Время, когда ты вернёшься

      «Время ещё есть», — думает он, каждый раз убеждая себя в том, что у них действительно оно ещё осталось. И каждый раз он пытается смириться с тем, что его нет.       Бакуго на протяжении полугода старается забыть обо всём. Проблемы льются со всех краёв, переполняя и без того набитую водой чашу. С каждым днём он узнаёт что-то новое, что-то необычное и что-то очень неприятное. И с каждым разом его терпение почти рвётся, но вовремя останавливается, когда Кацуки говорит себе:       «Ты знаешь, ради чего стараешься».       Да, он знает. Он всё знает, но почему-то всё равно старательно делает вид, что всё в порядке. Его цель ясна. Его цель благородна. Но его цель непостижима.       Год назад Бакуго осознал, что всю жизнь неправильно расставлял приоритеты и этим самым только топил себя. Год назад он понял, что заставляет его стоять на месте или, ещё хуже, катиться назад, падать в пропасть. Кацуки думал, что для него не существует чего-то невыполнимого, но когда он чётко решил, что его друг детства, оказывается, никогда не был лучше него и никогда не планировал вырываться вперёд — он понял, что поистине было для него важно.       Но обо всём по порядку.       Гонка за первенство с Изуку была всегда. И началась она ещё в далёком детстве, когда у мини-Бакуго появилась причуда, а у мини-Мидории — нет. Кацуки думал тогда, что, мол, появится ещё, вдруг просто организм проявлять пока ещё не хочет. Но после того, когда другу сказали, что причуды не было изначально и никогда уже не будет — казалось, мир перевернулся с ног на голову. Ведь для Кацуки было важно оставаться в лидирующей позиции, но когда это и так понятно — какой в этом прок? Это смешно. В этом нет смысла. Нет смысла даже пытаться что-то доказать.       Бакуго помнит, как всю жизнь за собой ощущает чьё-то присутствие. Не заметить это трудно — каждый раз, поворачиваясь назад, он видел зелёную макушку, лицо в веснушках и нервную улыбку, пугливую и до тошноты ужасную, что Кацуки хотелось поскорее убежать и больше никогда её не видеть. Это уже вошло в привычку — как бы Бакуго не хотел отвязать от себя Изуку, тот лишь крепче привязывался и врезался в голову, не давая забывать о себе.       Кацуки это чертовски бесило. Он и не думал, что это преследование дойдёт настолько далеко. Детский сад, начальная школа, средняя школа, U.A… Казалось, этому нет конца. Типичные совпадения, от которых Бакуго буквально выворачивало наизнанку, душило со всех сторон и не давало нормально жить. Ему не хотелось такого. Ему не хотелось вечно видеть его — мальчика с зелёными кудряшками… Не хотелось даже знать, что он рядом. Что он всё ещё, чёрт возьми, неподалёку. Бросьте, это слишком тяжело.       Кацуки также дразнил Изуку с детства, потому что думал, что тот задирал нос. Может, это лишь обман зрения, но он почему-то так никогда не считал.       Изуку предатель.       Изуку ничтожен.       Изуку ужасен.       Изуку не может существовать вместе с Кацуки.       Но отчего-то их судьбы всё равно медленно переплетались всю жизнь. Хотел того Бакуго или нет.       Но вот средняя школа. Вот новые друзья и новое окружение. Кацуки красив, умён, у него много знакомых. Он вечно в кругу внимания, ему не бывает скучно. А Изуку… А что Изуку? Он ботаник, он книжный червь, он доставучая заноза в заднице. И Бакуго явно не хотелось видеть такого на своём пути.       Но он не знает, почему Мидория никогда не говорил ему и слова против. Почему не оскорблял его точно так же, как и Бакуго его? Почему один он казался грешником, а Изуку был ангелом, всё прощающему демону. Почему? Почему лишь Кацуки поливал некогда бывшего друга грязью? Почему издевался? Боялся? Да, гвоздь ему в кеды, да. Боялся. А чего боялся? Боялся не увидеть его однажды.       Средняя школа еле-еле осталась за плечами. Далее поступление в престижное заведение U.A., где Кацуки наконец-то сможет избавиться от уз прошлого…       Да как бы не так.       Он не знал, что думать, когда увидел на пороге этой же школы его — парня с красными башмаками и вечно развязанными шнурками. Бакуго готов поклясться, что каждый раз, как он видел их, ему хотелось подойти ближе, присесть на колено и завязать эти долбанные шнурки, будь они прокляты, потому что смотреть на это было невыносимо. Но он держал себя в руках, потому что больше не мог вести себя иначе. Он не мог подойти и реально завязать шнурки. Не мог даже заговорить с ним. Казалось, что за это его ждёт расстрел у стены и мучительная смерть. И да, Кацуки снова боялся.       И вот они снова оказались в одном классе. Какая ирония. Кацуки почти рассмеялся, узнав среди своих одноклассников эту весёлую морду с поцелуями солнца… И какого хрена Изуку вообще веселится с другими? Когда он начал так улыбаться? А он всегда так улыбался?       «А ему идёт улыбка», — словил себя на мысли Кацуки и взорвал себе рот, не вынеся этот позор.       Боже. Он не мог так подумать.       Следующие дни были ещё тяжелее.       У задрота Деку, оказывается, появилась причуда. А Кацуки, чудесным образом, об этом ни сном ни духом. Как же так — сам Бакуго Кацуки да не знает об этом!       Первая мысль, пришедшая в тот момент, когда он увидел, как Мидория бросает мячик с помощью своей причуды:       «Что это за хрень?».       Но больше его поразило то, что узнал он об этом впервые, но не первый. О его причуде знали многие, но не он.       Во дела. Кацуки взорвал землю под ногами.       Потом пошли учёба, практика, злодеи… И всё одновременно. Кацуки хотелось выть. А ещё ему хотелось работать в одиночку, но по каким-то негласным правилам его всегда ставили в пару с ненавистным ему задротом… И каково это — смотреть на того, кого боишься и презираешь до глубины души больше всех на свете? Это неприятно. Очень.       Но когда на Деку, на его Деку, напал злодей и хотел ранить огромными шипами… Тело Кацуки двинулось само по себе. Он клянётся, что не управлял им. Что это не он. Что им доминировали давно утраченные ещё в детстве эмоции. Он вообще думал, что больше никогда не испытает их. Что они сгорели где-то в пламени души. Но нет. Они были живы и вышли в самый опасный момент. Кацуки это почти стоило жизни.       А потом Изуку ушёл. Ушёл из U.A., из общежития, ото всех… Ушёл от Кацуки в его день рождения. (Ему до сих пор обидно за это, но он никогда не признается себе в этом). И Бакуго всё задумывался вопросом:       «Почему сердце так щемит, когда он ушёл?»       Ответ пришёл сам.       «Он же вечно был рядом. А сейчас его нет за спиной — он явно на три шага впереди».       Признавать это, конечно, не хотелось. Кацуки не был рад этой перспективе.       Перспектива найти его также не впечатлила. Идти искать того, от кого пытался сбежать все годы… Ну это мощно. И Бакуго знает это. Наверное, его желание проявить инициативу в его поимке — это тоже скрытые желания давних лет. Не мог же Кацуки сам такого пожелать, да? Конечно. Это просто… инстинкты. Внутренние. Да, конечно, да.       И на этот раз Кацуки боялся его потерять в первый раз.       Когда всё же одобрили выход за стены U.A. и поиск блудного сына — у Кацуки будто что-то отлегло. А когда-то он с помощью класса — к сожалению — смог поймать бедного и грязного Изуку, у Бакуго буквально сжалось сердце. Смотреть даже было больно, не то что смеяться над ним. Весь потрёпанный, убитый, но всё же такой ласковый и добрый Изуку… Его Изуку. Кацуки не сдержал слов.       — Извини, Изуку.       Изуку. Не «Деку». Тот Изуку, что с добрыми глазами и милыми щеками. Тот Изуку, что с вечно счастливым лицом и хорошим настроением. Тот Изуку, что преследует лишь его, Кач-чана, и никто ему больше не интересен.       В тот момент Кацуки осознал, что всё это время искал: он пытался найти решение проблемы, хотя оказалось, что проблемы не существовало и вовсе. Он искал то, чего и в помине нет. Поэтому у него и не получилось. Хотя всё всегда получается, это же Бакуго Кацуки. Но сейчас нет, сейчас всё хорошо… Сейчас Кацуки просто хватает Изуку под руки и тащит на себе до общежития, чтобы уж точно не потерять его. Чтобы не сбежал на сей раз от него. И неважно, что там, за стенами U.A., были люди, которые против возвращения Изуку. Бакуго готов был им всем переломать шеи, если бы не стоящий перед ним и плачущий от горя Изуку.       О нет. Он снова плачет. Но на сей раз не из-за него. Боже.       Но впереди стояли ещё большие проблемы. Времени для сюсюканья и выяснения отношений не было. Следовало в быстром темпе готовиться к нападению злодеев, что должно было быть со дня на день. Кацуки явно стоило волноваться, потому что во всей операции ключевым моментом является Изуку, который обладает сейчас самой всемогущей причудой, с помощью которой можно выиграть войну. Мидория сам, может, вида и не подавал, но Бакуго замечал всё: и нервно трясущиеся при взгляде на будущий план руки, и резкие вздрагивания при обращении, и погасшая улыбка… Честно, Кацуки не хотелось этого видеть. Всё это напомнило время, когда сам парень портил жизнь другу и буллил его, считая это правильным.       Когда до операции оставалось всего пару дней, Бакуго пытался зайти к Изуку и поговорить с ним с глазу на глаз, но что-то вокруг явно мешало ему это сделать. То он замечал в его комнате Всемогущего, мягко объясняющего, как лучше всего пользоваться причудой, чтобы одолеть злодея. Было слышно, как для Изуку важны эти наставления, как у него менялся голос на более нежный и не такой напряжённый, как его слова отзывались без такой тяжёлой ноши и страха… Иногда Кацуки хотел отщемить Мидорию в коридоре, но и там не получалось. Вечно беспокоящиеся друзья то и дело, что ходили вокруг него, не оставляли одного ни на минуту, будто тоже боялись, что он может снова уйти. Вообще это пугало и Кацуки, но остальным об этом знать не надо.       И вот они так и не смогли поговорить. Гордость Бакуго была слишком велика. Он не пересилил себя, когда стоял перед дверью в его комнату. Развернулся и ушёл, решив, что всё же боится. Не будет же он говорить с дрожащим голосом и ватными ногами? Нет, конечно. Его страх чувствовался за километр. Не хотелось пугать им и Изуку, на котором и так слишком много ответственности.       Когда наступил день «Х», все герои, будто бесстрашные, ринулись в атаку. И Изуку, и Кацуки. А что оставалось? Без них явно не будет чего-то стоящего. Без них явно победы не видать.       Бакуго знал, что Деку — важная персона в этом деле, и когда некий жгут схватил его за руку и потянул в другой портал — всё, пиши пропало, это конец. Казалось, что на лучшее надеяться не стоит.       Злодей был силён, он не спорит, но не непобедим. Кацуки знал, что выстоит до прихода Изуку. Что хотя бы отложит главный момент для всей Японии. Но когда Шигараки Томура сказал, что Бакуго Кацуки — самый близкий человек к Мидории Изуку… Наверное, в сердце всë же что-то щёлкнуло. Неспроста же он так сказал. Значит, на это есть причины.       Кацуки старался сдерживать злодея даже после такого признания, честно, дрался изо всех сил, но… Этого явно было мало.       Удар, и Кацуки в отключке. Дальше — тьма. Что происходило, что было — он не знает. Сердце перестало биться в одно мгновение, и он даже не знал, пришёл ли Изуку, увидел ли его таким, спас ли всех… Ха, вряд ли бы он увидел. Он же мёртв.       Осознание этого душило. Мозг принимать это не хотел, хоть уже и не работал фактически. Но зато Кацуки может с уверенностью сказать, что быть мёртвым — отстой полный. Никакого кайфа и свободы, которую обещают после смерти, не было. Хотелось ему просто спать вечным сном и всё… Но всё-таки осознание того, что он бросил всех на произвол судьбы и умер… неприятно. Грустно также, что он оставил Изуку одного и даже не поговорил с ним напоследок. Обидно. Очень.       В своём сознании холодно и темно, но зато рядом с Изуку хорошо. От него веет уютом и теплом, и Кацуки бы очень хотелось почувствовать это ещё раз.       И когда он открывает глаза, понимая, что снова жив, то Кацуки точно знает, что сделает, когда выиграет эту войну. Он обязательно подойдёт к Деку и обнимет, попросив прощение за то, что бросил. Он поговорит с ним, обязательно. А тот простит его, потому что по-другому просто нельзя.       И Бакуго явно старается, сражается со злодеем, не щадя себя и отдавая всё без остатка. Пытается помочь Деку как можно сильнее, чтобы тот не травмировал себя до последней целой косточки. Взрывает воздух, мечет во все стороны и подготавливает почву для последнего удара. Удара Изуку. И Кацуки счастлив, что смог это сделать. Чувство того, что сделал всё для победы и для того, чтобы другие не страдали, прекрасно. Вскинув руку вверх, он показал это.       Всё в руках Изуку. Всё в его…       На поле битвы осталось не так много героев, которые были в сознании. Осознав, что битва завершена, многие повалились с ног, считая свой долг выполненным. Кацуки тоже так подумал, когда закрыл глаза и открыл их только уже будучи в больнице. Чувство превосходства тогда поистине овладело им, и это было не то самое чувство, что и раньше, когда он просто думал, что выше остальных в плане способностей. Теперь он превосходит других, потому что смог сделать главное — разобраться в себе. Смог понять своё сердце и свои желания. Вот, например, сейчас он явно не желает лежать на больничной койке. Не для такого перерождался.       Хватаясь за больное сердце и колющую рану в руке, Бакуго осознаёт, что действительно пострадал от души. Конечно, перелом руки и сотни синяков не сравняться с тем, что он буквально побывал на том свете, но тем ни менее болело сильно. В палате, на удивление, никого. Видимо, все вышли, чтобы отдохнуть. А вообще, даже было неизвестно, насколько долго он лежал без сознания и какой сейчас идёт день. Что произошло с миром? Где все злодеи? А где Изуку?       Палата вокруг просторная — видно, что готовили интерьер с душой и явно за дополнительную сумму. Возможно, государство захотело так отблагодарить за спасение своей задницы? Ну, может. Ладно, Кацуки обещает подумать, принять ему этот подарок или нет. В комнате присутствует даже телевизор, стоит отдать должное. На окнах висит белоснежный тюль, рядом с огромной койкой-трансформером стоят капельница, какие-то приборы и… тумбочка, что ж. По другую сторону от окна, рядом с дверью, расположен деревянный высокий шкаф, непонятно для чего вообще стоящий — у Кацуки не осталось вещей с поля боя. Он и был-то одет… в больничную форму. Боже, какая безвкусица. Бакуго захотелось взорвать эту одежду к чертям, но он вовремя остановился. Не стоит позже ходить по больнице голым.       Первые попытки встать были тяжелы. Очень. Боль в руке, а также то, что она была зафиксирована, неприятно отдавалась в сердце Кацуки, мешая встать с кровати. Спустя пару минут он всё же смог сесть. И то с передышкой. Кажется, при падении он затронул ещё и лёгкие с позвоночником, иначе откуда такая резкая боль, он не знает. Нечасто он допускает ранения в свою сторону, но это сражение, похоже, не оставило живым и здоровым никого. Страшно даже представить, как себя чувствуют остальные, которые сражались со злодеями в оставшееся время… Хотя какая Кацуки разница? Его интересует сейчас немного другое.       «Изуку, чёрт возьми, где?»       Но не успевает он оправиться, как в комнату с криком залетает обеспокоенная мать, а рядом с ней — Исцеляющая Девочка, которая, видимо, как-то прознала про то, что Бакуго очнулся, поэтому и пришла.       — Боже, Кацуки! — сходу сказала Мицуки, женщина со светлым колючими волосами и матовой, идеально ровной кожей, вскинув руки по обе стороны и уже готовясь нападать на сына, пока тот не до конца пришёл в себя.       Кацуки едва смог сообразить, что сейчас происходит, как вдруг пожилая дама выставила вперёд свою бадью, преграждая матери путь к сыну.       — Он всё ещё больной, у него перелом руки, — подтвердила догадки Кацуки она.       Мицуки лишь смиренно кивнула и уже с более спокойным лицом подошла к сыну, аккуратно, будто боясь спугнуть, она прислонилась к своему мальчику и еле заметно всхлипнула, пытаясь держать себя в руках. Но Кацуки сразу понял, что дело тут точно не в сломанной руке.       — Кацуки, Боже… — женщина не находила слов. Она лишь медленно целовала лицо искалеченного сына, будто не до конца веря в то, что это реальность. — Я так испугалась… — и, чёрт, Кацуки готов поклясться, что впервые слышит, как по-настоящему плачет его мама.       Мицуки всегда казалась женщиной непробиваемой и очень надёжной, обычными фокусами её не впечатлить. И увидеть то, как она плачет… Кацуки захотелось помыть рот с мылом за то, что когда-то говорил ей давным-давно. Он лишь в ответ приобнял её одной рукой, прошептав что-то на ушко по типу: «Всё уже прошло, не беспокойся», и Мицуки явно полегчало.       Исцеляющая Девочка вмешиваться в семейное воссоединение не стала. Не хватало ещё для полной картины отца, который, вероятно, либо сидит в коридоре и ждёт новостей от жены, либо остался дома следить за порядком и за обстановкой вокруг. Она этого не знала. Зато поняла, настолько семья Бакуго всё же… настоящая? Не фальшивая, а действительная. Поддержка близких порой творит чудеса.       Мицуки смахнула остатки слëз и напоследок улыбнулась сыну, обняв ещё раз. Всё никак не могла насмотреться на него после того, как узнала, что Кацуки уже успел побывать на том свете. Отойдя в сторону, женщина предоставила сына врачу. Исцеляющая Девочка лишь качнула головой в благодарность за разрешения осмотреть больного как положено, а следом подошла к кровати, аккуратно запрыгнула на неё и стала проверять раны, которые она не смогла до конца залечить. Конечно, большую часть она затянула, но силы всё же не бесконечные, да и Кацуки и так провёл без сознания пару дней, ещё бы чуть-чуть, и не очнулся бы вовсе.       Младший Бакуго недовольно шикнул, когда женщина коснулась его правой руки в гипсе и осторожно провела вдоль костей. Было видно, что эта процедура даётся неприятно, но врачу важно узнать, насколько состояние пациента улучшилось или, возможно, ухудшилось.       И пока Девочка проверяла каждую бывшую рану, Кацуки думал лишь о том, как после осмотра быстренько добежит до комнаты Изуку, посмотрит, что с ним всё в порядке, и уйдёт обратно, будет отдыхать. На остальных, если честно, было всё равно. Не, ну, интересно, конечно, как там Айзава-сенсей и его глаза, как Крольчиха, Большая Тройка… Но почему-то Бакуго был уверен, что все они живы и частично здоровы. А вот Изуку… От него можно ожидать многое.       — Хм… — Исцеляющая Девочка задумчиво протянула согласные, почесав подбородок, а далее всё же решилась сказать: — Кое-что уже зажило. Процесс идёт хорошо. Могу попробовать вылечить что-то ещё, но это, правда, заберёт много сил. Справишься? — спросила она будто риторически. Словно Кацуки может ответить как-то по другому.       — Конечно, — улыбается своей хитрой улыбкой, но глаза его выдают. Они слабые, безжизненные, будто потухшие. Кацуки явно устал сражаться, действовать, взрывать всё вокруг, жить… И когда женщина вновь чмокает его в руку, он будто бы вообще растекается. Мозг начал плавиться. Это ужас.       — О побочных эффектах я говорила. Отдыхай, тебе нужны силы, — Девочка похлопала его по здоровой руке и аккуратно спустилась на матрас, перед этим чуть толкнув Кацуки на подушку, от чего он не смог отказаться.       Тело не слушалось. Захотелось резко спать. Вот просто уснуть и не проснуться. Неужели сломанная рука забрала так много сил? Это больно. Бакуго будто чувствует, как внутри него срастаются клетки кожи. Фу. Мерзость. Отклонившись назад, Кацуки подумал, а зачем, собственно, вообще хотел видеть врача. Явно не для того, чтобы его просто проверили и ушли. Он ведь хотел спросить…       — Где Изуку? — охрипшим голосом выдаёт он, и Исцеляющая Девочка мигом обращает на него взор, смотря с таким выражением лица, будто настал конец света.       Нет…       — Он в реанимации. Сотрясение, всеразличные синяки и раны. В общем, букет получше твоего будет, — сказала она, и Кацуки сразу зашевелился, пытаясь встать. Попытки были так себе, честно говоря. — Пока к нему не пускают, можешь даже не пытаться идти. Тем более он даже не в этой больнице, — предупредила она.       Ладно. Как будто Кацуки хотел (очень).       Мицуки проводила женщину за дверь и сама вышла следом, оставив сына наедине со своими мыслями. Кацуки хочется узнать, что приключилось после того, как он вырубился, но он также понимает, что сейчас наверняка есть вопросы и поважнее. Хм… Ну, например, в сознании ли вообще Изуку? М? А вот как он завершил войну, как нанёс решающий удар? Бакуго обязательно спросит это всё. Обязательно добьётся ответов на все свои вопросы. Он обязательно придёт к нему и скажет:       «Давай всё заново, я запутался», и Изуку расскажет ещё всë вновь.       Кацуки бы хотелось.       Но почему-то сон сейчас явно выигрывает. Рука отняла так много сил, что парень еле держится. Но теперь, когда он узнал, что тот жив, впрочем, можно и прилечь поспать… и неважно, что он спал целых два дня.       Времени же много, да?

***

      Проходит, наверное, недели три, прежде чем Кацуки наконец-то выписывают из больницы. Честно, он уже просто заманался сидеть в своей палате двадцать четыре на семь и тупо лежать на кровати и спать, каждый раз задумываясь, как там остальные. Такие мысли пугали порой его, но почему-то былой ненависти ко всем он больше не испытывал. В его крыле мало кто был — пара героев из других точек и, в общем-то, всё. Весь самый смак находился либо в других больницах, либо на других этажах, куда Кацуки не пускали врачи. Говорили, что «рано ещё гулять самому, нужно раны залечить сначала». Да и ходить ему было в не привычку сложно (об этом он никому не говорил, но внутри каждый раз чувствовал, будто его кости трутся друг о друга). Наверное, были задеты ноги, потому ходить приходилось буквально учиться заново, при этом испытывая лютый дискомфорт.       Кацуки не нравилось в больнице. Поэтому выйдя из неё, наконец, вдохнул полной грудью, насколько ему позволял организм, и просто огляделся по сторонам, будто в поисках кого-то. За три недели, может, кого-то уже отпустили домой, а потому общежитие будет непустое? Вернее бы всего было сейчас идти домой отдыхать, потому что камон, ребята, злодеи побеждены, больше боятся некого. Тем более мир развален, что ещё остаётся, кроме как обучаться в Академии? На улице светит приветливое солнце, лужи после недавнего утреннего дождя приятно сверкают, отражая лучи. Слишком ярко вокруг… В палате было душно и сыро, а тут просто тепло и хорошо. Кацуки, конечно, за свой больничный выходил на улицу, но лишь пару раз, когда всё же убедил медсестёр в том, что он здоров. Те ему безоговорочно поверили.       Родители сопровождали Кацуки всю дорогу вплоть до школы, пока он не гаркнул на них, что и сам в состоянии зайти в общежитие. Мицуки лишь покачала головой, а отец с сожалением вдохнул. Что ж. В конечном итоге они всё равно развернулись и ушли, наконец сказав беречь себя и звонить чаще, чем было до этого — раз в неделю. Кацуки, вроде как, даже пообещал что-то насчёт этого. Слишком уж тихо он это произнёс.       Остановился Бакуго спустя минуту перед дверями общежития. Заходить не прям уж хотелось, но… Всё же многие вопросы, что теплятся в его душе, остались без ответа, так что стоит побороть себя и зайти внутрь. Парень взялся за ручку, сто раз уже передумал и всё же потянул дверь на себя, открывая. Из комнаты слышались голоса. Много голосов. Не самый хороший расклад для Кацуки. Он хотел побыть в тишине. Пройдя внутрь, блондин закрыл за собой дверь как можно аккуратнее, чтобы лишние уши не налетели на него с криками и воплями, а он, раздражённый и злой, ругался на них.       Правда, его желания не учитываются.       Услышав, что кто-то вошёл в общежитие, Мина с ещё несколькими учениками вскочили со своих мест и побежали ко входу смотреть, кого же принесло ясным днём. Какого же было удивление Киришимы, когда он увидел своего друга спустя почти месяц после войны.       — Баку-бро, ты ли это? — спросил он, ярко улыбаясь. Видеть Кацуки живого и здорового было приятно. Как-никак, а все уже знали, что тот вернулся с того света.       Сам же Бакуго той радости, что была на лицах его одноклассников, не ощутил, потому что он явно отвык за три недели от громкого шума и множества людей в одной комнате. За всё время к нему, конечно, приходили гости, но лишь в группах по несколько человек, а сейчас почти полкласса встало для того, чтобы взглянуть на восставшего мертвеца.       Кацуки почувствовал себя обезьянкой в цирке.       — Завались, дерьмоволосый, — война, может, и делает людей более взрослее, но в случае Бакуго тут характер явно остался точно таким же, как и раньше. Возможно, только чуть понежнее.       А ещё Кацуки на мгновение забыл, как зовут людей, окружающих его. Кто они? Большая толпа людей, но среди них точно нет зелёной макушки… Что? Не пришёл ещё? Или захотел лечиться дома? Ну, да, он всемирный герой, ему вряд ли до того, чтобы сидеть дома и ничего не делать. Наверное, так будет даже лучше.       — Боже, Бакуго-кун, мне рассказали, что в драке с Шигараки тебе проткнули сердце! Это правда, что ты действительно умер?! — воскликнула непринуждённо Урарака, взволнованная тем, чтобы поскорее узнать ответ от самого героя происшествия.       Кацуки на секунду даже опешил. Стоило ли говорить об этом напрямую?       — Все слухи — брехня, — грозно заявил он, и послышались облегчённые вздохи. — На самом деле я взорвал своё сердце сам, когда применял новый приём по улучшенной бомбе против злодея. Так что не верьте кому попало, всё хуйня, — честно признал он, сам удивляясь, почему вообще объясняет это всё. — И вообще, я знал, что Изуку летел на помощь, так что оставил это всё на него — зря спешил, что ли? — усмехнулся парень, высматривая в толпе родную голову. Нет, нет его. Так и не вышел, если вообще тут…       — О, Деку-кун же… — Очако на мгновение замерла, неуверенно посмотрела по сторонам и, ничего не обнаружив, спросила у остальных: — А где Деку-кун? Мне кажется, я его видела где-то недавно.       Недавно. Видела. Тут. Так значит, он действительно здесь был. Что ж, это явно упрощает задачу.       — Он поднялся к себе после дороги, вроде. Только что ведь из больницы выписали, — отозвалась Мина, задумчиво прислонив палец к губам. Очако лишь пожала плечами, мол, «наверное, так и есть».       Только что выписан из больницы. Слова больно режут по сердцу Кацуки.       Не обращая внимания на все крики своих одноклассников, которые явно жалуются, что всеобщий герой после кровопролитной войны наконец пришёл «домой» и… просто ушёл, не сказав и слова. Волок за собой лишь сумку с вещами из родного дома, которую мать отдала сыну, когда прощалась с ним у ворот. А шёл он… Ну ясное дело, в свою комнату. А какой ещё дурак пойдёт в чужую, только прибыв в общежитие после длительного проживания в больнице? Кацуки хотелось кинуть вещи где-нибудь в углу, залезть в собственную ванную и наконец-то нормально помыться, не заботясь о том, что бинты, прикрывающие незажитые раны, могут промокнуть. Всё снято. Свобода.       Бакуго делает всё точно по списку, стоит ему только зайти в комнату и закрыть дверь на замок: скидывает сумку на пол, попутно снимая с себя верхнюю кофту, идёт в ванную, включает воду и, чувствуя, как жар проходит под кожей, раздевается. Не мудрено, что за три недели восстановления Кацуки потерял всю свою мощь в виде идеальной фигуры с огромными мышцами. Нет, несомненно, они остались, но тело теперь выглядит более… уныло и слабо, что ли? Он смотрит в зеркало и видит того Кацуки, что был ещё в средней школе. Только этот чуть выше, чуть мускулистее и явно умнее того полудурка. Ну ничего, Кацуки ещё сможет поесть как следует, сможет снова заниматься в том ритме, что и раньше. Его тело обязательно придёт в норму.       Бакуго погружается в горячую воду, не задумываясь о её температуре. А от неё, между прочим, уже исходит пар. Хоть парень и непробиваемый, но кожа явно чувствует себя немного по-иному: на щеках уже появился лёгкий румянец, а тело покрывается красными разводами жара.       Голова кругом.       «Как же пиздец жарко».       Но он всё равно сидит в ванной и пытается смыть с себя всю грязь, которую он ощущал все эти чёртовы три недели. После войны он мылся только в стенах больницы, а ванные там… ужасные. Помыться полностью никак не удавалось. Всё душило чувство грязи, неуверенности, проклятия. Всё хотелось бросить и сбежать. Не хотелось сидеть там сложа руки и просто ждать, пока кости срастутся… Кацуки, честно, хотел сбежать далеко и надолго и, даже возможно, не один. Он бы обязательно нашёл себе коллегу по несчастью, который захотел бы убежать вместе с ним.       Спустя минут пятнадцать, когда кожа уже начала морщиться, как изюм, Кацуки всё же вылез из ванной. Хоть он и вымыл себя дочиста, всё равно осталось чувство неполноценности. Будто он всё ещё что-то не сделал для того, чтобы быть чистым. Будто душа его чернеет с каждой минутой, и единственное, что может её спасти, — это…       «Блять, надо идти».       Через пять минут Кацуки снова стоит перед той самой страшной дверью. А страшная она потому, что за ней скрывается нечто, что Бакуго отчаянно хотел бы забыть, да не получается уже свыше десяти лет. За самой страшной для него дверью скрывается никто иной, как… конечно же, Изуку, кто же ещё?       Кацуки бы вообще не пришёл сюда, если бы знал, что его ждёт дальше.       По шорохам по ту стену ясно, что в комнате кто-то есть. Значит, Деку на месте. Как мило. Бакуго в восторге от этого факта. Если бы не было его, то тогда бы он просто развернулся и ушёл к себе, а теперь… ему действительно придётся стучаться.       Раз, и сердце Кацуки замирает. Никогда ему не было так страшно.       Два, и он понимает, что другого выхода не существует, бежать просто нет смысла.       Три, его глаза пусто опущены в пол.       Четыре, ему не хочется стучать и заходить внутрь комнаты, он не хочет говорить с тем, кто сможет успокоить его душу, он не собирается тратить время на то, чтобы узнать про состояние друга, потому что…       Пять. Он стучит в дверь.       Неосознанно, инстинктивно, по-доброму…       Дверь открывают спустя полминуты.       — Кач-чан? — искренне удивляется Изуку.       Хах. Изуку. Такой интересный.       Кацуки не может оторвать взгляд от пола — боится узнать, как он выглядит, какое у него настроение, с каким выражением он смотрит. Бакуго до чёртиков страшно, потому что можно ожидать многого, и кое-чего он вынести явно не сможет.       Но одна фраза заставила его поднять голову:       — Как я рад, что ты здесь…       Кацуки сделал это. Поднял глаза и наконец-то увидел Изуку. Но не того Изуку, что плакал от одного взгляда Бакуго в его сторону, и не того, что был без причуды, но зато с депрессивным расстройством. Это был Изуку с изумрудными глазами, с доброй улыбкой и… половиной заросшей лысиной на голове. Вот такого Кацуки ожидать точно не мог.       Мидория, кажется, заметил во взгляде то, что тот смотрит будто мимо него. И смотрит не на лицо, а на голову… Видно, что заинтересовала. Правда, Изуку от такого внимания не легче. Это даже хуже, чем если бы Бакуго оскорблял его, глядя в глаза, но хотя бы глядя.       — М-м… Зайдёшь? — спросил Мидория, и у Бакуго не осталось сомнений по этому поводу.       Казалось, будто бы поговорить с Изуку являлось целью дальнейшей жизни Кацуки, и прямо сейчас он занимается тем, что строит своё гениальное будущее.       Парень проходит внутрь комнаты, аккуратно ступая на пол, хоть и раньше так никогда не делал. Если он куда-то и ходил, то только с громкими шагами перед появлением и звонкими криками о том, зачем он вообще куда-то попёрся. Его могли вообще не звать, но раз уж он всё равно шёл, то об этом знали все.       Но сейчас никто не должен знать об этом.       Кацуки идёт дальше: видит кровать и осторожно садится на неё, облокачиваясь руками о свои колени. Он ведь знал, что начать разговор — самое сложное.       Изуку присаживается в своё рабочее кресло и неловко стучит пальцами о подлокотник стула. Эта пауза немного напрягает.       — Кач-чан, а ты… — начинает уж было Деку, но его бестактно перебивают:       — Что с тобой произошло? Почему у тебя настолько сильные повреждения? — спрашивает Кацуки, и у Изуку будто отрезали язык.       Слова никак не складываются в едино, а мысли путаются одна за одной.       — Я… У меня вообще оторвало руки, ты же знаешь, — лишь смог ответить он.       — Знаю, — от того и обидно. — Но что с головой — не знаю. Почему у тебя половина головы была выбрита? Неужели сотрясение? — в его голосе чувствуется неуверенность и… тревога? Все слова Исцеляющей Девочки вышли из памяти.       — Голова была сильно повреждена… Точно не помню, но вроде бы я сам ударился. Для операции потребовалось удалить часть волос, — честно признаётся Изуку и слегка успокаивается, потому что неловкая тишина отходит на второй план. — Не волнуйся, сейчас всё хорошо. Мне уже лучше… — и это почти правда.       — Уверен? — Кацуки явно не верит его словам.       Но Изуку не может ему соврать.       — Нет, но мне действительно лучше. Не думаю, что есть поводы для переживания…       — Что врачи сказали? Как твоё тело и причуда? — Бакуго всё ещё не смотрит на него.       — Причуда со мной, как сам понимаешь, тело… Практически здорово, — Мидория чешет шею и смотрит куда-то в стену, будто говоря, что все его слова — ложь.       — «Практически»? Почему не полностью?       — Потому что… — ему сложно признаться в этом. Действительно сложно. Вдруг тот отреагирует плохо? Вдруг разочаруется в нём? Вдруг уйдёт? Только пришёл, а после того, что Изуку скажет… Он просто сбежит. Наверное. Деку не хочет об этом думать. — Просто у меня, вероятнее всего, скоро откажет сердце, Кач-чан, — как гром среди ясного неба.       Кацуки давится воздухом, и его глаза расширяются до крупной монетки.       Невозможно. Просто невозможно.       Бакуго наконец-то поднимает глаза. Нехотя, осторожно, медленно и с колебаниями. Реснички подрагивают, под ними своим ходом скапливается влага.       О Боже, нет. Здесь он точно не будет раскисать. Проводит рукой по горячим щекам и мотает головой, не в силах трезво думать.       Кацуки хочется многое спросить, но… узнать ответы на эти вопросы страшнее всего.       — Почему? — тихо, почти шёпотом спрашивает он и убирает руки от лица. — Почему оно должно отказать?       Это же звучит как бред. Действительно бред сумасшедшего. Изуку никогда не жаловался на проблемы с сердцем. Никогда у него ничего не болело. И уж тем более у него не было врождённых болезней. Хотя кого Кацуки обманывает. Он лет с пяти уже многого не знал о Изуку.       — М-м… — Деку складывает руки в замок и лишь «хлопает» большими пальцами, пытаясь правильно подобрать слова. — Моё тело… не справляется с причудой, если можно это так сказать. После того, как я открыл в себе целых семь причуд, жить стало чуть сложнее, чем обычно. Сердце не выдерживает нагрузок и… — он теряется. Не знает, что можно ещё сказать. Потому что голос ложится тонкой рябью. Почти срывается. И это не остаётся незамеченным.       — И что с тобой будет? — не выдерживает Кацуки, всё ещё сохраняя своё привычное лицо.       Он просто не может показать свою слабость, свои эмоции. Он не может, потому что слышит и видит, как тяжело даются эти слова Изуку.       — Я… не знаю, — честно признается он. — Врачи говорят, что дают мне пару месяцев. А там сердце не выдержит и… сломается.       Да. Всего лишь сломается. Подумаешь. Кацуки так и думал.       Так и думал, мать вашу. Лучше бы вообще перестал думать.       — Ты уверен в этом? Может, они ошиблись?       — Я все эти три недели проходил множество обследований в разных клиниках… Везде говорят одно и то же. Что ситуация… скажем так, плачевная.       Ну нет. Пиздец. Слишком огромный пиздец в их жизни.       У Кацуки начинают трястись руки.       — И что, ничего нельзя с этим сделать? — спрашивает он, пряча ладони как можно сильнее, чтобы не выдавать их дрожь.       — Ну… Вроде как можно провести операцию, которая, как я понял, поможет моему сердцу справиться с текущей нагрузкой, но этот вариант не стопроцентный. Есть вероятность, что это просто не сработает.       Конечно, везде есть свои награды и риски.       — Но тем ни менее это хотя бы что-то, чем ничего. Глядишь, и не умру, хах, — смеётся он. Шутит так.       А Кацуки явно не до шуток.       — Как ты можешь смеяться, говоря такие вещи? — говорит грозно он и встаёт с кровати, медленно подходя к Изуку. — Ты хоть понимаешь, в каком положении, или мне самому вбить это тебе в мозг? — он осторожно касается пальцами его висков, стучит и будто молотком вбивает в него все эмоции, все неоглашенные чувства, которые хранятся у него взаперти.       Мидория нервно сглатывает.       — Я-я знаю… — он всё ещё заикается рядом с Кацуки. — Просто мне не кажется это огромной проблемой, поскольку…       — Ха… — срывается смешок у Бакуго. Деку останавливается. — «Небольшая проблема», ну да, подумаешь. То, что твоя жизнь висит на волоске, ты не осознаешь, да? — Кацуки смотрит чётко ему в глаза, наклоняясь к нему всё ближе и ближе. — Да ты тогда вообще тупой, придурок. Хоть раз подумай о себе, — парень щёлкает его по лбу.       Мидория явно такого не ожидал. Думал, будет бойня, кровь, смерть раньше времени… А оказалось, что Кацуки сам боится. И ему страшно о таком говорить. Это видно по его действиям, это слышно по его голосу, это понятно из-за его дрожи. И Изуку жаль, что из-за него Бакуго входит в такое опасное состояние.       Деку потирает лоб, а Кацуки расставляет руки по обе стороны кресла, облокачиваясь о подлокотники. Отводит взгляд. Думает. Пытается что-нибудь придумать. Хоть что-нибудь, чтобы стало чуть легче. Неужели действительно нет никаких идей, как спасти Изуку? Неужели это для конец для них обоих?       Когда Кацуки желал на Рождество, чтобы Изуку исчез из его жизни — он явно рассчитывал не на такой исход. Теперь, вспоминая это, ему действительно жаль, что он был таким несмышлённым малым. Может, если бы он не загадывал такое дурацкое желание, всё обошлось бы, а Изуку не начал страдать недугом сердца… Ну реально, кто мог бы подумать, что его сердце не выдержит причуды? Когда Всемогущий отдавал свой волос — это Бакуго узнал непосредственно от самого Деку, — он знал, что тело Изуку не было готово к великой силе, но… он старался, он тренировался сутками напролёт, лишь бы телу стало чуточку удобнее принимать причуду. Но увы. Сердце не может выдержать целых семь причуд.       У Кацуки нет слов. Каждая мысль о том, что через год, через месяц, да даже через день Изуку не станет, пожирает его изнутри и не даёт сказать ничего лучшего, чем просто:       — Прости…       Кацуки знает, что это сейчас не причём, что он в принципе не виноват, но груз того, что он когда-то желал ему смерти… Это слишком давит.       — Кач-чан… — видно, что Деку пытается что-то сказать, поднимая правую руку и протягивая её к щеке напротив, но Бакуго, как и всегда, всё портит.       — Нет, я знаю. Всё то, что я сотворил, не простить. И даже если ты говоришь, что всё в порядке, я знаю, что тебе внутри обидно и, возможно, даже страшно. Я знаю, что моё прощение ничего не изменит и прошлое никогда не станет другим, но… — Кацуки замолкает, дрожа ресницами, и прикусывает губу, думая, что же ему сказать. Никакие слова не исправят ситуацию. — Просто хочу, чтобы ты знал, что я действительно сожалею о том, что делал в детстве, хотя это продолжалось и по этот год. Мне и вправду стыдно.       Мидория удивлённо моргает, не в силах оторвать глаз от лица его… Кацуки. Его страх, его тревога и опасность, то, что он не скрывает факта раскаяния… прекрасно. Изуку редко его таким видел, а если точнее — второй раз в жизни. Первый был, когда он извинялся под дождём в присутствии всех одноклассников и пытался вернуть Деку обратно в академию. Впрочем, эта махинация сработала — он же действительно вернулся, да и Бакуго легче стало.       Зато сейчас всем нелегко.       — Кач-чан… — Изуку аккуратно касается ладонью щеки Кацуки, и тот невольно распахивает глаза шире. — Я понимаю, что тебя глушит вина за прошлое. Я знаю это. Но я-то не виню тебя. Я тебя простил ещё тогда, в тот день, когда ты с классом пришёл возвращать меня. Поэтому я понимаю, что ты чувствуешь. Поверь, мне и самому трудно принимать такие решения, но мысли о том, чтобы не простить тебя, у меня никогда даже не было. Так что, Кач-чан… — он наклоняется вперёд, ближе к Кацуки. — Прошу тебя, не извиняйся за это. Я тебя уже простил. Можешь не волноваться.       Изуку улыбается своей самой блядской улыбкой на свете, а Кацуки хочется рыдать. Ладонь Деку такая мягкая, такая тёплая, такая по-родному приятная. Он и не знал. Вроде рука в шрамах, а на деле очень мягкая… Чувствовать её — одно удовольствие. И Кацуки явно не против того, что его кто-то касается. При обычных условиях он бы уже запсиховал, чтобы тот, кто смел до него дотронуться, немедленно отпустил его, иначе было бы худо. Он не любит касания чужих. Не любит это всё… Но ведь Изуку уже не чужой. Он уже свой, родной. Это ведь Изуку. Его Изуку.       Но приходить в чужую комнату ради раскаяний он явно не планировал. Он лишь хотел узнать о самочувствии и о здоровье, но такое… А… Кстати, а что насчёт здоровья?..       Глаза Бакуго резко холодеют, становятся безжизненными и будто каменными. Он смотрит куда-то в стену над головой Мидории, и тот сразу и не понял, что произошло. Думал, может, что на стене у него интересного есть — кроме плакатов со Всемогущим, разумеется, — но ничего не придумал. А Кацуки всё не отводил взгляд от одной точки. Его мысли… Заняты чем-то ещё.       — Кач-чан?.. — дёргает его за плечо Изуку, и тот вздрагивает, нервно опуская глаза вниз.       — А, прости. Задумался о том, что же делать дальше… — Кацуки отталкивается от подлокотников и шагает обратно к кровати, вновь думая о будущем.       Нельзя показывать слабость перед Изуку. Ему и так плохо, не хватало ещё, чтобы он переживал из-за того, что своими словами сделал кому-то больно. Да, больно было, но только от того факта, что Деку фактически ограничен в количестве оставшихся ему дней и что он ничего не может с этим сделать. Вроде он говорил, что есть операция… Хм…       Мидория не медлит и, грубо отталкивая кресло в стену, летит к Кацуки на кровать, садится рядом и тихонько намекает, что он рядом, что весь груз, который, по идее, вообще является только проблемой самого Изуку, ложится на плечи уже побывавшего на том свете Бакуго, и это не есть хорошо.       Слова излишни. Каждый сейчас понимает, что всё бесполезно. И каждый из двоих знает, что привело их к такому исходу. Оба думают, что вся вина лежит лишь на них самих. Впрочем, другого они даже не рассматривают на роль того, кто мог бы быть причастным к этой ситуации. Они уже ментально связаны.       Но тут Изуку резко вскакивает с кровати, будто вспомнив о чём-то очень важном, и шагает к письменному столу, наклоняясь к шкафчикам внизу. Открывает один из них, роется и что-то целенаправленно ищет, не обращая внимания на любопытный и непонимающий взгляд его друга. Вдруг он находит какую-то бумагу и, громко задвинув полку на место, идёт обратно к кровати. Тянет бумагу вперёд и вкладывает в ладони Кацуки, тыкая куда-то в записи врача.       — Смотри, здесь написано, что операция по укреплению сердца может помочь мне выжить. Это повысит шансы на счастливую жизнь, и, что самое важное, я смогу помогать и спасать людей и дальше. Круто, да? — спрашивает Изуку, почему-то улыбаясь в этой ситуации.       Кацуки быстро проходится глазами по всей бумажке, кратко читая каждое предложение, и не находит ничего того, что могло бы помочь ему прийти к разгадке этой проблемы. Тут не указано то, сколько осталось Изуку, как он будет себя чувствовать, как будет реагировать его тело. Тут фактически ничего не написано, кроме как: «Если не сделать операцию, то вы умрёте», если говорить кратко. И это Бакуго явно не нравится.       — Тут ничего не указано по поводу того, сколько времени тебе осталось жить… — Кацуки медленно отводит взгляд от бумаги, поднимая его на Деку. — И не указано, сколько ещё тебе даст эта грёбаная операция. Изуку, ответь мне честно, прошу, — он почти полностью поворачивается к нему.       Мидория цепенеет. Ему действительно стало страшно.       — Сколько у тебя ещё осталось времени?       Пожалуй, одно из немногого, что ему и вправду нужно узнать.       Деку поджимает губы, отворачивается. Ах так, значит. Говорить не хочет, ну дела.       — Изуку… Сколько, мать твою, тебе осталось… жить? — Кацуки хватает его за плечо, вынуждая посмотреть на него. Деку боится. Видны капельки слёз в его уголках глаз, что он так старательно пытался спрятать.       — Пару месяцев, Кач-чан… Всего лишь пару месяцев.       — Чëрт! — ругается Кацуки и с силой впечатывает ладонь в стену, создав взрыв. Обои слегка подгорели, но не зажглись, слава Господу.       Изуку от испуга даже икнул, подпрыгнув в сторону.       У Кацуки действительно сдают нервы. Блять, блять, блять! В выписке от врача ничего неясно, что будет дальше. А Изуку говорит, что ему осталось жить пару месяцев… Ха-ха, вот умора! Это реально так? Что ж, тогда, получается, он не доживёт даже до того момента, когда его наконец признают всеобщим героем и подарят медальку с конфеткой за то, что участвовал в главной роли по спасению всей Японии от самой масштабной группировки злодеев. Бля, прикольно получается. Ему даже «спасибо» не скажут.       — Ты… — Кацуки просто не может подобрать слов. У него в голове нет такой фразы, которая бы чётко дала понять, что всё будет в порядке. Потому что в порядке уже явно ничего не будет. — Ты не переживай, время ещё есть. Врачи обязательно придумают, как тебя спасти, я уверен. А операция… Думаю, поможет справиться, — блондин медленно поднимает глаза на изумруды напротив. — Ты только знай, что ты не один. У тебя есть много тех, кто поддержит тебя в любом твоём решении. Тётя Инко, Всемогущий, мои родители, весь чёртов класс… и я. Я буду рядом, пока ты не решишь, лечиться тебе или нет. Просто помни об этом, — он аккуратно кладёт свою ладонь поверх чужой, не задумываясь о том, как это может выглядеть со стороны. — Ты обязательно выздоровишь.       Хотелось бы верить.       Изуку еле сдерживает слёзы. Только смахивает пару крупинок с глаз, мило улыбается в ответ и благодарит Кацуки за поддержку. С ним он обязательно не сломается. С ним он точно выстоит против болезни. С ним он… может всё.       Кацуки слегка улыбается в ответ. Если даже сейчас он расстроится или разозлится — будет очень заметно. Поэтому улыбка — единственное, что можно показать. Бакуго обязательно поможет Изуку спастись. Он что-нибудь придумает. Он ведь уже умирал, да? И Деку не вынес его смерти, поэтому наоборот… будет точно так же. Кацуки поможет, конечно. Он сделает всё, чтобы Изуку меньше волновался до того, как решит судьбу.       По крайней мере, время же ещё есть.