Без слов впускаю его, хоть и понимаю, что это больше игра: слюна, конечно, не лучшая смазка. Далеко не. Он дотрагивается костяшкой до неба, задевает зубы и слегка надавливает на язык. Все верно: играется, а в глазах горит голодный блеск. Возможно, это отражение моего выражения лица. Я себя ощущаю так же: нуждающимся до ломоты.        В тишине, прерываемой только нашим тяжелым дыханием, слышу щелчок открывающейся крышки — и где взял? — а он, закончив свои исследования, отнимает руку от моих губ. Ниточка слюны тянется и обрывается. Том ухмыляется и погружает пальцы в свой рот, медленно облизывая, — спектакль специально для меня. И это работает — меня бросает в жар, и возбуждение становится почти невыносимым. Только после этого Том выдавливает смазку, потом — касается ануса. Прохлада чуть отрезвляет, как и неприятные ощущения от проникновения — он прав: у меня тоже давно никого не было. Все это время приходилось ограничиваться быстрой дрочкой, чтобы снять напряжение — и то, когда оставались силы, что случалось нечасто.       Том не торопится. Вообще. Растягивает меня чертовски долго, будто проверяя выдержку: то ли мою, то ли свою. Сначала осторожно вводит один палец, давая телу привыкнуть, затем добавляет второй — мышцы поддаются; через какое-то время вводится третий. Тут уже идет тяжелее; его движения изучающие, размеренные, он то растягивает, то мягко массирует стенки, едва-едва задевая простату. Время от время чувствую слабые вспышки удовольствия, но все это больше похоже на неспешную подготовку, словно он готовит почву для чего-то большего.       Закуска перед основным блюдом.       Когда пальцы расходятся достаточно, Том вытаскивает их и приступает к настоящей войне с одеждой, конкретно с джинсами, и делает это блядски долго — я успеваю известись весь, пока он не расстегивает и не приспускает их как можно ниже. Ладони ложатся на бедра, дергают меня — притягивают ближе по скользящей прохладной ткани простыни, сворачивая в три погибели. В ход идут презервативы, смазка, которой выдавливается более чем достаточно — она пачкает все вокруг, — прежде чем Том приставляет головку к анусу и входит; проникает одним слитным движением, пока яйца не ударяются о мои ягодицы. Со шлепком.       — Да-а, — не сдерживаюсь.       И тут же сжимаю губы, пока не стало слишком палевно.       Пальцы Тома впиваются в кожу чуть выше колен, разводя ноги шире с силой, от которой наверняка останутся следы. Возможно, пройдет пара-тройка часов и тело станет похожим на нечто в лиловую крапинку. Но на последствия как-то похуй. Все, что важно, — ритмичные толчки, пронизывающие тело дрожью; от которых звенит в яйцах и все тело будто объято пламенем.       То и дело облизываю губы; стараюсь дотянуться до чужой кожи и коснуться, будто это самое важное, что есть в жизни — что есть здесь и сейчас. С ним.       — Какой же ты тесный, — почти беззвучно выдыхает Том, а я едва разбираю фразу по губам.        Масло в огонь — внутри полыхает как в аду. Блядство-то какое.       Невероятно. Это всего лишь секс — биологический процесс, — но сейчас как никогда хочется жить — чертово лекарство от хандры. Даже не совсем понимаю, как оказываюсь около спинки кровати и упираюсь макушкой, пару раз ударившись ей из-за резких толчков и скользящей ткани подо мной, но нахожу опору — упираюсь рукой и позволяю себе раствориться в ощущениях.       Это больно — это хорошо.       — Еще, — настолько же тихо, как и он до этого, шепчу сухими губами.       Каждое последующее движение становится размашистее, длиннее, с оттяжкой. Том замирает на выходе, не выскальзывая полностью, и толкается до упора; до звездочек перед глазами, до цветных пятен. Хочется сохранить это ощущение и каждую царапину, каждый след его пальцев на теле, как нечто ценное. Как сокровище. А Том наваливается всем телом, скручивая меня пополам, и касается подбородка зубами, привлекая внимание.       — М? — выдавливаю с трудом.       На что-то связное не хватает сил.       С трудом фокусируюсь взглядом на Риддле. Ведет от него, как от какой-нибудь волшебной мути — не то чтобы такое существовало. Пока.       От него исходит жар другого толка: пронизывающий до самого нутра. Будто воздух пропитан его сущностью. Сердце сжимается от ощущения — это не просто запах, не просто прикосновение, а сама его суть, заполняющая все пространство; заполняющая меня настолько, что дышать становится трудно. Чудовищно это и пиздецки опьяняюще. Так, что кажется нереальным, невозможным, слишком хорошим, чтобы быть реальностью.       — Какой же ты, — его шепот обжигает губы.       Дежавю опять. Словно он говорил это раньше... Или же это было в другой жизни?       Мысль испаряется: позволяю меня целовать; позволяю почти что поглощать в голодной и по-животному грязной ласке. Он вылизывает рот с влажным звуком, затем — посасывает язык, как чуть раньше скользил ртом по моему члену. Я подаюсь ему встречу и всему, что он готов дать мне — тело покрывается испариной, как и появляются капли пота на его висках.       Меня потряхивает. Его — тоже. Становится почти больно. Член, зажатый между телами, слишком чувствителен к малейшему прикосновению. И оно случается: всего лишь трение. Едва заметное при других обстоятельствах, безумно острое — при этих. Вздрагиваю и выплескиваюсь с шипением, которое он тут же ловит губами, продолжая сминать мои губы своими.       Опустошение накатывает волной: дикое, тягучее, но какое-то умиротворяющее. Желание закрыть глаза и провалиться в этот момент — единственное, что имеет значение.        Том несколько раз толкается и со сдавленным выдохом кончает, пока по моему телу расходится легкое покалывание: приятное и обволакивающее.       Он выходит и откатывается в сторону, а я не могу пошевелиться. Грудная клетка ходит ходуном, словно я пробежал по меньшей мере несколько миль.       Мы молчим.       Это молчание, от которого не хочется избавиться, а наоборот — в нем хочется раствориться, как в спасительном коконе. И с каждым мгновением оно приносит все более умопомрачительное чувство, от которого перехватывает дыхание:       Я дома.       В безопасности.