Пой, птичка, пой

      Сознание вернулось к Чарли в десятых числах октября. Он не сразу узнал в просторной светлой комнате спальню, в которой вырос, а в человеке, стоявшем рядом с кроватью, — семейного доктора Теодора Крона. Медсестер Чарли заметил только после того, как они замельтешили возле окна в ожидании дальнейших указаний доктора. Тедди не спешил. Он мучил своего пациента несколько часов, прежде чем решился отдать поручение сестрам принести добрую весть чете Уилсонов. Доктор аккуратно разговаривал с Чарли, словно имел дело с хрустальной вазой, осторожно задавал ему наводящие вопросы о самочувствии и умственном здравии.       Чарли пришлось тяжело. Слова не хотели сливаться в единое целое и становиться осмысленными предложениями. Добродушное лицо Тедди, изрезанное глубокими морщинами, плыло перед глазами. Грудь поднималась с таким трудом, точно на ней покоилась бетонная плита весом в пару сотен фунтов. Голова трещала по швам, а руки и ноги казались наполненными ватой. Потратив остаток сил на борьбу с непослушным телом, Чарли плюнул и стал говорить односложно, а иногда и вовсе отвечал лишь едва заметными кивками.       Тедди задавал простые вопросы, но тогда они казались Чарли настолько же сложными, как и вопросы мироздания, поднимаемые Эмерсоном или Уильямом Джеймсом. «Как тебя зовут? В какой стране ты живешь? Кто твой отец? Сколько пальцев на одной руке? Какой сейчас год? Как ты себя чувствуешь? Пошевели пальцами рук и ног».       И если первую часть экзамена Чарли сдал, то вторую едва не завалил. Титаническими усилиями он добился лишь слабого подрагивания больших пальцев ног. Тело, в котором он раньше жил, в одночасье стало чужим и походило скорее на тюремную камеру, нежели на родной дом.       В конце импровизированного допроса Тедди попытался узнать, помнит ли его пациент хоть что-нибудь о произошедшем на Уолл-стрит и о событиях, предшествовавших взрыву. Это был единственный вопрос, на который Чарли ответил полным молчанием и безучастным взглядом. Любая попытка заставить мозг вспомнить что-то о том дне вызывала резкую боль, сопровождаемую яростным звоном. В памяти всплывала лишь белая пелена, настолько пустая и мертвая, что позвоночник пронизывал лютый холод. Получив ответы на все вопросы, Тедди послал одну из медсестер за миссис Уилсон.       Прошло всего несколько минут, прежде чем мать появилась в дверях спальни. Мгновения, показавшиеся Чарли вечностью. Он не знал, ожидать ли ее одну или в компании отца; он понятия не имел, что стоит говорить в подобных случаях. «Привет, мам, я вернулся? Побывал одной ногой в могиле, но это ничего, ведь я снова тут, и я снова твой сын?» Но все мысли исчезли, стоило ему увидеть лицо матери. С последней их встречи она постарела лет на двадцать. Морщины стали резкими и отчетливыми, изумрудные глаза глубоко запали и потускнели, на некогда пухлом лице проступили острые линии скул. В уголках глаз сверкали скопившиеся слёзы. Мать шла медленно и неуверенно, слегка пошатываясь, словно опьяненная и не до конца верящая в происходящее.       Чарли, желая поддержать ее, незнакомым голосом прохрипел приветствие, и она сдалась. Ринувшись к нему на грудь, мать обняла его и зарыдала. Чарли редко ощущал ее тепло, ещё реже видел слезы; всю жизнь она представала перед ним холодной неприступной статуей, изредка одобрительно улыбающейся или же осуждающе покачивающей головой. Такое, почти интимное раскрытие, пугало и тревожило. Он хотел бы утешить ее, но был не в силах. Они просто молчали. Молчали и радовались тому, что жизнь вновь вернулась в тело Чарли.       Гнетущую тишину разбивали редкие всхлипы. Воздух был густым и приторно-сладким. Чарли кожей чувствовал облегчение, смешанное с осуждением. Ему думалось, что мать наверняка проклинает своих сына и мужа, которые так и не смогли жить вместе под одной крышей. И если для нее все самое страшное осталось позади, то Чарли только предстояло в очередной раз стать семейным разочарованием. Уже в тот момент он понимал, что если оправится хотя бы наполовину, то ему придется разбить сердце матери во второй раз.       Отец в тот день так и не явился. Возможно, он не верил, что его сын и в правду будет жить дальше настоящим человеком, а не бессознательным телом, чье существование лежало бы на чужих плечах. Или же он все еще был обижен из-за ссоры, которая разразилась между ними пять лет назад. Тогда Чарли рвался на войну, а отец запретил даже мыслить об этом. Маленькое зерно раздора впоследствии выросло в высокое ветвистое дерево. Именно оно послужило толчком к переезду Чарли в Нью-Йорк и избранию пути детектива. Именно из-за него младший Уилсон оказался прикованным к постели почти на два месяца.

***

      Свободного времени у Чарли оказалось много. Тедди строго-настрого запретил подниматься с постели в ближайшие несколько недель и нагружать себя как умственно, так и физически. Доктор давал прогнозы с большой осторожностью. Он боялся даже заикаться о продолжении службы Чарли, понимая, насколько болезненна эта тема для всего семейства Уилсонов. Тедди служил верой и правдой этой семье сталелитейщиков уже пятнадцать лет и не хотел покидать свой пост из-за одной неправильно сказанной фразы.       Чарли, прикованный к постели и вынужденный ходить под себя, развлекался тем, что постепенно заставлял слушаться мозг и тело. Вначале у него не выходило даже руку оторвать от простыни, но вскоре он научился вскидывать ее на несколько сантиметров. С ногами дела обстояли хуже, дальше сжатий пальцев в самостоятельных тренировках он не ушел. Каждое воспоминание со дня взрыва отдавалось в голове режущей болью, но Чарли не оставлял попыток привести разум в порядок. Первым делом ему вспомнился рыбный запах, сопровождаемый сладковатой гнилой вонью; затем здание фондовой биржи. Но собрать воедино хотя бы часть деталей у него не получалось.       Спустя неделю, как только Тедди окончательно уверовал в то, что смерть обошла младшего Уилсона стороной, он начал нагружать Чарли длительными и болезненными занятиями физиотерапией. Сгибание и разгибание ног, поднятие тела с постели с поддержкой, развитие мелкой моторики, управление руками и головой. Каждое новое движение давалось с трудом. Мышцы горели огнем и молили о пощаде, но Чарли, стиснув зубы, ежедневно продолжал бороться.       Впервые он встал самостоятельно на ноги спустя месяц после пробуждения. К тому моменту белый потолок спальни и тянущиеся к нему светло-зеленые обои настолько осточертели Чарли, что хотелось выть от отчаяния. Медсестер сменили сиделки, которые охаживали его круглосуточно, но в остальном от них не было никакого проку. Одиночество среди четырех стен давило так сильно, что он чувствовал себя безумцем, застрявшим в бесконечной петле.       Мать заходила по несколько раз на дню, однако разговор у них не клеился. Несмотря на родную кровь, они все еще были чужими друг другу. Ее немой вопрос настолько отчетливо витал в воздухе, что Чарли начинало тошнить, стоило матери появиться в дверях. Он чувствовал себя последним ублюдком на земле, но не мог дать ей несбыточную надежду. Отец за все это время появился в покоях Чарли всего один раз. Он окинул сына скупым взглядом и вышел из комнаты. Презрительно сжатые губы сказали о многом. Вряд ли отец представлял выздоравливающего сына исхудалым болезненным инвалидом, который не в состоянии поднять стакан воды без посторонней помощи.       Первые самостоятельные шаги принесли Чарли вкус победы. Как только он почувствовал, что действительно может управлять своим телом и чувствовать под ногами скрипучие деревянные доски, то хандра тут же отступила. За окном, тем временем, повисла холодная стужа середины ноября. В голову Чарли постоянно лезли мысли о Мэри, но он почти сразу по пробуждении принял тяжелое решение. Пока Чарли не будет уверен, что окончательно оправится и сможет жить прежней жизнью — она ничего не должна знать. Как бы Мэри к нему не относилась, она обладала огромным добрым сердцем, по велению которого наверняка бы решила бросить все и посвятить себя уходу за тем, кто больше всего в ней нуждается.       Чарли не мог этого допустить. Теперь же все самое страшное осталось позади, и это согревало его душу лучше всякого виски. Его, без сомнений, ждут еще несколько трудных месяцев, которые уйдут на возвращение былой крепости тела, но в сравнении со всем пройденным — это казалось сущей мелочью. Тедди обещал, что к Рождеству Чарли сможет вернуться в Нью-Йорк, а уже в январе–феврале вернется на службу, если не будет пренебрегать занятиями. Чарли думал о Мэри и был уверен — физкультурой он пренебрегать точно не станет.       За это время Чарли изучил все газеты Нью-Йорка, в которых мелькали статьи о произошедшем на Уолл-стрит. «Ужасающая трагедия: взрыв газопровода в центре Манхэттена» — так окрестили журналюги тот день. Чарли не верил ни единому слову. Он, как выживший свидетель, был уверен — виной произошедшему был взрыв повозки, стоящей за фондовой биржей. Именно от нее исходила яркая вспышка света, которая была последним, что он помнил с того дня. Озарение пришло к нему в один из предноябрьских вечеров, когда он раз за разом собирал воедино все случившееся и прокручивал в голове.       В тот день всего три повозки стояли на улице, но две из них были каретными, и лишь одна, как раз та самая, была грузовой. Извозчика рядом с ней не было, вороная лошадь была потрепанной и худой. За лошадьми, тягающими грузовые повозки, обычно следили в разы лучше, ведь они были источником пропитания. Одна мертвая лошадь для такого бизнеса была бы непозволительным расточительством — этот урок Чарли выучил, едва переехав в Нью-Йорк. Для него, выросшего в достатке, одна мертвая лошадь была мелочью, о которой не стоило и переживать. Но для типичного жителя нижнего Ист-Сайда, куда он поступил на службу патрульным после академии, одна мертвая лошадь являлась трагедией, из-за которой начать уличную перестрелку - дело само собой разумеющееся. Все это привело Чарли к выводу, что повозка стояла там неспроста.       Додумавшись до этого, Чарли попросил Тедди помочь ему написать письмо Хансену. Руки все еще плохо слушались. Он пытался и сам, но, когда вместо «Дорогой детектив Хансен» вышло нечто размытое, дрожащее и нечитаемое, Чарли бросил эту затею и решил дождаться доктора. Вместе они нацарапали письмо, в котором Чарли изложил свою теорию и попросил Хансена разузнать что-нибудь о ходе расследования этого дела. Постскриптум следовала просьба не рассказывать Мэри о ходе выздоровления Чарли.       Ответ от Хансена пришел через несколько дней. Чарли сначала хотел прочитать его самостоятельно, но, вспомнив, как сильно Тедди увлекло все услышанное во время написания, дождался доктора. Вместе они прочитали письмо. Во-первых, Хансен был очень рад узнать, что Чарли добрался до Питтсбурга живым, а уж факт его приближающегося выздоровления привел его в полный восторг. Во-вторых, Хансен написал, что доступа в участок, прикрепленного к Уолл-Стрит, у него нет, но он постарается что-нибудь с этим сделать. Теория Чарли звучала правдоподобно, но Хансен не стал скрывать, что относится к ней со здравой долей скептицизма. Чарли провел в коме три недели, мало ли что могло ему почудиться в столь длительных грезах. Однако старший детектив все же пообещал навести справки и выяснить о деле все, что только сможет. В-третьих, Хансен был сильно разочарован решением Чарли хранить молчание перед своей невестой. Писал, что хорошие мужчины так не поступают, но противится пожеланию не будет. Также пересказал все произошедшее в госпитале святого Луки возле его больничной койки. В конце Хансен сухо перечислил последние произошедшие события, поблагодарил Чарли за письмо и пожелал скорейшего выздоровления и возвращения в Нью-Йорк. Чарли, в самом деле, был заинтригован новостями. Алекс привез девчонку с юга под попечительство Мэри, а сама она стала выступать почти во всех известных клубах нижнего Ист-Сайда. За время отсутствия Чарли Мэри похоронила за спиной несколько лет жизни в трущобах и перепрыгнула через несколько ступеней. Теперь она казалась ему совсем недосягаемой.       Сразу после прочтения первого письма Хансена между Чарли и Тедди разразился краткий спор. Доктор был согласен с детективом относительно последней части письма, Чарли же противился этому и приводил свои доводы. Тогда они не могли даже подумать, что всего через неделю Чарли наконец сможет сам встать с постели, а через две будет способен пересечь спальню. Тедди в тот день сдался и согласился с Чарли, который не хотел обременять Мэри.       Они продолжили вести активную переписку с Хансеном, и это стало для Чарли глотком свежего ноябрьского воздуха. За такой незначительный период в Нью-Йорке произошло много событий. О каких-то вести долетали до Питтсбурга, об иных даже в газетах Нью-Йорка не писали. Одной из таких новостей стала предположительная кончина Золотого Льва. Чарли не мог в это поверить. Старший детектив кратко обрисовал ситуацию, произошедшую в баре «О’Грин». Сердце Чарли болезненно сжалось, когда он понял, что это именно тот бар, где Мэри работала почти год. Старший детектив, предполагая, что неплохо знает своего подчиненного, поспешил уверить его в том, что с Мэри Янг все в полном порядке, и на тот момент она едва ли дышала одним воздухом с посетителями «О’Грин». Хансен и правда неплохо знал Чарли. В этом же письме Боб вспомнил, что не сообщил о переезде Мэри в квартиру Чарли. После этого следовала приписка: «Я обещал ей, что ты не будешь против. Поэтому даже если ты против, мне плевать, Уилсон. Мэри никогда не должна об этом узнать». Чарли искренне смеялся во время прочтения, а затем долго смотрел в блеклую зеленую стену, раздумывая о чем-то далеком. Почему он раньше не предложил ей переехать? Почему он не предложил ей выйти за него? Чего он ждал все это время? Ему потребовалось пройти невероятное испытание и чуть не умереть, прежде чем до него дошло, какой глупостью были все его предрассудки.       Если весть о возможной кончине Джона Брауна грела Чарли, то вот новости о ходе расследования его разочаровали. Хансен несколько недель пытался пробиться к расследованию и, когда все же ему удалось это сделать, то оказалось, что дело закрыто. Он аккуратно попытался выяснить, не нашли ли на месте взрыва подозрительных улик, но ему прямо сказали не лезть в чужие закрытые дела. Да и то количество людей, что оказалось на Уолл-Стрит в тот день, погребло под собой любые возможные зацепки, даже если бы они и существовали. Чарли, до сих пор не сталкивавшийся с преступной халатностью в отношении расследований, взорвался. Тедди пытался его успокоить и вразумить, но Уилсон его не слушал. Доктору пришлось принести успокоительного и напоить Чарли, чтобы тот хоть немного поберег и без того шаткие нервы.       К началу декабря Чарли чувствовал себя почти здоровым, если не считать периодических головокружений, которые преследовали его после физических нагрузок. Наплевав на это, он рвался обратно и требовал у Тедди отпустить его, но доктор был непреклонен. Третьего декабря между ними состоялся разговор, во время которого Тедди пообещал Чарли, что к Рождеству он вернется в Нью-Йорк, а пока ему стоит еще немного побыть под наблюдением. Чарли искренне не понимал, почему должен оставаться в Питтсбурге еще на три недели, если все базовые функции его организма восстановились, но не стал ссориться с Тедди, к которому испытывал уважение, граничащее с дружеской любовью. Вечером того дня Чарли, ощущающий гнет тревоги, постучался в кабинет отца.       Отец, в красном шелковом халате из-под которого выглядывал белый галстук, сидел в кожаном кресле в углу и читал газету под светом напольного торшера. Сквозь толщину очков он глянул на сына, вошедшего в кабинет без приглашения, и, не дождавшись стоящего объяснения, вновь погрузился в чтение. Чарли, ведомый самыми искренними чувствами, подавил в себе гордость, готовую разбушеваться в его крови сродни пламени. Он прошел в глубину комнаты и приземлился в кресло.       — К Рождеству я вернусь в Нью-Йорк, — Чарли первый нарушил тишину.       — Все такой же глупый и упертый, — отец тяжело вздохнул и отложил газету на журнальный столик, стоявший рядом с креслом.       Их глаза встретились.       — Ты в праве отказаться от меня или лишить наследства, я все понимаю. Но я не останусь в Питтсбурге. Жизнь сталелитейного принца — не для меня. Мне жаль, что ты этого до сих пор не понимаешь.       На лице отца промелькнуло выражение, которого Чарли раньше никогда не видел. Всего на мгновение, но его оказалось достаточно. Опущенные уголки губ, нахмуренные брови, пустые, остекленевшие глаза. Так выглядела горечь утраты. Чарли почувствовал охватывающий его гнев. Отец горевал не по сыну, а по наследнику, которого потерял!       — Чарли, как ты думаешь… — отец начал медленно и спокойно. — Почему я не позволил тебе отправиться на войну?       — Потому что ты выбрал мне путь, по которому я должен следовать! — раздраженно воскликнул Чарли.       — Почему я был против твоего желания стать полицейским?       — Ответ очевиден, — процедил Чарли.       — Ты так и не вырос. Я не отказываюсь от тебя и никогда не лишу наследства. Если тогда это не сработало, то не сработает и сейчас. Мне жаль, что ты меня так и не понял. Возможно, когда-нибудь… А до тех пор нам не о чем разговаривать. Поговори завтра с матерью, она должна успеть подготовиться к твоему отъезду.       Перед тем, как Чарли покинул кабинет, отец успел вставить последнее слово.       — Твой счет открыт, ты вновь можешь пользоваться им в любое время.       Чарли провел без сна целую ночь, пытаясь понять отца. Все сказанное казалось ему иллюзией или какой-то хитрой игрой, навязывающей стыд и вину. Утром, совершенно разбитый, он поделился своими мыслями с Тедди, на что тот развел руками. Выступать третьей стороной во взаимоотношениях отца и сына — неблагодарное и опасное дело. Если даже миссис Уилсон предпочитала держаться в стороне от этого, то какой спрос с семейного доктора? Но Чарли осознал это многим позже, а в тот день он, раздраженный и разочарованный, выдворил Тедди, не забыв добавить парочку недостойных фраз. Сама мысль, что отец вел честную игру и не преследовал никаких скрытых мотивов, претила Чарли. Он не верил в это.       Разговор с матерью Чарли отложил до позднего вечера. Он весь день проигрывал его в голове, но верных слов так и не нашел. Во время ужина даже выпил с позволения Тедди, чтобы набраться храбрости. Но она оказалась мнимой. Войдя в спальню матери и застав ее вяжущей длинный разноцветный зимний шарф, Чарли понял, что она давно ждала этого разговора. Вязать мать начинала только пребывая в сильных душевных переживаниях. Пятнадцать лет назад, когда в Питтсбурге появилось еще несколько заводов и предприятию отца грозил упадок, она одела в колючие шерстяные вещи не только Чарли, но и всех его многочисленных двоюродных и троюродных братьев и сестер. В том возрасте Чарли не понимал масштаб надвигающейся трагедии, а когда дорос, то беда их миновала. Стремительно развивающаяся Америка не позволила загнуться одному из первых сталелитейных заводов с тридцатилетней историей, а пришедшая в четырнадцатом году война открыла второе дыхание для всей промышленности штатов. Теперь же мать вновь предстала перед ним со спицами в руках, и это означало долгий и тяжелый разговор. В ее глазах блестели слезы, а руки дрожали, но она слушала сына молча и спокойно, не перебивая. Когда Чарли закончил, она задала единственный вопрос, который никак не относился к вышесказанному:       — Кто такая Мэри Янг?       Напряжение развеялось. Чарли рассмеялся и уселся на теплый ковер в ногах матери. Он рассказал ей про Мэри все, что только мог рассказать. В конце мать уточнила, правда ли Мэри невеста Чарли. Получив утвердительный кивок, она взяла одно обещание с сына, которому Чарли не стал противиться в свете последних событий. Он пообещал пожениться здесь, в Питтсбурге. Никакого Нью-Йорка с толпой грязных мигрантов, перестрелок на каждом углу и спикизи в каждом подвале. Пожалуй, это был первый разговор с семьей, который оставил на душе Чарли лишь приятные воспоминания. Он готовился отвоевывать честь Мэри и плевать на родительские запреты, но, когда вместо них получил простую поддержку, был удивлен. Теплая приятная волна пронеслась по телу. Чарли даже не предполагал, как сильно его возвысит обычное одобрение и как сильно, в самом деле, он его жаждал.       Зимы в Питтсбурге были не такими унылыми, как в Нью-Йорке, но более холодными и снежными. Снег к середине декабря лежал толстым слоем, укрывая землю, словно одеяло, набитое гусиным пухом. Чарли, желая как можно скорее стереть с себя следы болезни, ежедневно прогуливался по окрестностям в компании Тедди. И если в первые выходы они добирались до ближайшей булочной и спешили обратно, то перед самым отъездом Чарли уже обходили целиком квартал, а доктор периодически не поспевал за своим пациентом. Чарли радовался успехам, но Тедди раз за разом его попрекал необдуманной спешкой.       — Пообещай мне, что ты не выйдешь на работу сразу по возвращению в Нью-Йорк, — просил запыхавшийся Тедди каждый день после прогулки.       Чарли обещал, каждый раз дурашливо скрещивая за спиной пальцы. Ему не хотелось расстраивать Тедди, к которому он успел по-отечески привязаться, но Чарли точно знал — он окажется рядом с Хансеном «в поле» сразу же после внутренней проверки.       За неделю до Рождества Чарли, уже способный писать самостоятельно, отправил Хансену письмо о своем скором возвращении и просьбой помочь ему с организацией сюрприза для Мэри. Хансен был несказанно рад новостям и пообещал сделать все возможное для того, чтобы воссоединение «двух милых голубков» произошло без запинки и строго по плану. Старший детектив предложил устроить праздничный семейный обед в собственном доме, и Чарли, несмотря на некоторое удивление от открытия подобной романтичной стороны Боба, согласился. Всю оставшуюся неделю Чарли думал о скором воссоединении и, несмотря на всю радость от предстоящего события, беспокоился. Он не знал, как Мэри отреагирует на такую неожиданную встречу, и боялся, что вместо радости она выскажет недоумение, а может быть даже гнев или ненависть. Чарли исчез из ее жизни почти на три с половиной месяца. И если ему этот срок показался настолько значимым и растянутым, будто прошло несколько лет, то как его пережила Мэри? Ждала ли она его вообще?       Чарли мечтал сесть на поезд еще в сочельник, но, поддавшись уговорам матери, остался в особняке до ужина. Над праздничным столом вперемешку с ароматами запеченной индейки, ростбифом, картофельным пюре и овощами, витало мрачное напряжение. Тедди, также приглашенный к столу, пытался разрядить атмосферу незатейливыми шутками и разговорами, которые усердно поддерживал Чарли, но ни одной улыбки так и не скользнуло по лицу мистера и миссис Уилсон. Мать не притронулась к ужину, а отец, покончив с ножкой индейки и гарниром, пожелал Чарли хорошей дороги и поднялся из-за стола. Он оправдался делами, но какие дела могут быть в канун Рождества?! Чарли прекрасно понимал, что отец просто не хочет с ним прощаться, и это стало очередной засечкой в деревянном мосту между ними, который, в самом деле, со временем все больше походил на тонкую ветку, готовую с треском проломиться от очередного тяжелого шага. После ужина мать проводила Чарли на крыльцо, возле которого уже стояла поданная машина с загруженными в неё чемоданами.       — Вероятно, мы скоро вновь встретимся, — с улыбкой протянул Чарли.       — Ты о чем? — спросила мать, уже начавшая дрожать. Она вышла на улицу, накинув легкое домашнее пальто.       — Ну как же, мама! — со смехом воскликнул Чарли. — Ты помнишь данное мной обещание?       Она тяжело вздохнула, но все-таки улыбнулась. А потом, достав из-под пальто спрятанный длинный шарф, обвила им шею сына. Шарф пах ее духами. Обнявшись, они попрощались, и Чарли поспешил залезть в салон автомобиля. На водительском сидел Тедди, вызвавшийся отвезти Чарли до вокзала.       Чарли в последний раз взглянул сквозь запотевшее стекло на огромный особняк, казавшийся в зимней темноте еще больше, чем он есть на самом деле, и помахал рукой матери, все еще стоявшей на улице. На фоне дома она выглядела совсем маленькой и одинокой. Чарли отвернулся и поспешил отогнать от себя нахлынувшие чувства. Между ними только образовалась частичка той связи, о которой он так мечтал в детстве, и вот, он вновь всё бросает и уезжает за четыреста миль.       — Поехали, Тедди. Я пробыл здесь и без того слишком долго, не стоит задерживаться даже на минуту.

***

      Все переживания и мысли о прошлом стерлись, стоило Чарли увидеть Мэри в дверном проеме в доме Хансенов. Ее широко распахнутые голубые глаза, розовые щеки и упавшую на лоб прядь пшеничных волос. Вся пережитая боль стоила одной этой встречи. И неважно, что после крепких объятий Мэри отстранилась, с размаху засадила ему кулаком в глаз и чуть не выбила душу несколькими крепкими ударами по груди. Оно того стоило.