МЫ

      Если бы у Алики кто-нибудь спросил, как должен проходить канун Нового года, то она бы несомненно ни за что не стала показывать никому эту проклятую суетную неделю, отмеченную в календаре парой десятков красных кружочек на пять оставшихся рабочих дней.       Город кутался и дышал морозом в сумрак, как она — в белый мягкий шарф, щекотавший ворсинками кожу. В желтоватом рассеянном свете фонарей беспорядочно трепыхались хлопья-бабочки снега. Алика пыталась воскресить обмороженный телефон подмороженными пальцами, чтобы отследить свой автобус. На часах набежала уже половина шестого — она безнадёжно опаздывала.       Дробя потёртыми каблуками коричневый лёд, Алика попыталась набрать маму. Тщетно. Практически разряженный телефон, в отличие от неё, напрочь отказывался работать в такой мороз. Наконец из-за поворота появился первый и пока что единственный автобус, способный довезти её до дома. Конечно же, по всем законам подлости, маленький и набитый под завязку заводчанами.       Скрипнув зубами, Алика одёрнула рукава пальто и внаглую поднырнула под рукой крепкого широкоплечего мужика, которому, конечно же, больше всех нужно было сесть на последнее свободное место. Какая-то старушка оказалась вдвое быстрее. Стоило Алике подняться на последнюю ступеньку, как место у окошка в самом углу оказалось занято.       «Ну и ладно», — фыркнула про себя Алика и, затаив дыхание, змейкой скользнула вокруг пуховиков, шуб и курток. Запах дешёвых сигарет всё равно царапнул обоняние и занозой встал поперёк горла. Алика стоически дотерпела до старушки и вволю раскашлялась над ней.       Старушка поджалась и отвернулась к окну. Алика достала из кармана телефон. С шипением захлопнулись двери, автобус дёрнулся. Кому-то позвонили. В ухо Алики посыпались уведомления. Расставив ноги чуть на ширине плеч и вцепившись в верхний поручень, чтобы никто больше не смел покушаться на это место, Алика разблокировала экран. Мама успела накидать десяток видеокружочков.       Вот она снимает квартиру: всё выключено, всё убрано; ужин — на плите. Вот чемодан гремит колёсиками по бетонным ступеням: лифт опять сломался. Вот Роман встречает её, машет Алике обтянутой в чёрную лакированную кожу рукой, и открывает маме дверь такси. Вот они уже на вокзале пьют дешёвый кофе из автоматов и ждут посадки, которая начнётся через пятнадцать минут.       Алика не успеет их проводить, даже если постарается.       В носу закололо от обиды: проклятая работа, проклятая начальница — проклятая взрослая жизнь.       Алика смахнула значок голосового вверх и забормотала, колюче косясь по сторонам:       — Хорошего отдыха, мам. Привезите мне хотя бы клочок солнца и запах фруктов. А то тут сплошной беспросветный тлен. И вонь.       Голосовое улетело. Тут же прилетел ответ от мамы, но прослушать его Алика не успела. То ли кому-то не понравились её слова, то ли колёса не были готовы к гололёду, то ли водитель возомнил себя героем «Форсажа», но кто-то двинул ей локтем под ребра, и от этого капелька наушника едва не потерялась среди грязных луж снега, натекших с ботинок и сапог.       Алика понять не успела, что ей делать: кашлять или ловить наушник, когда бабка, стоящая за ней с предыдущей остановки, ловко совершила рокировку со старушкой перед ней, бесцеремонно пометив специфическим старчески-больничным запахом зимнее пальто, только с утра восстановленное до идеально угольной черноты.       Алика внутренне застонала, а наяву заскрежетала зубами. В автобус проталкивалось всё больше и больше человек. С каждой остановкой становилось всё тяжелее дышать: приходилось жадно ртом глотать вязкий морозный воздух и задерживать дыхание до следующей. Кажется, люди намеревались занять всё свободное пространство, заполнить все промежутки воздуха, посмевшие остаться между ними.       Вот когда она пожалела, что не послушала совета Ильи и не пошла сдавать на права. Сейчас бы ехала на какой-нибудь подержанной «Тойоте» в кредит (притом представилась почему-то вишнёвая), если, конечно, её откопала бы.       В такие моменты Алика, если честно, завидовала Илье. Даже не немного. Её зависть была похожа на снег у обочины: белая у самого основания, но прочернённая этим грязным окружающим миром. Илья, значит, сидит в своей адвокатской конторе за зарплату вдове больше её (цифры в их разговорах никогда не были табуированными) в красивом пиджачке, катается на подаренной мамой по городу, который южнее всего на шесть часов… И который поэтому не замело до самых вторых этажей.       Мама прислала фотографию из купе, которое они с Романом выкупили на двоих. Грустно улыбнувшись, Алика ответила ей стикером с воздушным поцелуем и спрятала телефон в карман.       За замороженными окнами мелькал городок. Острые ветки голых деревьев, побелённых зимой. Тусклый свет в окнах. И куртки-куртки-куртки…       Алика безнадёжно устала. Когда ей полгода назад — вчерашней выпускнице! — предложили занять место в экономическом отделе ВУЗа, она согласилась практически не раздумывая, несмотря на то что у мамы на карандаше были фирмы, готовые взять перспективного молодого экономиста с красным дипломом. Она бы её пристроила, как мама Ильи — его. Но Алике было важно доказать, что она чего-то стоит сама по себе.       С каждым днём сомнений становилось всё больше. Работала в основном начальница; Алика была на подхвате: говорила, что Елена Викторовна скоро придёт, перекладывала туда-сюда документы и отсматривала экселевские таблички свежим взглядом. Сегодня принесли смету, которую начальница завернула сразу же, не глядя, а на вопросы Алики и сотрудника отдела закупок лишь зыркнула исподлобья черными глазами. Отдел закупок предпочёл ретироваться переписывать, а вот Алике Елена Викторовна предложила самой убедиться, что эту смету никак пропускать нельзя. И когда Алика уже смирилась с решением и благоразумно не планировала задавать лишних вопросов, Елена Викторовна завалила её своими. Во всех смыслах. Как на экзамене.       Кто-то бесцеремонно заехал ей по затылку, скидывая капюшон пальто. Алика недовольно дёрнула плечом:       — Эй!       — А чё ты тут расставилась, а? Широкая, что ли? — дыхнул на неё перегаром мужик в куртке такого синего цвета, в какой бегают зэки в околовоенных фильмах.       Это стало последней каплей. Горло сдавило удушающим, сердце вжалось в рёбра до жжения, Алика зыркнула на всех исподлобья и, всунув водителю потрёпанную пятидесятирублёвую купюру, вылетела на этой же остановке.       — Ненавижу, — процедила сквозь зубы она горячее облачко пара в мрачный морозный воздух, когда автобус, подпрыгивая на буграх льда покатил вперёд. — Ненавижу!       Алика сердито накинула капюшон и, сунув руки в карманы, двинулась сквозь рассеянный свет дворов к дому. Весной и осенью, когда было потеплее, она любила выходить на этой остановке и прогуливаться до дому двадцать минут. Тем более, по пути здесь были магазинчики, куда постоянно нужно было зайти.       Название книжного, открытого в здании старого продуктового уже лет семь как, тускло поблёскивало меленькими огоньками гирлянды. В мутных окнах, заклеенных снежинками, топтались немногочисленные покупатели.       Если бы мама осталась в городе, они бы непременно с Аликой друг другу купили по книжке в подарок под еловую лапу: в мягкой, но красивой обложке. Но мама уехала праздновать Новый год в Турцию со своим мужчиной — и какая-то часть Алики была этому даже рада. Вероятно, та, которая старалась не представлять Новый год в одиночестве…       Вокруг продуктового гипермаркета стояло стадо машин: все затаривались к Новогоднему столу.       Обогнув двор, где когда-то жил Илья с матерью, Алика завернула направо. Ещё мигала тускло-желтым светом очковая змея — символ местной оптики. Что жизнь после университета повернула куда-то не туда, Алика стала понимать, только когда крохотный скукоженный кактус совсем перестал помогать и она завернула сюда после работы, чтобы купить очки с монофокальными линзами. Теперь глаза от экселя зудели гораздо меньше, а пиксели на старом мониторе в целом казались незаметными. Но кактус героически продолжал держаться, хотя поливала его Алика в основном остатками дрянного растворимого кофе, который приносила начальница.       Алика не заметила, как добралась до квартиры, как, в общем-то, перестала замечать течение времени, смену дней и месяцев с тех пор, наверное, как закончила университет. Плаксиво бряцнули ключи мимо ключницы — Алика застонала в голос и грохотнула входной дверью. Эхо зазвенело по подъезду. Прислонившись спиной к двери, Алика прикрыла глаза, отсчитала до десяти и двинулась выученным маршрутом.       Сапоги — на пустующую решетчатую полочку; ключи — в ключницу; шарф раскрутить — на верхнюю полку; пальто — отряхнуть щёткой, на плечики и в шкаф. Задвинув дверцу, Алика недовольно прицокнула языком.       На идеально чёрных волосах сразу бросился в глаза белый — седой! это в двадцать четыре-то года! — волос. Алика безжалостно рванула его и смахнула на пол. Стараясь не думать о нём, Алика пошла хлопать дверцами дальше. Любимые чёрные джинсы с начёсом — на полку с ходовыми вещами; свитер — напополам через нижнюю перекладину плечиков; волосы — в высокий хвост бархатной резинкой; надеть растянутую чёрную футболку с влюблёнными лисами, шорты и умыться.       На ватном диске расплывались художественные пятна: чёрная тушь, тёмно-синяя подводка, красные жидкие румяна, бордовая помада. В отражении оставалась блёклая тень Алики. Она сама себя перестала узнавать. Обычно сверкавшие голубизной свежего льда глаза теперь походили на талый лёд на асфальте, мутный, тусклый, грязный. Щёки обветрились. Правый уголок губы дёргался почти не переставая — Алика уже даже перестала замечать.       — Трудные времена создают сильных котят, — обнадёживающе шепнула она своему отражению и выбросила ватный диск в маленькое вёдрышко.       Алика щёлкнула выключателем, задумчиво почесала свернувшегося клубочком на предплечье лисёнка и прошла через кухню к холодильнику. Прямо посередине торжественно стоял сегодняшний ужин: салат из куриной грудки с ананасами, сыром и грецким орехом.       Алика выложила себе на тарелку небольшую порцию, помыла миску мандаринов, плеснула в кружку травяной чай. Посуда дребезжала на подносе, ездила, но держалась из последних сил. Алика поставила поднос на край стола, бросила ноутбук на подушки и обессиленно бухнулась рядом.       Холодное покрывало манило, но уснуть всё равно не получилось бы. Нужно было перезагрузиться. Алика запустила любимый сериал, поставила поднос на живот и в задумчивости расчистила мандаринку. По комнате поплыли, переплетаясь, торжественные звуки заставки и аромат Нового года. Алика закинула дольку в род.       Мандарины оказались водянистыми. И с косточками.       Ссыпав косточки на поднос, Алика рассерженно наколола ананасы и курицу на вилку. Из груди вырвался протяжный безнадёжный вздох на грани жалкого скулежа. Впереди была ещё целая рабочая неделя. Такая же, как этот день.       Правда, на этот раз — шестидневная...