Реши это

Он ненавидел меня. Честно говоря, было логично, что я стал его самым нелюбимым человеком на планете. Я был воплощением той новой жизни, которую он не хотел. Все началось в воскресенье утром, когда он позвонил своему адвокату. Я наблюдал за ним в гостиной, как он вышагивал перед диваном, слушая, как Мэвис Баррингтон, управляющий партнер «Истман и Баррингтон», говорила ему, чтобы он играл в мяч и делал все, что я скажу. После этого у нас уже не было шансов на дружбу. Я, как и ожидалось, стал центром его гнева и разочарования. Он делал все, что я говорил, но мы никогда не общались. Он разговаривал при мне, а не со мной, и ровный, мертвый взгляд его глаз говорил мне о его чувствах, даже если он держал слова при себе. Я был его надзирателем, мешавшим ему наслаждаться жизнью. И он не ошибался. Он мог бы сгореть, как сгорели многие артисты, вдохновившие его на занятия музыкой - о чем я узнал, посмотрев несколько его интервью в Интернете. Вместо этого я требовал, чтобы он жил. Это должно было выводить из себя. Весь июнь мы провели в громкой битве за волю, которая заставляла всех остальных в доме содрогаться. – Я хочу пригласить к себе людей, – сказал мне Ник, дрожа от усталости, но отказываясь ложиться спать. Я пошел на компромисс, предложив ему провести время, отдыхая у бассейна и нежась на солнце. – Конечно, – согласился я, скрестив руки и глядя на него. – Позвони им, пусть приедут сюда. Он порылся в телефоне, пролистывая его вверх и вниз в течение десяти минут, пока я ждал. – Ты должен стоять здесь, как проклятая статуя? – наконец огрызнулся он. – Почему это должно тебя беспокоить? Ты же так близок с этими людьми, давай сделаем это. – Это новый телефон, – раздраженно проворчал он, помахивая им передо мной. – Он совсем другой, и я не могу найти в нем нужные вещи, и я просто... просто ненавижу его! Я хмыкнул. – Что это за шум? – Это телефон виноват, я вижу, – успокоил я его. – Хотя, конечно, это все те же контакты, загруженные из твоего iCloud, и, следовательно, все те же люди, но ты не можешь найти своих друзей из-за телефона. Он зарычал от разочарования и швырнул его в меня. Я, конечно, увернулся, и мы оба услышали всплеск и треск, когда его телефон отскочил от цемента и упал в воду. – Наверное, это не поможет, – предположил я, стараясь выглядеть торжественно. Вернувшись на кухню, я позвонил Оуэну, чтобы заказать ему новый телефон. – Надеюсь, завтра во время пробежки тебя собьет машина, – крикнул он, отчего Марисоль в ужасе перевела дыхание. – Он ведь не всерьез, правда, Ники? – Я блядь тебя ненавижу! – Почему бы тебе не сжечь свою ненависть, плавая круги? – предложил я, пытаясь быть полезным. – Может, ты сможешь нырнуть и достать свой телефон. Мы можем посмотреть, спасет ли его то, что мы положим его в рис. Он протопал в спальню, но через несколько минут вернулся в плавках. И хотя я его сильно разозлил, он, как выяснилось, все-таки решил сжечь это в бассейне. – Ты играешь с огнем, – предупредила меня Марисоль. – Я боюсь, что он придет за тобой посреди ночи со сковородкой или лопатой. – Как будто он знает, где лежит лопата, – подколол я ее. – А я могу защититься от человека со сковородкой. Она покачала головой. – Он ведь плавает, не так ли? И после этого он устанет, и ты даже сможешь впихнуть в него еще немного еды, прежде чем он примет душ и ляжет спать. Она пожала плечами. – Вы двое много кричите. – Это изменится. Она не выглядела оптимистично, но, несмотря на то что это было жестокое перетягивание каната, небольшие изменения все же произошли, и первое из них заключалось в том, что после этого Ник всегда заканчивал свой день кругами в бассейне, затем поздно вечером перекусывал, потом читал, а потом спал. Утро было совсем другим испытанием. – Доброе утро, – бодро приветствовал я его, когда будил каждое утро в семь, включая субботу и воскресенье, и сбрасывал с него одеяло, прежде чем открыть все окна. – Зачем ты так шумишь? – рычал он на меня, сидя в постели в маске для сна, которая ничуть не пугала. – Чтобы убедиться, что ты действительно встал, – сообщал я ему. – Тебе нужно встать и выпить свой коктейль, чтобы мы могли прогуляться перед завтраком. У тебя есть пять минут. Первую неделю я наблюдал за тем, как вещи бесцельно летают по комнате, поскольку он не мог прицелиться, пока носил маску для сна. Признаюсь, что мой гогот ничему не способствовал, но я был прежде всего ослом, и никто из моих знакомых не ожидал от меня меньшего. В конце концов, однажды ночью я переставил его тумбочку, чтобы у него не было ничего под рукой, чтобы кинуть в меня на следующее утро. К сожалению, когда я разбудил его, он потянулся, чтобы найти что-нибудь, что можно было бы подать, и так растянулся, что упал прямо с кровати. – Что за хрень, – прохрипел он, надвигая маску на лоб и глядя на меня с пола. – Ты не ребенок, так что можешь прекратить закатывать истерики, а также хватать все, что попадется под руку, – предупредил я, указывая на его стол в другом конце комнаты, где стоял новенький «Эко». – Я заключу с тобой сделку: если ты будешь на кухне, чтобы поесть к семи пятнадцати, я больше не буду сюда приходить. – То есть мне не придется смотреть на тебя каждое утро? – Именно так, – сказал я, ухмыляясь. – Мне обязательно гулять с тобой? – Нет, если ты не хочешь. Вместо этого ты можешь гулять с Кэлли. – О, слава Богу, – резко объявил он. – О, теперь ты меня обижаешь. Он кипел, он был так зол. – Так... мы договорились? – Договорились? Да, черт возьми, договорились! Я сделаю все, что угодно, лишь бы не начинать свой день, глядя на твою самодовольную рожу! – шипел он на меня, яд в его голосе впечатлял, ведь он проснулся всего несколько минут назад. На следующее утро я сидел за столом и читал газету, когда к нам вышел Ник в своих «вайфарерах» - он постоянно их носит - и, не присоединяясь ко мне, сел за стойку, опустив голову на сложенные руки. – Доброе утро, – поприветствовала его Кэлли, поставив перед ним коктейль. – Как спалось, Ник? – Еще рано говорить об этом, – заверил он ее. – Ну что ж, тебе стоит выпить свой коктейль, чтобы мы могли отправиться на прогулку, а потом, когда вернемся, у нас будет вкусный завтрак. – Звучит отлично, – сказал он ей, совершенно не обращая внимания на меня и на то, что это был точно такой же график, как и на предыдущей неделе. Он думал, что меня беспокоит то, что он без боя согласился с Кэлли, но на самом деле мне было все равно, что заставит его ходить и есть по обычному графику. Я просто хотел, чтобы это было сделано. Если наградой ему будет отсутствие необходимости общаться со мной, пусть так и будет. Я считал, что за ту сумму, которую мне платили, мистер Кокс получал неполное вознаграждение. Я доложил боссу, что мое присутствие здесь - пустая трата моего времени, ресурсов Torus и, конечно, банковского счета мистера Кокса. Нику Мэдисону действительно нужен был тренер по жизни с громким свистком в спортзале. – Нет, – сказал мне Джаред по телефону. – Мистер Кокс говорит, что никогда не видел мистера Мэдисона таким разъяренным, а также полным решимости показать ему, насколько ты не нужен. – Что это вообще значит? – Это значит, что ты - катализатор перемен, Лок. Наконец-то в его жизни появился кто-то, кого он не может купить, подкупить или обойти. – Любой, у кого хватило бы духу сказать ему нет, а потом заставить это сделать, – настаивал я. – Но каждый, кто когда-либо был в твоей роли, поддавался искушению того или иного рода. Очевидно, у Ника была своя программа действий. Он начинал с подкупа, разбрасывая людям огромные суммы денег и дорогие подарки, такие как машины и драгоценности, что, неудивительно, чаще всего приводило к успеху. Он уже испробовал это на мне, оставляя iPad по всему дому открытым для заставки, призванной соблазнить меня, журналы с измазанными страницами, рекламирующие различные предметы роскоши, или телевизор, настроенный на канал Travel Channel. Впечатляло то, что, несмотря на его филантропию, включающую музыкальные стипендии, приют для бездомных детей ЛГБТКИА+, конный приют для стареющих чистокровных лошадей и кампанию «Очистим побережье», направленную на очистку океана от мусора, у него все еще были деньги, которые он сжигал. Я увлекся просмотром шоу, в котором люди покупают дома в других странах, и когда он проходил мимо и прокомментировал это, я напомнил ему, что именно он смотрел это шоу в первую очередь. – Ты действительно хочешь купить дом в Макао? В ответ он зарычал на меня. После этого он перешел к запугиванию. Ник со своей бешеной и преданной фанатской группой, прозвавшей себя «Мэдди», мог использовать Twitter, чтобы уничтожить человека при одном лишь шепоте о неподобающем поведении. С ними нельзя было шутить, и если вы работали в сфере развлечений, если ваши средства к существованию хоть как-то зависели от общественного мнения, Ник Мэдисон мог нанести непоправимый ущерб вашей репутации. Он попытался это сделать, но попытка преследовать меня в социальных сетях была ошибкой. Это была цифровая технология, а если она была цифровой, то служила Оуэну, своему нечестивому хозяину, а не наоборот. Твиты, которые он пытался отправить, были мертвы еще до того, как их кто-то увидел. Когда он пытался набрать мое имя, получалось то Эд Ширан, то Шон Мендес, то Дуэйн Джонсон. В конце концов он так разозлился, что швырнул новый телефон, который я ему только что подарил, через двор. К сожалению, в то утро стригли траву, и на этом все закончилось. На следующий день, как только Оуэн активировал третий новый телефон, он начал заваливать его уведомлениями. Там были комментарии к его сообщениям о кроликах на заднем дворе, о том, как его угнетает содержание сахара в жевательных витаминах, которые он принимает от выпадения волос, и о том, что ему следует надеть на следующий прием - Atelier Versace или Prada. Поскольку все это были «проблемы первого мира» , он выглядел, по словам его приятеля с другой стороны пруда Бена Тремонта, настоящим болваном. «Кто ты такой?» - пишут в его ленте друзья. «Где твое возмущение по поводу иммиграции и окружающей среды?» Было много #НикМэдисонНюхаетКлейСнова. Особенно плохо стало, когда руководство Halcyon связалось с мистером Коксом, который сразу же после этого позвонил, чтобы порвать Ника на куски и приказать ему: – Положи свой чертов телефон! Ты хочешь, чтобы они подали на тебя в суд за нарушение? Ты хоть представляешь, сколько времени уйдет на то, чтобы заключить еще один контракт на запись, если ты сорвешь этот? Повесив трубку, он обратил на меня свой ставший уже привычным смертельный взгляд. Возможно, я ухмыльнулся чуть больше, чем нужно, но он понял, что меня не проведешь. Со мной нельзя было шутить. И дело не в том, что никто меня не знал, а в том, что это было именно так. Я не смогу быть эффективным специалистом, если мое лицо будет повсюду. Следующим в его арсенале трюков всегда был прием соблазнения, и я не удивился, что он не стал пробовать его на мне. Легко заметить, что он даже не смог завести меня; его крайнее отвращение было нетрудно не заметить. Я был не тем, что его привлекало, - слишком мерзкий и отвратительный, чтобы даже пытаться соблазнить. Чувство, или его отсутствие, было абсолютно взаимным. Ник Мэдисон, без сомнения, был симпатичным, но я не мог себе представить, как кто-то мог смотреть сквозь задумчивого, ноющего, надувающего губы, топающего ногами и хнычущего ребенка на то, что скрывалось за ним. Там не было никакой сути. Никто в здравом уме не захотел бы лечь в постель с избалованным сопляком, выдающим себя за взрослого, и уж точно не я. Меня возбуждали мужчины, а не мальчишки, которые даже не знают, кто они такие. Поскольку я был там, в его доме, перед его лицом, под ногами, как кран, который он не мог заставить перестать капать, он в конце концов сдался. И хотя он ясно дал понять, что надеется, что я стану жертвой какого-нибудь случайного серийного убийцы, не только мертвым, но и, если можно надеяться, расчлененным - его язык был определенно красочным, - он перестал вести со мной открытую войну. Яростная враждебность осталась, но громкость, к счастью, была снижена до уровня кипящей ненависти. Он отказался бегать со мной; вместо этого он плавал, поднимал тяжести, правильно питался и пил галлоны воды. Он в точности следовал режиму упражнений, который назначил ему новый тренер Феликс, похожий на какого-то нубийского бога. Он слушал Марисоль, которую обожал, и поэтому поглощал все, что она готовила, и постепенно его вес увеличивался. Появились новые мышцы и рельеф, его тело наполнилось, стало резным и подтянутым, гладким и загорелым от часов, проведенных на открытом воздухе в бассейне и за игрой в теннис в ближайшем загородном клубе, где я договорился о частных занятиях с профессионалом. Он совершал долгие прогулки по Ботаническому саду, они с Кэлли шли бодрым шагом, бок о бок, а я шел сзади. Он ни разу не соизволил заговорить со мной, только с ней. Ко мне он испытывал бесконечную ледяную ненависть, но, по крайней мере, июль, второй месяц нашей совместной жизни, прошел без его криков и швыряния вещей. Когда я повесил таблички с тремя его платиновыми пластинками, он был раздражен, но позже я увидел, что он стоит и смотрит на них. Я хотел вдохновить его, и, надеюсь, это помогло. Альбомы «Оправдание для того, чтобы ничего не делать», «77 по Фаренгейту» и «Вся эта тишина» я скачал и прослушал, и они оказались гораздо лучше, чем я предполагал. Песни «Кавалерийский синий» о парне, который ждет спасения из камеры смертников, и «На счет три», ода любви к музыке с друзьями, стали двумя моими любимыми. Я, по понятным причинам, держал это при себе, поскольку он почти шипел, как кошка, всякий раз, когда я приближался к нему. Пару ночей спустя, когда я ложился спать, он остановился в дверях моей комнаты. – Что? – спросил я, причем мой тон был жестче, чем нужно, но день выдался особенно боевым, и словесный волейбол истощил мое терпение до предела. – Ничего, не бери в голову, – рявкнул он, проходя мимо. Я услышал, как захлопнулась его дверь, и, поспорив с собой несколько минут, встал, чтобы поговорить с ним. Постучав, поскольку мы заключили сделку в июне, и с тех пор я держался подальше от его комнаты, я подождал, пока он скажет мне войти. Я встал в дверях. – Прости, что набросился на тебя; это было глупо. Так в чем дело? Он сидел на своей кровати и выглядел... потерянным. – Я просто хотел сказать, что ценю то, что ты повесил мои альбомы. – Не за что. – Я всегда думал, что выставлять их на всеобщее обозрение - это как петь себе дифирамбы, хвастаться, понимаешь? Я думал, что люди сочтут это дурным тоном. – Да, но большинство больших звезд вешают свои пластинки на стену, по крайней мере те, кого я видел в журнале Rolling Stone или в специальном выпуске программы Барбары Уолтерс. Я слегка улыбнулся. – Было приятно их увидеть. – Хорошо, – сказал я, улыбаясь ему. Он вздохнул, прикусив нижнюю губу. – Что-то еще? Быстрое прочищение горла. – Да. Почему ты всегда оставляешь дверь своей спальни открытой? Неужели ты думаешь, что я попытаюсь сбежать посреди ночи? – Нет, – заверил я его. – Я оставляю ее открытой на случай, если я тебе понадоблюсь, малыш. Он мгновенно нахмурился. – На случай чего? Что мне будут сниться плохие сны или еще какая-нибудь хрень? – Не знаю, может быть. – Потому что я маленький ребенок, который боится темноты? – Ну, сейчас ты точно ведешь себя как ребенок, – простонал я, отталкиваясь от дверного косяка, закатывая глаза и закрывая за собой дверь. Вот тебе и перемирие.

****

Он пригласил друга на ужин, и я не стал мешать, оставшись в своей комнате, чтобы двое мужчин могли посидеть во внутреннем дворике и поужинать наедине, а позже искупаться под звездами. Мне это показалось романтичным, и, поскольку Марисоль подавала на стол, и Тони тоже был там, я решил, что не буду мешать, пока у меня есть что-нибудь на десерт, и я играю в «Слова с друзьями» с Кроем. Я был на кухне, готовя десерт, в старых джинсах, футболке и с босыми ногами, когда двое мужчин вошли, смеясь. – О, – сказал тот, которого мне не представили, увидев меня. – У тебя есть другая компания? – спросил он Ника. – Нет, – быстро заверил его Ник. – Он просто еще один телохранитель. Формально для Ника это было правдой, так что я улыбнулся и вернулся к попыткам составить удивительное слово, которым можно было бы поразить Кроя. Они прошли по коридору в комнату Ника, и я услышал, как закрылась дверь. Не прошло и пяти минут, как кто-то прочистил горло. Подняв голову, я обнаружил, что Ник стоит у входа на кухню. – Да? – спросил я его. – Извини, что так получилось с телохранителем. – Все в порядке. Он поморщился. – Нет. И нехорошо так говорить о парнях, которые на самом деле защищают меня. Это было дерьмово. – Ну, тогда спасибо. Я ценю извинения. Скрестив руки, он уставился на свои ноги. – Что-то еще? – Ты можешь закрыть свою дверь на ночь? – Конечно, если хочешь. Он быстро кивнул и ушел, но не прошло и двух минут, как он снова вернулся. – Давай угадаю. Вы, ребята, хотите мороженое в постель? – Почему ты здесь в этом? – спросил он, проигнорировав мою колкость. Я прищурился на него. – В чем? Он сердито показал на меня жестом. – На мне джинсы и футболка. – Да, но на этих джинсах больше дырок, чем... и чья это футболка, потому что она не может быть твоей. Она, кажется, на три размера меньше. – Уходи, – приказал я ему. – Иди и оттрахай своего парня. – Он не мой парень, – ледяным тоном сказал он. – Ни один мой парень не будет спать с кем попало, пока я нахожусь в реабилитационном центре, ни разу не навестив меня. Я хмыкнул. – Что? – Нет, ты прав, – сказал я через мгновение. – Ни один твой парень не стал бы. Ты стоишь большего. Прошло немного времени. – Что, черт возьми, это значит? – Ничего, я просто согласился с тобой. – Так что же, значит, ты считаешь его мусором? – Я этого не говорил, – защищался я. – Ты намекнул на это, когда согласился. – Черта с два. – Черта с два ты этого не сделал! – Почему ты здесь ругаешься со мной, а не в своей комнате с ним? – Я... это не... знаешь что? Отныне, когда у меня гости, я ожидаю, что ты будешь одеваться соответствующим образом или останешься в своей комнате на все время, – набросился он на меня. – Это совершенно неприемлемо, когда ты ведешь себя непрофессионально. – Сейчас без четверти двенадцать, – сообщил я ему. – Я могу делать все, что захочу. – О? Можешь? – Ага. – Значит, это твой дом, а не мой? – Ты совсем охренел, – проворчал я, поворачиваясь, чтобы ополоснуть миску и поставить ее в посудомоечную машину. – И что еще хуже, из-за тебя я проиграю этот раунд Крою, а я ненавижу проигрывать Крою, потому что он, блядь, злорадствует днями напролет. – Что? Я издал раздраженный рык и снова переключил внимание на экран. Через несколько секунд он был рядом со мной. – Он написал «эфемерный», а ты – «эго»? – Серьезно, почему бы тебе не пойти и не перепихнуться, – проворчал я, задевая его плечом. – Что это, черт возьми, было? – Это мой прием «проваливай, малыш, вали отсюда». – Не малыш, – предупредил он меня, его голос понизился в знак предупреждения. Я ухмыльнулся, и он вышел из комнаты, чтобы почти сразу же появиться снова. – Ты можешь сыграть слово «лэрд», – предложил он и снова исчез. – Как, черт возьми, я должен сыграть «лорд»? У меня нет буквы «О», – крикнул я ему вслед. И он снова вернулся. – Не лорд, тупица, а лэрд, Л-Э-Р-Д. – Какой, на хрен, лэрд? – Шотландский лорд, как Джейме Фрейзер . – Кто? – Привет, «Аутлендер». – Я понятия не имею, что ты мне сейчас говоришь. Взгляд, который я получил, как будто я был глуп, заставил меня отмахнуться от него. Затем он исчез, а мгновение спустя кавалер промчался по коридору, через кухню в гостиную, распахнул входную дверь и исчез, оставив ее приоткрытой. Через несколько секунд я услышал, как его машина с ревом завелась, и Ник подбежал, закрыл и запер дверь и присоединился ко мне, взяв под контроль мой iPad. – Что ты делаешь? – Играю в слова, – раздраженно ответил он. – Не мог бы ты зачерпнуть мне немного того мороженого, на которое ты налегаешь? – Я не налегаю на... – Ха, слушай, он знает, что ты сам не сыграл лэрда, – насмешливо сказал он. Я потянулся за своим iPad. – Дай мне... – Просто сделай порцию, – приказал он, отвернувшись от меня и обходя остров, чтобы я не мог достать ни его, ни свою личную собственность. – Это не твое. Он издал звук, который, казалось, оспаривал мое утверждение. – Я ношу все, что хочу, когда мне, блядь, захочется. – Что? – спросил он, не обращая на меня внимания. – Ты только что сказал, что я должен одеваться... – Да, неважно, мне жаль. – Тебе жаль? – спросил я, пристально глядя на него. Через несколько мгновений он наконец поднял на меня глаза. – Где мое мороженое?

****

После того вечера меня начали беспокоить перепады его настроения. Он менялся по мановению руки. В одну секунду он был в порядке, а в следующую уже ругал меня. – Я думаю, ему нужно к кому-то обратиться, – сказал я мистеру Коксу по телефону. – Я согласен, но не из-за перепадов настроения, – сказал он, его тон по телефону был непримиримым. – У него нет перепадов настроения. – Не могу не согласиться. – Но у него нет, и никогда не было. Даже когда он пил и употреблял наркотики, он был ровным. Либо вверх, либо вниз, но ничего промежуточного. – Тогда как вы объясните... – Слушай, я постоянно разговариваю с Брентом, и он говорит, что Ник ведет себя замечательно, если не считать его оперных разборок с тобой. – Тогда, видите? Проблема во мне. Я должен подумать о том, чтобы передать эту работу кому-то другому. – О нет, нет, мистер Барнс, мы почти вывели его из леса и приступили к реальным и долгосрочным переменам. Давай не будем сейчас раскачивать лодку. – Да, но... – Он не был трезв так долго с восемнадцати лет. Но если я каким-то образом провоцирую его, это не способствует его выздоровлению. Я чувствовал себя на грани, чего терпеть не мог, поэтому пошел поплавать, чтобы успокоиться, принял душ, а затем отправился на кухню, чтобы взять что-нибудь выпить, где нашел Кэлли и решил, что не помешает поговорить с кем-то, кроме мистера Кокса, о том, что меня беспокоит. – Не думаю, что ты его расстраиваешь, – сказала Кэлли. – По крайней мере, не так, как ты думаешь. – Что, черт возьми, это значит? – спросил я ее, потому что, насколько я мог судить, Ник постоянно колебался между мыслью, что я, возможно, вроде как начинаю быть его другом, или что я - дьявол. С ним не было середины. – С тобой он чувствует себя в безопасности, поэтому и затевает с тобой стычки, – заверила меня Кэлли. – Он проверяет, как далеко он может зайти. – Но мы же не состоим в отношениях. Мы даже не друзья. – А разве нет? – Ну, в той мере, в какой я его корректор, да, но если он зайдет слишком далеко, я скажу ему, чтобы он шел к черту, и я уйду отсюда. Она издала звук, похожий на недоверие, и в то же время скривила лицо. – Обязательно, – твердо пообещал я ей. – Вот увидишь. – Нет. – Да, – непримиримо возразил я. – Он знает лучше. Он знает, что ты никуда не денешься. – Вот что я тебе скажу: как только я получу от мистера Кокса сообщение, что он считает Ника годным к работе, я отправлюсь домой ближайшим самолетом. – Но так ли это? – Да, – заверил я ее. – Но так ли это на самом деле? Я уставился на нее. – Говорю тебе честно, да. – Ты уверен? – Кэл, да, серьезно, – настаивал я. – Уйду-уйду. Она наклонила голову и сделала такое лицо, будто я был одновременно очаровательным и невежественным. – Кэл, – подчеркнул я, желая, чтобы она меня услышала, – для меня это краткосрочно, а не долгосрочно, как для тебя, Марисоль и Феликса, – пояснил я на случай, если она не поняла, что происходит. – Но так ли это? – Да! – закричал я на нее. – Почему ты кричишь на Кэлли? – Ник набросился на меня, когда пришел после того как поплавал. – Боже, ты все время такой козел. Мне нужен был отпуск от работы.

****

Я был его почти постоянным спутником, его тенью. В некоторые дни он разговаривал со всеми, кроме меня, в другие до меня доносилось лишь ворчание, а иногда я получал целые фразы. Он ел за стойкой, разговаривая с Марисоль и Кэлли или с кем-нибудь из телохранителей. Я же чаще всего ел в одиночестве, а в редких случаях ходил на ужин. Я знакомился с людьми во время утренних пробежек и с некоторыми из них виделся регулярно. Я был удивлен, когда мне стали приходить приглашения. Было приятно, когда тебя приглашали, и еще приятнее, когда мужчины приходили в дом и не смотрели на Ника, а только на меня. – Все, кого ты приводишь сюда, такие же старые, как ты, – прошипел он мне в первую субботу августа, расхаживая взад-вперед по моей комнате, пока я готовился к ужину. Неделю спустя, когда двадцатитрехлетний технологический магнат захотел, чтобы я полетел с ним в Нью-Йорк на вечеринку, я застал Ника с немного ошеломленным видом. – После этого я должен лететь в Берлин, – сказал мне заехавший за мной Зак Эшби, когда мы стояли вместе в гостиной. – Но когда я вернусь, пожалуйста, позволь мне пригласить тебя на ужин. Я с удовольствием угощу тебя вином, ужином и отвезу домой. Он не был традиционно красивым мужчиной, но чем больше времени я проводил с ним, тем чаще замечал блеск в его глазах, плавную манеру держаться и то, что, когда я поднимал голову, мне доставалась каждая капля его внимания. Конечно, он не знал меня настоящего. Я был в режиме ремонтника, поэтому вел себя наилучшим образом, но все равно его интерес был лестным, как и тот факт, что он не мог оторваться от меня. – Ты должен трахнуть этого парня, – сказал мне Ник следующим днем, его тон был ехидным и атакующим, пока он расхаживал по кухне взад-вперед, мешая Марисоль. – Я могу достать тебе виагру. Тебе она наверняка нужна. – Ты больше не можешь купить даже «Тик-Так», – заверил я его с насмешкой. – Садись, пожалуйста, – приказала ему Марисоль. – Боже мой, у тебя как будто мания. – Но на самом деле ты должен его трахнуть. Он умоляет об этом, – продолжал он подначивать меня, – Я вижу, и готов поспорить, что ты получаешь не так уж много предложений. Марисоль задохнулась, а потом рассмеялась, и Кэлли выплюнула воду. – Что? – огрызнулся Ник. – Я оскорбил ваши нежные чувства? – Нет, – проворчала Марисоль, вскинув бровь. – Но ты заблуждаешься, если думаешь, что такой собранный мужчина, как Локрин Барнс, не получает больше предложений, чем знает, что с ними делать. Думай головой, парень. – Это отвратительно, – сказал ей Ник. – Он великолепен, – сказала ему Кэлли, а потом повернулась ко мне. – Ты великолепен, но ты это знаешь. Ты должен. – Вы обе очень милые, – сказал я, улыбаясь им. Они обе обмахивали себя руками, и мой смех заставил Ника выйти к бассейну.