Юг

Вокзал Виктории полон провожающих, лавочников, дыма локомотивов. В современных 1920-х вагоны забиваются всеми классами, мужские однотипные шляпы и женские шляпки, служащие станций и машинисты машут друг другу приветственно, для них в этом расписании никаких изменений, решений. Обыденность. Мужчина в черной шляпе и модном пальто быстро маневрировал между служащими, насильщиками, провожающими, как будто никого не замечая. Он ни разу не взглянул на золотые часы, спрятанные в кармане и ни разу не обернулся на циферблат, который сообщал всем строгое английское расписание поездов и их отправлений. На его пути к вагону стояла пара, мужчина держал собачку леди под мышкой, а леди его отчитывала с азартом простолюдинки, собака вторила в унисон хозяйке. Леди была упитана, джентльмен слишком худым и длинным, но в этот момент выглядел, как Наполеон, встретившийся с герцогом Веллингтоном. - Вокзал Ватерлоо! - возмущалась леди, - Ва-тер-лоо! Как можно перепутать? Огромная шляпа закрывала лицо. Молчаливый носильщик с их чемоданами выжидал поодаль. Парень скучал, для него всего лишь обыденный рабочий день, обычная провинциальная пара, перепутавшая вокзалы. Огромная шляпа леди покачивалась. Теперь ее мужа будет еще долго преследовать это «поражение при Ватерлоо». - Извините, - мужчина в черной шляпе и модном пальто обогнул леди, - это мой вагон! Леди недовольно хмыкнула. Собака тявкнула. Мужчина передал билет на проверку, быстро снял перчатки, входя в вагон. Прекрасные оливковые вагоны на южной железной дороге. Бросил взгляд на себя в стекло -хорош собой, никакой седины, залысин, кислой мины на лице, хотя и перевалило за сорок, доволен жизнью, в Лондоне он имел крайне приятное дело и теперь его путь лежит на юг. Дернул дверь. Дама в сером платье. Книга. Повернула голову в сторону своего попутчика и даже не соизволила кивнуть. Отвернулась. Сел напротив. Сложил перчатки на колени. Любопытный нос дамы в сером платье устремлен к тексту. Никакой заинтересованности ни в подобающем ситуации привествии, ни к моменту отправления этого поезда. Гудок. Густой пар. Лица провожающих. Поршни локомотива привели в движение ведущие колеса - отправление…. Дама сосредоточена, бледна, не молода, больше середины тридцати, подобна многим старым девам или учителям, которые желают выискать изъян у ученика. Бледность, переходящая в серость, даже жестокость между изгибами бровей. «В ее жизни было много Ватерлоо? Сколько?». - Могли бы снять шляпу! - произнесла женщина, не отрывая взгляд от текста. Мужчина снял шляпу, положил на перчатки. Перевернул шляпу и положил перчатки вовнутрь. Серый осенний пейзаж точно такой же, как женское платье, доходящее до самого горла. Теперь такие не в моде, королевы Виктории давно нет для строгости, и нравы рассыпались, которыми были пропитаны головы прошлого поколения. Побродил взглядом по носу дамы, нахмурил брови. Великолепный мужской костюм от лучшего портного, запонки и все в нем - полный контраст с дамой в плотном сером платье. Время жестоко. Время сьедает изнутри и снаружи, оставляя после себя огрызки, куски прошлого. Разрушенные лица медленно, как картины, покрываются серостью и обретают выражение той жизни, которая осталась за спиной. У него было много горестей, но он не сдал улыбку, не опустил уголки губ и всегда с прямой спиной встречал ненастье. Все ненастья, в которых он побывал были полностью его - виной или заслугой. Он не готов был расстаться ни с одним ливнем, которым обрушивался, ни с одной болью и никогда ранее не хотел перекроить свою жизнь, кроме… - Вы не могли меня не узнать, - констатировал, перевернул шляпу, чтобы опустить ее на колено. Перчатки упали. - Не могла, - женский голос, полный холода. - Выбрали вместо приветствия, полагающегося в таком случае, промолчать, - вновь констатировал мужчина. Кивнула и вновь уткнулась в книгу. В этом замкнутом и тесном пространстве, как будто не существовало того отрезка, того испытания, которое он не… Выдержал плохо, отвратительно, неправильно, долгие годы корил себя за то, в чем его вины не было, и память вновь и вновь читала ему жестокий текст прощального письма ее голосом. - Вы ожидали от меня иного? - так же холодно произнесла женщина. Положил шляпу рядом с собой. Посмотрел на старомодный саквояж около дамы. - Кейт, я не достоен даже вашего взгляда? - Когда я на вас в прошлом смотрела прямо вы были не достойны, теперь вы выглядите слишком достойно для меня, Джозеф. Стоит ли обмениваться не равными взглядами? Попытался сосредоточиться, улыбнуться и придумать шутку - любую или улыбку. Улыбка вышла ужасной. Для Изабеллы Кэтрин Августы Уортли многие улыбки были совсем не теми, которыми Джозеф Фишер одаривал других. - Мы могли бы как полагается в таких случаях обменяться вопросом… Куда вы направляетесь, мэм? - На юг. Выбрала подобающее платье для такого рода путешествия, - женщина усмехнулась краем губ, брови на секунда расправились и в глазах пробежал короткий огонек азарта, но в тот же момент его потушила холодность, - Мне следует вам задать такой же вопрос? Мужчина мотнул отрицательно головой. - Я выбрал неудачный вопрос. Простите, Кейт. - И неудачное время, чтобы оказаться в одном вагоне со своим прошлым, Джозеф? Прелестно не сожалеть о том, что не вышло, видя перед собой то, что я теперь представляю. Не слишком молодая, не слишком красивая и совсем не отчаянная… - Кейт, ты… - Конечно, изменилась, Джозеф, - уткнулась в книгу, перелистав страницу. Среди суфражисток - крикливых женщин с неприятными лицами в лондонской полиции оказалась та, которую было невозможно не заметить. Разноцветное платье кричало все лозунги разом, яркая молодая брюнетка, от одного взгляда на которую у мужчин подкашивались ноги - у молодых и старых, а у тех, кто имел честь с ней разговаривать взлетали брови вверх от восторга и негодования одновременно. Девушка была иронична и умна. Ровно через час после задержания старый лорд Уортли переступил порог Скотленд Ярда, сопровождаемый помощником комиссара полиции города и забрал свою неуправляемую дочь двадцати лет. У констебля Фишера остался листок с адресом и воспоминание о замечательно ироничном разговоре, самом лучшим из тех, что ему доводилось вести. Джозеф Фишер обвел взглядом овал лица, нос, руки и тело, наглухо спрятанное под тяжелое серое платье. Поезд мирно шел вперед, а Джозеф Фишер оглядывался, потерал нервно руки друг о друга, проводил ими по шеи. Кейт перелистывала страницы - обычно, сосредоточенно, сдвигала брови и не было ничего более… - Сначала я ходил каждый день в ту гостиницу в Нью-Йорке на адрес, которой могло прийти письмо. Женщина улыбнулась краем губ. - Потом тоже ходил каждый день, Кейт, ожидая любой новости. - Дождался и бросил чего-то ждать. Твой отец-полицейский, Джозеф, искренне считал, что ты ничего не достигнешь, как предприниматель, я была уверена, что без меня, как груза на шее, ты достигнешь. Джозеф Фишер тяжело вздохнул. - Сейчас я вижу подтверждение своей правоты. Выглядишь, как будто только вышел с заседания палаты лордов. - Ты могла написать об этом, вместо… - Джозеф, то письмо было так давно, что я не вспомню ни строчки… - Процитировать, Кейт? Тебе же не привыкать расправляться с мужчинами… говорить им: «вы меня недостойны!». - Джозеф, сейчас стало очевидно иное. Посмотрите на меня, лорд Уортли был разорен, его дочь теперь зарабатывает себе на жизнь и больше не является выгодной невестой. Очень давно не являюсь, Джозеф, чтобы ты о чем-то сожалел. Женщина посмотрела прямым взглядом. Поезд несся вперед на юг. В вагоне вместе с молчанием смешивалось время. Молодой Джозеф Фишер пошел в полицию по требованию отца и мучался своим местом, его порывы были на высокий полет, нужно было решительно и резко разорвать все надежды потомственного полицейского. Джозеф Фишер никогда не хотел ловить преступников, никого исследовать и подсматривать за чужой жизнью, ему хотелось свою - пусть он будет в Америке даже не предпринимателем, а рабочим, кем угодно, но тем, кто встречает с прямой спиной все невзгоды. Фишер выделялся среди блеклых констеблей, старающихся всеми способами выслужиться. Губы расплывались в улыбке, а беседа была легкой и простой, как ни с кем. Кейт Уортли, как только его увидела поняла, что все перевернулось с ног на голову и весь мир куда-то ушел, словно поезд в тоннель, обратившись в серость. Взгляды смотрели друг на друга, протест, который Кейт бросала отцу и обществу отошел прочь. Это было так давно, но и тогда воздух был точно такой же наэлектризованный, звучащий симфонией и удушающий одновременно… Кейт Уортли отложила книгу. Джозеф Фишер поднял перчатки и положил под шляпу. Они не смотрели за окно, они старались не смотреть друг на друга. Вышли вместе на маленькой станции. Кейт Уортли передала Джозефу Фишеру свой саквояж, заселились в провинциальной гостинице. Серое платье сползло быстро, чулки, все остальное. Громко ударились золотые часы о ножку кровати, побежала трещина на циферблате. Все смешалось, взлетало, звенело. Губы и глаза, теплота проникающих друг в друга тел и жгучий пожар, который требовал поглотить и уничтожить обоих. Когда все закончилось, Кейт Уортли посмотрела в окно и на спину Джозефа Фишера, мужчина сначала отыскал брюки, потом принялся застегивать рубашку, полностью оделся и обернулся перед тем, как выйти из номера. Не вышел, сел на стул: - Я хочу, чтобы ты поехала в Портсмут со мной, куда бы ты не ехала до того, как мы сошли с поезда, Кейт. - Я ехала на похороны, Джо. Улыбнулся. - Кейт, ты должна знать, что моей дочери тринадцать, я не женат и мне нужно быть в Портсмуте. Я очень прошу тебя поехать со мной. - Ты должен знать, если не знаешь этого, Джо, что я давно не Кэтрин Уортли. - Замужем?! - Нет, но… - Кейт, прошу… я буду ждать в холле… мы должны попробовать… - Я думала, что мы должны были похоронить те глупые желания молодости, надежды и побег на двоих, который не состоялся…