HJP-01

      — Значит, ты работаешь в аналитическом отделе? — с любопытством переспрашивает Том, будто сомневаясь.       И правильно делает. Но это история, которую я должен рассказывать — удобная и безопасная версия.       — Ага. Сразу после универа устроился, — непринужденно пожимаю плечами и сам чувствую, как фальшиво это выглядит.       Ну прям пай-мальчик: чистенький, правильный и причепуренный, как девица на выданье, а все из-за первого свидания за долгое — очень долгое — время. Впрочем, в одном я не соврал: я действительно помешан на работе. Настолько, что давно забыл, каково это — куда-то выходить, общаться с людьми не по рабочим вопросам и встречаться с друзьями в редкие выходные дни, чтобы посмотреть вместе фильм, обсудить ничего не значащие новости или просто узнать, как у них дела.       Так примерно и произошло две недели назад, когда Гермиона устраивала посиделки, пригласив не только всех наших, но и друзей Беллы, с которой встречалась уже полгода. Я мельком видел ту пару раз, но не суть. На встречу я приехать не смог — завал на работе, как обычно, — и Грейнджер решила, что мне нужно больше отдыхать, впихнув мой номер другу Беллы.       Спасибо-пожалуйста, бля. Я даже и не думал особо общаться — ну совсем не до этого было, — а потом втянулся: с Томом было легко и на удивление спокойно. Привыкший всегда и за все брать ответственность, да и вести в отношениях, я впервые ощущал себя так странно. За мной откровенно ухаживали… Ухаживали за парнем, которого даже ни разу не видели.       — А ты?       — А я что? — с кривоватой улыбкой спрашивает Том и отводит от глаз упавший локон.       Зависаю на этом движении, наблюдая, как длинные пальцы заводят прядь за ухо — пялюсь как помешанный, и хотелось бы сказать, что все дело в отсутствии нормального секса долгое время, но ни хрена: Том непривычно волнует.       Я поддеваю вилкой кусок тунца на гриле — нужно следить за формой: через три недели придется проходить тренировочные сборы, и пара лишних килограмм на хер не усрется.       — Ты говорил о стартапе, в котором работаешь… — начинаю.       — Скорее, что это готово перерасти во что-то глобальное, а пока — небольшой проект, — объясняет Том, разрезая на куски аппетитный стейк идеальной средней прожарки.       — Прости, но я так и не понял, чем вы занимаетесь.       — А я особо и не рассказывал, — хмыкает Том, но продолжает: — Тестируем некоторые процессы… По сути, мы своего рода сборщики статистических данных для аналитиков. Так что, возможно, мы с тобой даже можем быть полезны друг другу.       Том загадочно улыбается, но я не могу расшифровать его улыбку. Однако мысль о ней быстро вылетает из головы, потому что концентрируюсь на сказанной им фразе… Не хочется разочаровывать, но в том, что касается работы, мы вряд ли сможем сконнектиться. И все же приятно, что он такой же помешанный на своем деле.       — Обычно предпочитаю не смешивать, — произношу наконец.       Том, похоже, на мгновение задумывается, а затем коротко кивает.       — В этом плане согласен, — тянет он и одновременно с тем начинает разливать вино по бокалам.       Вдыхаю легкий запах алкоголя — мне его сейчас не то чтобы можно, — и это добавляет каплю уюта ресторанчику на семь столиков, о котором я даже не подозревал — Том выбирал.       — Ты меня извини, — улыбается он немного растерянно. — Я только и делаю, что болтаю о работе. Не лучшая тема для первого свидания.       — Почему же? Люблю людей, которые горят своим делом.       …Это чертовски сексуально.       Окончание мысли, естественно, не озвучиваю.       Том довольно улыбается. Еще бы: таких сумасшедших, как мы с ним, редко можно встретить.       — Но есть один момент, который сразу хочется обсудить на берегу, чтобы потом не было недопониманий…       Том прищуривается, ловко подхватывает чашку и делает неспешный глоток.       — Вперед. Хочешь сказать, что наше общение тебе неинтересно?       А он прямолинейный. И мне это нравится: до дрожи внутри, до щелка в голове, до ощущения «это мой человек».       — Нет, — качаю головой. — У меня часто бывают командировки… Там напряженный график, и общение может стать затруднительным до позднего вечера, а отношения требуют сил, времени, внимания.       Том мягко смеется.       — Ты рассказываешь это человеку, который может засидеться в офисе до утра.       На его лице плутоватая улыбка, и мне становится так легко — вновь спокойно.       Мы доедаем поздний обед — на часах уже время чая, — но я проснулся после полудня, вымотанный за эту неделю рабочими процессами и бессонными ночами, проведенными за общением с Томом.       — Может, прогуляемся? Тут ярмарка недалеко, — предлагаю, стоит закончить с едой.       Мне не хочется расставаться, да и день поразительно хорош для этого времени года. До Рождества чуть меньше трех недель, а на голову ничего не льется, не сыпется и даже не так уж и ветрено.       Я нервно касаюсь шеи — привычный жест, почти рефлекс.       — Давай, — соглашается Том и переводит взгляд за окно. — Сегодня удивительно хороший день.       Как читает мысли — настоящий англичанин.       — О да. Не дождь и туманы… Туманы и дождь.       Его губы трогает понимающая улыбка. Том подается вперед и самым невинным тоном спрашивает то, от чего у меня перехватывает дыхание:       — Снизу или сверху?       — Что?       — Спрашиваю: фотографироваться будем на колесе обозрения снизу или на фоне города?       И вот тут я не могу удержать совершенно идиотскую улыбку — будто мне шестнадцать и не знаю, что такое флирт.       — Как ты предпочитаешь: мне не принципиально.       Его улыбка становится широкой, многообещающей и даже хищной, а глаза цепко смотрят, будто душу из меня хотят вытянуть. Только первое свидание, а я хоть сейчас готов собраться и поехать к нему… или ко мне — тоже не принципиально.       На меня не похоже. Как и само свидание. Раньше я сразу отсеивал всех, кто приходил «от знакомых»: ничем хорошим такие встречи не заканчивались. Да и с теми, кто писал на сайтах знакомств, редко что-то выходило. Парочка самовлюбленных индюков, отшитых уже на подлете, пара адекватов, с которыми мы были просто разными… и несколько экземпляров, с которыми не о чем было даже поговорить. Все мимо — ничего особенного.       Но с Томом… все изначально пошло как-то не так.       Собираясь сегодня встретиться, я чувствовал себя человеком, который и на свиданиях-то ни разу не был.       — Значит, предлагаешь колесо обозрения, — утверждающе тяну я. — Тогда я настаиваю на глинтвейне.       Надеюсь, что Том изначально не планировал чего-то классического вроде «посидели и разошлись», а то будет теперь жопу морозить, кататься на коньках и пить глинтвейн в Гайд-парке … А еще тир — куда ж без него? Будто на работе мало таких прелестей.       Усмехаюсь своим мыслям.       Но он вроде бы не против потерпеть мое представление о хорошо проведенном времени. Надеюсь, он не кинет меня через полчаса со словами, что ему очень срочно нужно домой: рыбка рожает. А потом не напишет огромное сообщение и не заблочит к чертям.       Порываюсь оплатить счет, но Том опережает меня, что смущает до крайности: я привык, что «первый счет» за мной. Так проще — комфортнее.       Стараясь скрыть легкую неловкость, натягиваю утепленную кожаную куртку, пока Том сосредоточенно застегивает свое пальто.       Черт.       А в жизни он даже лучше, чем на фотографиях, которые показывала мне Гермиона с общей тусовки — той, на которую я так и не попал, — и лучше его собственных, которыми Том охотно делился.       — Даже не верится, что ты разработчик, — вырывается у меня, когда мы входим в парк.       Том приподнимает бровь, чуть улыбаясь.       — Почему же?       — Для меня программист — кто-то более…       Я не знаю, как правильно описать то, что имел в виду. Кто-то кто постоянно в рубашке и спортивках сидит, уткнувшись в экран, и думает только о кодах, а уж точно не носит часы в годовую зарплату одного такого — даже очень хорошего — разработчика, не надевает кашемир и узкие стильные слаксы, не стрижется у крутого барбера и не выглядит, как модель с обложки какого-нибудь журнала… Да, наверное, я мыслю стереотипно.       — Как и аналитик, — хмыкает Том и обводит меня говорящим взглядом.       Справедливо.       Наверное, в его глазах я выгляжу слишком зашоренным. Мне хочется как-то объясниться.       — Я сглупил, — признаю вслух. — Иногда я мыслю слишком… традиционно, что ли.       — Как и все мы, — покладисто соглашается Том. — Я тоже считаю, что работа нас характеризует.       Я слушаю его голос — низкий, чувственный… даже утробный — и вдыхаю аромат парфюма, шлейф которого усиливается с каждым порывом ветра, пока мы неспешно прогуливаемся между лавочками с разными рождественскими сувенирами, горячими угощениями и играми.       Тир.       — Постреляем? — предлагаю.       Даже сам слышу почти что детскую надежду в собственном голосе. Том, похоже, также ее замечает — кивает.       — Хочешь игрушку?       Звучит странно для взрослого мужика, но я бы вручил ему одну — на память.       — Можем попытать счастье, — соглашаюсь, когда он оплачивает несколько выстрелов.       — Не думаю, что здесь реально что-то выиграть, — хмыкает Том, не сводя с меня глаз.       Он, может, и делает вид, что абсолютно равнодушен, но я ощущаю его интерес, направленный на меня. Да Том буквально склоняет голову набок, когда я подхватываю пневматику и начинается движение мишеней.       Выстрел. Еще выстрел. Несколько попаданий подряд. Финальный выстрел — в мишень.       — Очень неплохо, — замечает сотрудник тира, надувая жвачку в огромный пузырь.       Ему на вид не больше восемнадцати.       — Давно занимаешься стрельбой? — интересуется Том, опираясь бедром на стойку. — Честно говоря, не думал, что здесь вообще можно попасть хоть в одну из целей.       — А сам не хочешь попробовать? — спрашиваю.       Том качает головой.       — Боишься, что получится, как в той сцене с Джоли и Питтом?       Его взгляд искрится весельем, когда фокусируется на мне:       — Надеюсь, что нет. Хотя, у них все прекрасно закончилось, если мне не изменяет память.       — Могу тебе помочь… — отвечаю, чувствуя, как с языка едва не срывается фраза: «Подержать твой автомат».       Даже мысленно звучит пошло. И кажется, намек все равно не остается незамеченным — Том прищуривается, протягивает руку и забирает у меня оружие. Я обхожу его, располагаясь сзади, помогаю правильно упереть оружие в плечо и держать его более уверенно.       — Линия цели практически совпадает с линией прицеливания, — шепчу ему почти что на ухо.       — Попробую.       И мы начинаем стрелять по целям: уткам и подобным животным, которые двигаются достаточно быстро. Близость Тома окутывает, и я чувствую, что в какой-то момент меня начинает вести; даже кончики пальцев покалывает. Слава богу, это длится недолго.       Пули опускают мишени одну за другой — мы точно получим игрушку. В итоге нам недовольно протягивают приз: огромное круглое… непонятно что. Возможно, авокадо, которое я прижимаю к себе, потому что Том отказывается это нести.       — Самостоятельно, Поттер, — бурчит он, отходя на шаг.       — Да без проблем, — пожимаю плечами. — Только с одним условием: ты заберешь результат нашей командной работы к себе.       — А мне придется?       — Еще как.       И весь вечер я таскаю это нечто за собой: и когда мы катаемся на коньках, и когда пьем обжигающе горячий глинтвейн, и когда просто гуляем по Гайд-парку, потому что не можем наговориться… и даже когда идем к его машине, чтобы впихнуть игрушку Тома на заднее сиденье.       — Ты, конечно, с воображением, — заявляет Том мягко. — Такой подарок мне еще не делали.       Ощущение, что он только и ждет повода, чтобы спихнуть этот пылесборник на меня. Я держусь и ни капельки не поддаюсь, даже когда он осторожно уточняет:       — Не хочешь взять себе на память?       — А ты?       Выражение на его лице можно описать только одним словом — придется.       — Посажу его в кабинете, — со вздохом соглашается Том, а потом кивает на сиденье: — Поехали. Подвезу тебя.       И как бы мне ни хотелось провести с ним лишние минуты, отвечаю:       — Да расслабься — вызову такси.       — Настолько не понравилось? — образ милашки, который он удерживал весь вечер, летит к чертям — взгляд Тома становится испытующим.       Сказать правду или соврать?       Вроде бы у меня работа, которая подразумевает умение выживать, сохранять хладнокровие и держать язык за зубами, в обычной жизни все иначе — порывистость, видимо, берет верх.       — Настолько понравилось, что я боюсь не удержаться, — признаюсь все же после недолгой паузы.       Том видимо расслабляется.       — Тогда садись.       — Думаю, тебе не по пути.       — По пути, — отрезает он и вновь приглашает жестом.       Сдаюсь — очень легко, к слову. Обхожу машину, чтобы устроиться на пассажирском сиденье его тачки, и пристегиваюсь, слушая, как из радио разносится Beggin в исполнении Måneskin.       — Put your loving hand out, baby… I'm beggin…       Улыбаюсь, замечая его интерес в свою сторону, и…       Резко распахиваю глаза. Сон ускользает, оставляя после себя зыбкие образы, остаточной картинкой застывшие перед глазами. Некоторое время лежу в абсолютной тишине, не совсем понимая, где реальность, а где — вымысел.       Фрагменты калейдоскопом мелькают в мыслях.       Что это? Мое желание быть вместе? Нечто большее, тесно переплетенное с памятью? Теми, которые я раз за разом отбрасываю, стараясь не придавать им значения?       Наверное, пришло время поговорить с Томом начистоту — будто я не пытался — и заставить ответить на все вопросы. Настоять на этом. Упереться сраным рогом и не позволить себя отвлечь.       — Том, — зову, но в ответ — лишь тишина.       Он уже свалил. Не знаю, как давно, но будто почувствовал: нам будет что обсудить. Может, предвидел, что я захочу загнать его в угол и отговорки не приму.       Сажусь, оглядываюсь по сторонам — словно он мог просто меня не услышать, — а затем откидываю теплое одеяло и замираю взглядом на нем. На такие мелочи раньше я никогда не обращал внимания: мы все были пресыщены — окружены комфортом. Общество потребления. А теперь начинаешь ценить каждый «грамм» так называемой роскоши: и теплое пуховое одеяло, и нормальную одежду, и хорошую еду — все то, что некогда было обыденным, теперь кажется почти невероятным.       Мысль повторяется, но суть ее иная: я ведь повелся на его рассказы. Спроси я, откуда все это добро, получил бы ответ в стиле «ограбил магазин с постельным бельем». Или еще что придумает.       Утыкаюсь носом в подушку, которая пахнет той самой чистотой, что была когда-то в отелях: хлопковой, свежей и невероятно приятной.       Это тоже можно украсть?..       Поднимаюсь и морщусь от холода, торопливо натягивая теплую одежду. Взгляд сам собой натыкается на игрушку авокадо. Она точь-в-точь как та, что была во сне, только меньше — не больше моей ладони.        Хмурюсь и подхожу к ней, касаясь кончиками пальцев «косточки», которая играет роль живота.       Идентичная.       Он играет со мной… Играет с моим разумом. Или это делаю я сам?       Сука.       Осматриваюсь по сторонам — все выглядит так, как и должно. Все на своих местах. Вот только вещей Тома как будто и не было. Я даже распахиваю шкаф, чтобы убедиться, что сложенных аккуратными рядами шмоток и след простыл. Как и всего, что хоть как-то могло бы напомнить о нем.       Но я это уже проходил. Это уже было. А потом он снова появился как черт из табакерки, и все вернулось на круги своя.       Сейчас я стараюсь не накручивать себя раньше времени, но… нет, не получается. Я путаюсь все сильнее, теряя грань между реальностью и иллюзией. Что это значит? Кто он вообще такой? И был ли он… был ли он вообще?..       Глаза цепляются за проигрыватель. Нажимаю на кнопку и слышу сначала помехи, а затем по комнате разливается музыка, от которой по спине проходит дрожь.       Та же группа, кстати входящая в список моих любимых; та же песня, что играла в машине. Все то же самое.       Становится не по себе и еще больше хочется обговорить с Томом все: каждую мелочь… Он должен объяснить, что происходит: я точно не брежу и не теряю голову. Последствия того удара должны были давно испариться, а не выливаться в это. Блядство какое-то.       Ерошу чуть отросший ежик волос, пытаясь привести мысли в порядок. Но они как заевшая пластинка: крутятся без конца, а мне все больше кажется, что эта комната похожа на тюрьму, в которой я, походу, запер себя добровольно.       Со злостью ударяю по кнопке, вырубая проигрыватель. Идея позавтракать возникает и растворяется — тошнота подкатывает к горлу. Прохожу в соседнюю комнату, заметив, что экраны остались на месте — только выключены. Стремительно направляюсь к ним, по пути отмечая, что кроме них, здесь не осталось никакого намека на пребывание Риддла. Щелкаю по клавише «Enter», чтобы снова их активировать. Центральный экран вспыхивает, и на нем появляется огромная надпись:

      «Crucio»

      А под ней мигает:

«Введите пароль».

      Который, конечно же, я не знаю, потому что кое-кто не удосужился мне его сообщить. И да, если мыслить логически, я не верю, что Том — лишь проекция моего разума. Это похоже на бред, потому что я касался его, чувствовал запах… слышал голос, ощущал тепло и был рядом. Да я с ним трахался, в конце концов, — это тебе не перышком пятку пощекотать.       Нет, это точно не иллюзия.       Но есть способ проверить, что я не сумасшедший — точнее их даже два. Поэтому откладываю попытки разобраться с экранами, про завтрак и вовсе забываю, пока собираю все необходимое: ввожу препарат, который обнаруживается в холодильнике, забиваю подсумок патронами и медикаментами. Напоследок беру автомат.       Выхожу и тщательно, как учил Том, запираю дверь. Прислушиваюсь к каждому шороху, поднимаясь наверх. Еще недавно тут были триоки, что разорвали моих бывших товарищей…       Совесть начинает ныть, что я поступил бесчеловечно и нужно было сделать все возможное, чтобы спасти их, но стоит мне осмотреться, как она тут же замолкает. Потому что вокруг ничего: ни следа присутствия тварей, ни капли крови, ни погрома, который неизбежно должны были оставить эти далеко не маленькие существа.       Передо мной идеальная картинка, которая даже напоминает блядский «The World of Interiors».       Обхожу весь первый этаж в попытке найти хоть какой-то признак произошедшего, но единственное, что бросается в глаза, — это гель для душа в ванной. Тот самый, запах которого ассоциируется с Риддлом. Теперь он кажется насмешкой.       Не могу удержаться — открываю, вдыхая запах отдушки.       По спине бегут мурашки, и я ловлю себя на мысли, что все это время зубами терзаю губу, оторвав кожицу и продолжая эти попытки сделать больно, словно такое может помочь прийти в себя— вернуть меня к реальности.       Первый вариант проверки провалился с треском. Остается второй: более, скажем, фундаментальный — если мне и там скажут, что ничего из этого не было, то точно нужно будет что-то делать с кукушечкой-то. Хоть беги и сдавайся Сметвику.        «Подумай, что с тобой сделают, стоит только там появиться», — шипит внутренний голос.       Может, я и не виноват. Формально. Но я один. Один голос против... Впрочем, нет тела — нет дела, и это тоже формально. Но если они в курсе, куда отправилась команда Рона, а тут я — как ни в чем не бывало: здрасьте, мол. В общем, тут все ясно: если Рон и его команда действительно погибли — в чем я уже начинаю сомневаться, — то меня ждет либо смерть, либо отделение дурки, если повезет, либо новая жизнь в карцере.       «А тебе оно надо?» — спрашивает тот же голос, только на этот раз тоном Риддла.       Может, я и правда его придумал, чтобы не было так одиноко. Как люди придумывают воображаемых друзей и спасителей в момент опасности или в детстве, как способ имитации общения…       Только мне-то для чего? Общения не хватает?        Нет, дело не в этом. Но кого-то близкого, родного, того, кто был бы рядом, мне точно не хватает — словно какая-то деталь отсутствует все это время.       Тру виски, стараясь угомонить разбушевавшийся внутренний голос, и выхожу из дома.       Благо, идти не так долго, но под ногами грязь и слякоть, которая буквально хлюпает и квакает при каждом шаге. Видимо, днем был дождь. К тому же холодает — слишком быстро, — и я понимаю, что зима в этой одежде для меня будет настоящим испытанием.        Мысль исчезает и появляется снова, как только очередной порыв ветра ударяет в спину, пробираясь под куртку. Может, в ней возможно будет пробегать, пока температура не опустится еще градусов на пять, а то и больше, но дальше — прямой путь к пиелонефриту.       Непонятно откуда перед глазами внезапно всплывает странный образ: лес, палатки, полоса препятствий... Что очень странно для моей некогда спокойной жизни: постоянно мокрые ноги и тонкая куртка — такой образ жизни и отношения к здоровью — прямой путь к опоясывающей острой боли, температуре и еще нескольким «интересным» нарушениям.       Но не суть. Меня больше интересует другое: откуда это в голове у меня, аналитика — не выживальщика на задворках реальности, — просидевшего в тепле кабинета?       Мотаю башкой, отгоняя лишние мысли — заталкиваю их поглубже, как обычно делаю, когда нужно сосредоточиться. В этот момент слышу рычание и смачно матерюсь: все вокруг превращается в нескончаемую полосу препятствий — как из тех видений, что только что мелькали в сознании.       Передо мной на асфальте, который и так хреново видно, начинает шевелиться нечто, пока не поднимает тело и я не осознаю, что передо мной один из мертвяков — только больше и с пятью парами рук, каждая из которых тянется в мою сторону.       Напоминает чью-то больную фантазию — не хватает только летающих глаз, отслеживающих каждое движение.       — Получай, — шиплю и выстреливаю.       Но, вместо того чтобы упасть, существо только ускоряется, готовясь к прыжку. Выстрелы, один за другим, гремят на весь район — наверняка привлекут внимание, поэтому нужно будет поторапливаться после. Если будет это после: пули не останавливают тварь, и только после пятого выстрела она наконец перестает скалиться, клацая зубами, и валится на землю.       Что за чертова мутация? Что вообще происходит?       Нет, не думать — действовать. С моей-то удачливостью главное — не встретить ту тварь, что ранила Розье. Поэтому чуть ли не перебежками добираюсь через Белгравию до Хэрродса — хорошо, что идти всего полторы мили — и активно колочу в дверь, надеясь, что Тони или кто-то из его людей услышит.       Ожидание затягивается.       Быстрее нельзя, пока я всех «жителей» района шумом не собрал?       Нервно барабаню кулаком еще раз, когда наконец слышу знакомый голос:       — Кто?       — Это Гарри! Я тогда Ива привел, — отвечаю громко и оглядываюсь по сторонам, замечая шевеление в опасной близости.       Уже собираюсь отстреливаться, как распахивается дверь, и меня почти за шкирман затягивают внутрь.       — Решил собрать всех? — с легким акцентом спрашивает Тони и качает головой, всем видом демонстрируя, что думает о моих умственных способностях. — Пошли.       Он вздыхает и разворачивается; ведет меня через помещение, мимо статуи, и мы спускаемся вниз, где на импровизированных койках лежат люди.       — Как ты понял, что я снаружи?       Осознаю, что задал наиглупейший из вопросов, когда утыкаюсь глазами в один из экранов, на который выведена картинка того самого входа, где я стоял еще минут пять назад.       — Понял? — Тони криво усмехается.       — Угу.       — Но орал ты знатно, конечно.       Я уже и сам догнал. Но сейчас мне нужен Ивэн, ради которого я сюда и пришел. Точнее, пришел-то я сюда не ради него, а ради каких-никаких ответов. Поэтому спрашиваю:       — А Ив где?       Тони рукой машет в сторону, и я замечаю знакомое лицо — тот лежит в стороне на большом матрасе, застеленном темным пледом.       — Я сейчас, — бросаю Тони и иду к Розье.        Он не шевелится, но я понимаю, что он просто спит. Бледный, но в остальном выглядит не так плохо, как я ожидал. Будить его не хочется: Ивэну все еще нужен отдых после ранения. Много отдыха. И может, действую довольно эгоистично, но мне нужно с ним поговорить. Срочно.       — Ив, — тихо зову.       Его глаза моментально распахиваются, словно и не спал. Он пару раз моргает, а потом улыбается:       — Привет, Гарри.       Из сонного и немного мутного взгляд становится каким-то ласковым.       — Привет, — шепчу я, поднимая руку, чтобы остановить его, когда он собирается что-то сказать. — Все потом — сначала скажи, где Том?       Он хмурится, будто не расслышал.       — Кто, прости?       — Риддл.       Розье переглядывается с кем-то, а я, проследив взглядом, замечаю, что он смотрит на Тони. Смотрит, а следующую секунду спрашивает у меня:       — Кто такой Том Риддл?       М-да.       Форменный пиздец.