Пой, птичка, пой

      Собор Святого Павла встретил Джона мрачным молчанием. Окутанный густым туманом и серым мелким дождём, собор возвышался над ним, словно монстр, желающий сожрать путника, затерявшегося в холодных каменных лесах.       Джон остановился перед громоздкими дубовыми дверьми. Ноги не хотели переступать порог, а сердце умоляло развернуться и уйти. Но он должен был убедиться. Уверовать, что под массивным каменным сводом, в самой глубине земли, покоится фельдмаршал и всё это не дурная шутка матери. Джон ощущал себя идиотом, но нечто, зарытое внутри, не позволяло ему откинуть эти мысли. Отец всегда казался бессмертным, неужели он мог так просто умереть?       Тело предательски дрогнуло, когда скрип ржавых петель разрезал воздух. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Джон переборол себя и прошёл внутрь. В центре нефа ярким пятном маячил алтарь. Спёртый воздух душил. Глаза застилала белая пелена, а каждый шаг по каменному полу отдавался гулким эхом в висках. В тени алтаря спряталась широкая лестница, ведущая в саму преисподнюю. Джон остановился перед ней и глубоко вдохнул. Последний шанс. Шанс, которым он не воспользовался.       Холод, блуждающий по подземелью беспокойным призраком, касался лица. Запахи старого камня и воска оседали на коже липким слоем. Лестница опускалась в полумрак. Ноги ослабели, и скверное чувство усилилось, стоило Джону достигнуть подножия и оказаться в просторной крипте. Недосягаемые своды давили так, что, казалось, ещё один шаг, и они похоронят под собой всё подземелье. Тишина оглушала.       Джон ступал осторожно, в страхе нарушить незримый древний покой. Справа, меж колонн, раскинулись несколько саркофагов и монументов. Когда-то давно, в детстве, он с широко раскрытым ртом смотрел на могилу адмирала Нельсона, что находилась прямо за его спиной. Она величественно возвышалась на огромном сером камне. Её внушительный вид вызвал у семилетнего Джона настолько сильный восторг, что в тот день он поклялся отцу сделать всё возможное, чтобы однажды покоиться здесь, рядом с этим человеком. Отец тогда лишь скривил губы и ответил: если подобное случится, то для Англии настанут тёмные времена. Столь яркое воспоминание выбило почву из-под ног, и Джон пошатнулся. Знал ли тогда фельдмаршал, что в его словах будет так много истины? Или то были обычные речи слишком требовательного отца, вечно недовольного сыном?       Львы, охраняющие саркофаг Веллингтона, проводили Брауна грозным молчанием. Тот в прошлой жизни так же служил ему примером. За саркофагом Джон свернул в небольшой закуток и остановился. Свежая каменная плита приветствовала его с презрением, свойственным её хозяину. Глубоко вырезанные буквы смотрели с укором.       — Собственный сын не явился на похороны! Тебе, адскому отродью, потребовалось целых две недели, чтобы отдать честь собственному отцу! Немыслимо!       На лбу проступил холодный пот. Дыхание сбилось, а внутренности скрутились в тугой узел. Джон машинально, сам того не понимая, поднял руку к козырьку и замер. Его отпустило через мгновенье, он отшагнул и привалился к ледяной колонне. Джон был уверен, что выстроил прочную стену перед фельдмаршалом, но реальность оказалась страшнее. Отца больше нет, но есть воспоминания, в которых Джону снова чёртовы пятнадцать лет. Паразитирующие воспоминания.       — Мать прислала телеграмму по факту смерти, я не мог знать…       — Единственное, на что ты способен — это жалкие оправдания.       — Меня пытались убить… — Джон поджал губы; очередное оправдание.       Скрипучий могильный голос жадно вгрызался в голову.       — Ты всё такой же… Глупый мальчишка, ищущий виноватых! Скажи, кто виновен в смерти Этель и Амелии?       Джон сжал зубы до скрипа и медленно процедил:       — Их забрал Отец наш.       Злобный смех заскрежетал по стенам.       — Ты умудрился даже на него повесить вину! Нет, Джон. Это ты… Ты! Ты виноват в смерти каждой из них. Или ты не помнишь? Немедленно прекрати валять дурака, слышишь?!       — Я не…       — Плевать! Опять пытаешься оправдаться! Сколько жизней ты уже загубил? Сотни или тысячи?       — Отец…       — Для тебя я фельдмаршал Хейг, а не отец! Не смей меня так называть!       Джон задыхался от нахлынувшей ярости. Он съехал вниз по колонне и упёрся руками в промозглый пол. Отрезвляющий жгучий холод. Ярость начала растворяться. Впереди стоял лишь мёртвый камень, служащий напоминанием, что Джон больше не ребёнок, а фельдмаршал мёртв уже как две недели. Больше никогда в жизни он не скажет подобных слов. Отец на проверку временем оказался вовсе не бессмертным и богоподобным. Всего лишь человеком. Плотью, гниющей глубоко под землёй. Тугой ремень с тяжёлой металлической бляшкой на конце больше никогда не коснётся спины Джона. Он провёл ладонью по лицу и смахнул капли пота. Этот кошмар преследовал Джона всю жизнь, пришло время его отпустить.       Могильный камень молчал. Джон переборол слабость и поднялся на ноги. Сомнения всё ещё терзали и разрывали разум, но он решился. Джон протянул руку к могиле и остановился в нескольких дюймах. Кончики пальцев чувствовали холодное дыхание камня. Рука содрогалась. Джон зажмурился, выдохнул и рывком положил руку на монумент, вложив в этот жест все свои силы. Ожидание неминуемого было тошнотворным, но тишину, повисшую в крипте, ничего не нарушило. Облегчение, сплетённое с благоговейным почитанием, проникло в сердце Джона. Фельдмаршал Хейг мёртв.       — Ад потухнет, если там окажутся два Хейга. Надеюсь, мы с тобой больше никогда не встретимся, — сказал Джон.       Никакого язвительного ответа не последовало. Только опустошение и звенящая тишина. Джон целых двенадцать лет думал о том, что скажет, стоя над могилой отца. Заготовил целую речь невысказанного и недосказанного. Ребячество. Правильные слова нашлись лишь здесь, в полумраке, среди сотни призраков.       — Спи спокойно, отец.       Джон похлопал по камню, как по плечу старого друга, и, не оборачиваясь, покинул крипту.

***

      Мать умоляла остановиться в семейном особняке, но Джон предпочёл снять номер в излюбленном им «Савое», первом роскошном отеле в Великобритании со всеми изысками. Он сдержал данное после войны обещание не возвращаться в дом Хейгов, и даже смерть отца не повлияла на это решение. Все дела, связанные с наследством, он передал старому другу. Луис, будучи во истину адвокатом дьявола, вёл Джона на протяжении последних десяти лет и за это время сколотил неплохое состояние, при этом оставаясь в тени Англии. И если изначально Луис просто помог Джону с первым переездом и покупкой недвижимости в штатах, то в последствии встал у истоков империи Золотого Льва. Именно Луис, пока Джон воевал на французских землях, заметил надвигающийся в Америке «сухой закон» и, руководствуясь безумными идеями и определённой долей состояния Брауна, начал искать ниточки для налаживания поставок. Война не успела закончиться, а виски уже запретили к производству. Луис отправлял на фронт письма, наполненные ликованием. Джон, ещё в окопах решивший отказаться от семейного состояния, прикинул, что это неплохое подспорье для бизнеса, и дал Луису полный карт-бланш на любые действия. Единственное, о чём он попросил в ответном письме, это задуматься о парке грузоперевозок, который бы стал их легальным предприятием в «Золотой стране».       Джон вернулся с войны не только с Крестом Виктории, но и с утроенным капиталом. Проблемой стали поставки, которые требовали официального лица и переговоров. Джон задержался в Англии на полгода, пока разбирался с лондонскими бандами и укреплением связей. По возвращении в Америку он быстро осознал, что дела шли не так гладко, как докладывалось на полуостров. Ирландцы вместе с итальянскими мигрантами усердно пытались оттяпать кусок пирога. Воспоминания, не успевшие потухнуть и исчезнуть из головы, сделали своё дело. Джон самым простым и доступным для солдата языком объяснил, почему не стоит раскрывать свою пасть в сторону его предприятий. Начало 19-го года в газетах Нью-Йорка ознаменовалось «весенним пеклом».       Со временем к Джону подтянулись такие же ветераны, как и он. Никто из них не знал, как жить дальше, под спокойным ясным небом. Генри был одним из первых. Ведомый сомнительными принципами, он постучался именно к Джону, а не к собратьям, избежавшим призыва. Следом за Генри пришёл Фред, ныне покоящийся в бочке на дне Гудзона. Джон вышвырнул Фредди после случая с еврейским мальчишкой, которого тот избил до полусмерти, а затем надругался. Отдав дань достоинствам ирландца и его верности, Браун оставил его в живых, пока однажды банда, в которую Фред вступил, не разгромила один из борделей Джона и не убила несколько его девиц.       Когда в банду пришёл Смитт, Генри уже успел сколотить собственный отряд рыжих вышибал. На счёт него Джон пребывал в сомнениях несколько недель. Они вместе служили, и Эндрю угодил в лапы артобстрела в первый же день битвы на Сомме. Оклемался через пару недель, и его вновь отправили на передовую, лишив реабилитации, и там, после случившегося, Смитт никогда лишний раз не высовывался. Он не подвергал приказы обсуждению и беспрекословно им следовал, но всеми силами старался уберечь свою шкуру. Никакого безрассудства. Именно это здравомыслие беспокоило Брауна. Отец вбил в подкорку, не гнушаясь всевозможных средств: за идею нужно желать умереть. А Смитт не желал, но при этом имел образование бухгалтера, полученное в Нью-Йоркском городском колледже, а также уехал во Францию, имея за плечами должность стивидора в порту Челси. Последнее стало жирной чертой, перечеркнувшей все сомнения.       Летом 19-го, когда временный запрет на продажу крепкого алкоголя вступил в силу, к Джону пришли американцы итальянского происхождения. Семейные кланы начали разрастаться на бутлегерстве, но их двери были закрыты для тех, кто не нёс в себе чистую кровь сицилийцев. Мигранты, рождённые от союза, порочащего честное итальянское имя, остались за бортом. Луис, который провёл в Италии пару лет до войны, настоял на том, чтобы Джон взял их под своё крыло. Они не прогадали; договариваться с мафией, как Луис называл итальянские кланы, оказалось многим проще с сицилийцами за спиной, пусть и не чистокровными. Так и образовался костяк банды Золотого Льва, выйти живым из которой уже было невозможно.       Самым главным разногласием между Луисом и Джоном была Нью-Йоркская элита. Луис требовал заручиться их поддержкой, а Джон противился этому, по горло сытый пережитками аристократического прошлого. Всё решил случай. В один из октябрьских вечеров, за пару недель до выборов, к Брауну заявились Таммани-холл с однозначным предложением. Отказать им тогда означало разрушить империю, только начавшую процветать. После той недели, которую они провели рука об руку, выбивая дубинками голоса у избирателей, Смитт в шутку назвал их «цепными псами демократической партии». Всего за год это прозвище стало нарицательным. Джон предпочитал не задумываться, скольких за это время они убрали из игры по прямому указанию.       Луис на возню с документами попросил срок в две недели. Два года назад Браун отказался от своего наследия, и отец вычеркнул его из завещания. Сейчас Джона такой расклад не устраивал, и Луис обещал провернуть всё так, что ни один судья не подкопается. А ещё он расписал Джону обе недели и не оставил тому и шанса отвертеться от встреч с действующими и будущими партнёрами. Луис, знающий всю подноготную друга, устроил всё так, что единственный свободный день у Брауна был сегодня. Возможно, Луис опасался, что, если не сделает что-то подобное, то обязательно однажды найдёт Джона в петле у себя в номере с подмоченными брюками. Брауна забавляла эта мысль, но где-то в глубине души он был благодарен за такую заботу. Возвращение на родину, пусть и кратковременное, давалось тяжело. Джон не хотел предаваться воспоминаниям, но они, точно пары хлора, проникали в него, стоило зацепиться за что-нибудь знакомое краем глаза. Даже «Савой», пусть и немного изменившийся, напоминал ему о возвращении с фронта и о последней встрече с отцом.       В тот день фельдмаршал Хейг не явился на торжественную церемонию награждения собственного сына. Это вызвало пересуды среди старшего состава. Некоторые из офицеров высказали обеспокоенность здоровьем фельдмаршала, раз он пропустил такое событие. Джон, в свои тридцать четыре, после всех провальных решений отца, повлёкших гибель сотни тысяч солдат, возненавидел фельдмаршала, но неосознанно всё равно искал отцовского одобрения. Его разрывало подобно осколочной гранате. Джон, стараясь не дрогнуть от собственной лжи, отвечал, что фельдмаршал действительно не явился на церемонию из-за проблем со здоровьем. Офицеры просили передать отцу наилучшие пожелания и поздравляли младшего Хейга с той честью, что его удостоила Корона.       Джон вернулся домой в парадном мундире и с Крестом Виктории на груди. Фельдмаршала, пребывающего в добром здравии, он нашёл в кабинете.       — Сэр, вам желали скорейшего выздоровления, — сухо произнёс Джон после того, как отдал честь.       — Не мог им признаться, что в гробу я видел твоё награждение?       Слова, наполненные гнилью, звучали резче пулемётной очереди. Джон замер, не в силах пошевелиться, чтобы развернуться и уйти. Солдатская ненависть, обращённая к офицеру, боролась с наивной робостью, вызванной уважением и страхом перед богоподобным родителем.       — Почему ты не пришёл? — едва слышно спросил Джон, в надежде, что ответ хоть немного пошатнёт холодную ненависть, которую он копил в себе годами.       — Ты бросил нас с матерью, бросил свою страну. Думаешь, то, что ты сделал на Сомме, может хоть как-то искупить твою вину и оправдать тебя? Ничего выдающегося, ровным счётом ничего. Любой рядовой на твоём месте поступил бы также. Ты не достоин Креста Виктории.       Руки задрожали. Бешенство забурлило в крови. Джон представил, как поднимается в свой кабинет, достаёт револьвер, спускается обратно к отцу и молча спускает курок. Эта мысль была настолько красочной и реальной, что Джона словно окатило ведром холодной воды. Так не могло продолжаться. Он, повозившись с минуту, снял крест с груди, положил его на стол перед фельдмаршалом и навсегда покинул особняк. За воротами обернулся, посмотрел в окно кабинета отца и принял ещё одно решение. Отказался от фамилии Хейг.       Первого июля 16-го умер мальчишка по фамилии Браун. Его ждала целая жизнь, но тяжёлый снаряд, набитый тротилом, переиграл судьбу. Джон посчитал, что так он сохранит память о нём. С того самого дня он стал Брауном, Джоном Брауном.       Джон лежал на мягкой кровати и сверлил взглядом потолок, пытаясь вытравить из головы воспоминания, яркими картинками мелькающие перед глазами. Почти как в кино, только образы были не чёрно-белыми, а цветными. Кое-что из памяти предусмотрительно вырезалось. Та часть диалога с фельдмаршалом, где фигурировала Этель. Джон поднялся на кровати и свесил ноги. Он дотянулся до телефона на тумбе и набрал номер консьержа. Попросив подать обед через полчаса; такси и два букета цветов через час, Джон повесил трубку и направился к одному из нераспакованных чемоданов. Достал оттуда новый тёплый костюм, переоделся и, взяв одну из свежих газет, оставленных в номере, погрузился в кресло возле окна. Пожалуй, Бетти стоило хоть раз побывать в «Савое», чтобы узнать, как на самом деле выглядит роскошь. Просторная белая кровать на сером подиуме, бежевые стены с вырезанной геометрией, зелёный пол, мягкое кресло в тон полу, две простые, но дорогие тумбочки по обеим сторонам кровати. Добротная люстра, освещающая всю комнату. Никаких кричащих оттенков и наваленной мешанины, всё строго, выдержанно, но при этом приятно глазу. Джон безразлично листал газету. Новости Лондона его не волновали. Напряжение, скопившееся внутри, постепенно рассеивалось. Скорая встреча с Этель успокаивала.       Из беспокойной дрёмы Джона вырвал трезвон телефона. Сердце бешено колотилось в груди. Браун понял, где находится, только через минуту. Он скинул с себя газету и подошёл к телефону. Консьерж уточнял: поднять обед в номер или Джон спустится в ресторан? Тот ответил, что отобедает внизу. Нужно было скинуть с себя остатки вязкого сна и взбодриться.       Еда, как и ожидалось от «Савоя», была выше всяких похвал. Отлично прожаренная утка с апельсинами таяла во рту, оставляя после себя кислинку, смешанную со сладостью. На столе незамедлительно появился стакан с виски, и Джон сначала удивился, а затем улыбнулся. Он совсем позабыл, что в прогрессивном мире алкоголь в приличных заведениях не прячут в недрах кухни и не предоставляют его за баснословные суммы. В ресторане помимо него никого не было, и Джон закончил обед в тишине, удовлетворённый спокойствием и вкусной едой. В Англии обычно с этим были проблемы. Он и не задумывался об этом, пока не побывал в Америке. Пожалуй, из-за самой вкусной стряпни в Лондоне Джон и предпочитал «Савой», который усердно поддерживал статус одного из самых дорогих отелей.       После ресторана Браун не стал подниматься обратно в номер, а вышел в просторный холл, где его встретил консьерж.       — Нет ничего на имя «Браун»?       Высокий седовласый мужчина лет шестидесяти покачал головой.       — А на имя «Хейг»?       Консьерж нырнул к почтовым ящикам у себя за спиной, достал конверт и положил на стойку. Джон взял его, взглянул на имя отправителя и поспешил убрать в карман пиджака, предполагая содержание написанного. Мать наверняка не хотела ожидать встречи с сыном целую неделю и просила его не упираться и хоть раз навестить её в особняке.       Через пару минут подъехало такси, и Джон, отблагодарив консьержа чаевыми, забрал букеты со стойки и вышел из отеля.       — В Хайгет, будьте добры.       Водитель кивнул, а старая-добрая «Жестяная Лиззи», добравшаяся до полуострова сквозь Атлантический океан, весело зарычала.

***

      Автомобиль добрался до ворот Хайгетского кладбища уже в сумерках. Утренняя морось сменилась медленным нескончаемым дождём. Джон попросил водителя дождаться его возвращения, пообещав компенсацию за неудобства, и покинул душный салон. Кладбищенский холм встретил его прохладной свежестью. Джон раскрыл зонт и направился вглубь по центральной аллее, пытаясь вспомнить, возле какого памятника ему свернуть. Хайгет всегда походил на лес, а за два года многие тропинки наверняка успели зарасти высокой травой. Джон огляделся возле ангела, возносящего руки к свинцовому небу. Рядом, в темноте деревьев, скрывалась узкая дорожка. Зонт пришлось убрать, с ним пройти сквозь тесно переплетённые ветки оказалось невозможным. Браун, пробираясь по тропе, зацепился за торчащую корягу и чуть не упал. Чистые ботинки и брюки тотчас вымокли и покрылись слоем грязи. Тропинка вскоре расширилась, и перед Джоном предстала целая аллея из небольших саркофагов. Он знал некоторых из покоившихся здесь и почтительно кивнул головой в знак приветствия. Мертвецы ответили ему молчанием. За монументом со спящим ангелом Джон нашёл разбитую каменистую дорожку. Её поглотил густой тёмный лес с торчащими пиками надгробий. Продвигаясь почти на ощупь, пока глаза привыкали к темноте, Джон остановился лишь тогда, когда перед ним выросли два памятника.       Выполненные в одинаковом стиле, они отличались лишь размерами и фигурами, изображёнными на них. У подножия того, что был больше, и на котором был высечен женский портрет, лежал каменный пёс. Арчи выглядел замершим во времени, совсем неподвижным и немного понурым, но готовым в любой момент защитить хозяйку от людей со злыми намерениями; его голова лежала на лапе, а уши и хвост были опущены в мирном ожидании будущего. Памятник поменьше, такой же квадратной формы, облюбовал маленький спящий львёнок. Джон никогда не улавливал связь между Амелией и львёнком, но не мог перечить Этель в желании увековечить память потерянного ребёнка.       — Здравствуйте, милые. — Джон склонил голову и снял шляпу, не обращая внимания на капли, падающие с деревьев. — Я принёс твои любимые.       Он на секунду задержал взгляд на аккуратно собранном букете жёлтых роз, а затем положил его возле Арчи и провёл ладонью по холодному носу пса.       — Мы с вами уже попрощались, но раз выдался шанс… Надеюсь, вы не скучали. Хотя ты никогда не скучала, — Джон улыбнулся, обращаясь к Этель. — Наверняка веселишься с кем-нибудь из адмиралов на охоте. Или с тем сапожником? Не могу вспомнить, как его звали… Ты всегда была добра к нему, а он через пару месяцев ушёл от того же...       Нестерпимо хотелось сделать хоть что-нибудь для жены. Джон в беспамятстве начал протирать рукавом каменную крышу монумента. Дождь не прекращался. Когда весь рукав вымок, а на крыше остались всё те же капли дождя, Браун в бессилии опустил руку.       — Арчи, будь хорошим другом и охраняй Этель до тех пор, пока я не вернусь.       Пёс не шелохнулся, но Джон видел в его глазах столько понимания, что был всецело уверен — Арчи выполнит его просьбу. Могила со львёнком терпеливо ждала своей очереди. Джон глубоко вздохнул, повернулся к Амелии и присел на корточки. Подол пальто промок насквозь. К маленьким лапкам он положил букет белых лилий.       — Будь храбрым львёнком и обязательно вырастешь в сильную грозную львицу, под стать своему отцу.       Джон нежно провёл пальцами по цифрам, вырезанным в камне. 10/02/08 — 29/11/08. Он пропустил очередную годовщину. Львёнок никогда не вырастет. На прошлой неделе Эми исполнилось бы двенадцать лет. Они бы вместе жили в Америке, как мечтала Этель; Эми ходила бы в школу, наверняка интересовалась бы музыкой, как мать, и упрашивала подарить ей на Рождество скрипку. Возможно, они бы подарили ей инструмент ещё раньше и возненавидели себя за это, слушая на протяжении полугода одно и тоже вступление какой-нибудь «Пляски ведьм» Паганини. Всего через пару лет Эми впервые бы влюбилась, а к годам двадцати нашла себе жениха или же наоборот — выбрала себе путь музыкантки и упорно следовала по нему. Она не знала бы ни горечи утрат, ни ужаса войны, лишь стремительно развивающийся новый мир: с электричеством в каждом доме, автомобилями, телефонами и кино. Но Эми не вырастет.       Эми не вырастет; Этель не побывает в Америке и не споёт в каком-нибудь южном пабе одну из своих задорных песен, одновременно аккомпанируя себе на пианино; Джон не станет хорошим мужем и неплохим отцом. Туберкулёз сыграл злую шутку, обойдя его стороной, словно прокажённым был именно он, а не его девочки.       Джон поднялся с земли. Сумерки вокруг сгустились, предвещая глубокую тёмную ночь.