МЫ

      Илья вышел из такси, хлопнув дверью, Алика выскочила вслед за ним, не давая шанса ему открыть дверь. Он всегда пользовался этим дешёвым джентельменским приёмчиком, когда катал её на своей машине, потому что ручка пассажирской дверцы спереди заедала. Но Алике, конечно, нравилось, когда Илья вот так высаживал её у ресторана, кофейни или театра, потому что все женщины, вынужденно пребывавшие в гордом одиночестве или насильно вытаскивавшие своих тюфяков в свет, косились на неё с неприкрытой завистью.       На этот раз машина Ильи осталась на тёплой стоянке: они собирались пить. Потирая озябшие даже за поездку в такси ладони друг о друга, Алика шумно дышала через нос и грезила о большой кружке глинтвейна — или просто какого-нибудь цитрусового алкогольного коктейля.       В затемнённом стекле пластиковой двери мелькнуло поджарое отражение Алики — и улетело в сторону, пропуская их с Ильёй в кафе. Их встретили тепло, аромат пряностей, сплетавшийся с нежным сладковато-кремовым благоуханием аромасвечей, горевших в рождественских венках на столах, и три милые девушки. Две с готовностью помогли им развесить пальто и куртки на вешалку, а третья провела к забронированному месту и подала меню.       Круглый столик на двоих стоял у высокого окна. Узкий подоконник был обложен серебристой мишурой, в волосках которой затерялась белая фигурка панды, устало глядящей на подмороженный серый город и проезжающие мимо разноцветные автобусы. На центральной улице зажгли подсветку, проволочные очертания звёздочек на фонарных столбах разом вспыхнули разноцветными огоньками гирлянд. Подперев щёку кулаком, Алика улыбнулась и посмотрела на Илью. Потирая ямочку на подбородке, он оценивающе оглядывал помещение.       Алика тоже огляделась. Она не была здесь, наверное, полтора года: с последнего приезда Ильи. Приходить сюда вдвоём стало своеобразной традицией, и Алика опасалась, что если придёт сюда одна, вся магия этого места: тепло, умиротворение, уют — рассеются вмиг. И эта кафешка станет такой же, как те пять, в которые Алика раз в месяц выгуливала своё лучшее настроение, лучшие макияжи и любимые блузки.       Здесь по-прежнему играла спокойная музыка: перезвоны ксилофона сливались со звуками пианино и струнных, но не повизгивающих, как скрипка, а поющих, как мандолина, наверное. Красные китайские фонарики размеренно покачивались на деревянных решётках под потолками в унисон торопливым шагам официанток.       В кафе было немноголюдно, впрочем, как и всегда. Алика встряхнула запястьем, сбрасывая раздражающий гундёж фитнес-браслета о перерыве, и подхватила карту меню. Азиатская кухня, несмотря на относительную близость с Китаем, не пользовалась у горожан особенной популярностью. Да и кто станет ходить по кафе, когда до Нового года осталось пять дней?       Перетерпят сейчас — потом оторвутся.       Илья уже сделал выбор и в ожидании подался вперёд, сложив руки, как прилежный ученик. Алика неопределённо повела бровью. Восточную кухню она любила: за сбалансированность и остроту. Притом любила по-настоящему, а не как те, кто суши от ролл не отличит, а пибимпап от том-яма. Поэтому долго изучать меню и выбирать ей не пришлось. Не таясь и не менжуясь, Алика выбрала рисовую лапшу с утиной грудкой, в остром соусе с зелёными овощами — она была голодна, как стая волков. А чтобы основное блюдо не было слишком острым, заказала ещё фруктовые роллы. Алкогольный коктейль оставила на выбор Ильи: согреться не помешало.       Он, конечно же, выбрал им обоим коктейль с апельсиновым соком.       Когда наконец официантка всё записала и ушла, Алика, закинув ногу на ногу, тоже подалась навстречу Илье и кивнула:       — Ну. Какими судьбами?       — Я уже говорил, — ухмыльнулся он. — Слышал, что кому-то не хватает новогоднего настроения. Решил привезти.       — И где же твой красный грузовик с надписью «Кока-кола»? — усмехнулась Алика.       — Задержали на границе, — развёл руками Илья, и они рассмеялись.       Смех вышел недолгим и немного печальным. Для новогоднего настроения как будто бы отчаянно не хватало рекламы, предупреждавшей о приближении праздника со всех экранов: ноутбуков, телевизоров, рекламных баннеров на городском кольце.       — Нет, ну а если серьёзно, — Алика не глядя придвинула к себе коктейль, который принесла официантка и пригубила; больше апельсиновый, чем алкогольный. — Что значит это твоё «решил привезти новогоднего настроения»?       Илья пожал плечами, кончиками пальцев пробежался по ножке бокала и, взъерошив волосы, выдохнул:       — Например, съездить с тобой на неделю на наш горнолыжный курорт.       И тут же присосался к трубочке своего коктейля. Алика подавилась. Жгучий ком пронёсся по горлу: она вдруг немедленно почувствовала в себе алкоголь. Для них с Ильёй не было чем-то экстраординарным куда-нибудь съездить вместе: полгода назад они вместе летали в Москву на финал студенческого конкурса, Алика — в качестве группы поддержки Ильи; регулярно в школе они вместе ездили на олимпиады в соседний город, всегда менялись койками в плацкарте, чтобы ехать рядом и болтать длинной ночью под стук колёс; пару раз Алика даже выбиралась за город в коттедж на вечеринку одноклассников. Но совместный отдых в горах под Новый год — это совсем другое.       Принесли десерт.       Алика отправила в рот ролл. На языке смешались нежная сладость манго и пряность мяты. Алика смогла выдохнуть и покачала головой, щёлкая концами одноразовых палочек в задумчивости:       — Туда же не попасть! И кроме того, это дорого.       — Для того, кто сильно хочет, нет ничего невозможного, — бархатно улыбнулся Илья и тут же, не без самодовольства, повёл бровью: — К тому же… У мамы есть хорошие знакомые.       Алика крякнула. Кто бы сомневался!       Сама Алика никогда не хотела причинять матери лишних хлопот, поэтому предпочитала все свои проблемы решать самостоятельно, как мама. Но Илью за стремление пользоваться маминой помощью никогда его не презирала. В отличие от одноклассников. В школе его гнобили за то, что его мама служила в полиции, а сейчас — Алика знала: Илья скидывал ей периодически скрины переписок с бывшими одноклассниками — ради её связей захотели вдруг с ним задружиться.       — В общем, там номер люкс на двоих пока на брони. С пятницы по вторник. Согласишься — поедем.       — А если нет? — приподняла брови Алика и улыбнулась официантке.       Основное блюдо подали в плетёной корзиночке. Утка была щедро полита тёмным соево-медовым соусом. К тому момент желудок уже сворачивался в узел, так что Алика на мгновение забыла, о чём они разговаривали. Просто медленно живала, прикрыв глаза, и смаковала пряную сладость, нежную умиротворяющую мелодию и сладковатый аромат. А когда открыла, Илья, расплывшись в широченной улыбке, смотрел на неё и рассеянно крутил в руках вилку. В полумраке казалось, что зрачки на дне его медовых глаз размеренно пульсировали в унисон дрожанию пламени на свечке между ними.       — А ты не хочешь?       Алика была бы рада в очередной раз уколоть Илью, но лгать не хотела. Последняя их совместная поездка грела её воспоминаниями, когда ночью под одеялом становилось невыносимо холодно. Усыпанная золотыми огнями майская Москва, шум города, чёрная ночь, две кровати, за полночь тумбочка между ними, а на ней — две кружки горячего чая.       — Шутишь? — изогнула бровь Алика и, втянув в себя порцию лапши, промокнула салфеткой губы; консультант не обманула: помада держалась крепко. — Я как вспомню нашу прошлую поездку…       Глаза Ильи сверкнули восторженным азартом. Как тогда, когда музыканты на Арбате заиграли песню, под которую они так и не станцевали вальс на последний звонок, и он закружил её в танце. Как всегда, когда она смеялась, рассказывала что-то и, задумываясь, смотрела в окно.       — Поэтому я и приглашаю. Я хочу… — Илья наколол овощи на вилку и с тоской уставился на морковку. — Я помню, ты празднуешь Новый год с семьёй. Но ты сама сказала, что мама уехала. И я подумал, может, попробуем отпраздновать его вместе?       Илья неловко приподнял уголки губ в улыбке и поправил ворот кремового кашемирового свитера. Алика хмыкнула и сделала ещё несколько торопливых глотков коктейля. Она не верила, что алкоголь расслабляет, освобождает — преображает мир.       Но мир менялся. За окном затянутую сизую дымную поволоку в небе прорвала острый золотой серп месяца. Огонёк свечки дрожал теплее, ярче, и Илья был так похож на него. Такой же медно-рыжий, с медовыми глазами и огненными точками редких веснушек на щеках. Они были почти не различимы, но были. Алика помнила их, светящихся под гирляндами над Арбатом.       Воспоминания вспыхнули на щеках. Алика спешно ещё глотнула коктейля и поторопилась закинуть в рот пару фруктовых роллов. Илья коротко глянул на неё сквозь ресницы, и уголок губ его понятливо дёрнулся.       Он тоже помнил. Помнил алый отпечаток на своей щеке, смазанную помаду на её губах, комочки туши на бледной, крепкие успокаивающие объятия и босые ноги, вальсирующие по мостовой, пока лодочки валялись в стороне.       — Это было хорошо, разве нет? — взмахнул он рукой. — Это, конечно, не Москва. Но я думаю, нам обоим после рабочего года не помешает уединение. Лес, зима, сноуборды.       — Вот только на сноубордах я ещё не каталась, — фыркнула Алика.       Хорошо, что он не стал вспоминать прошлую поездку. Это действительно было хорошо — и Алика не хотела бы потом вспоминать о ней с сожалением как о единственной хорошей поездке.       — Лыжи?       Алика мотнула головой.       — Коньки.       Алика активно помотала головой:       — Вот только мне ещё вывихнутых ног не хватало.       — И это говоришь мне ты! Да я помню, как ты на своих высоченных шпильках носилась по школьным коридорам, когда мы дежурили!       Алика поджала губы с деланным недовольством, пряча в уголках губ смущённую улыбку.       Всё-таки Илья знал её слишком хорошо.       Чем больше идей и обещаний Илья накидывал, тем больше Алика склонялась к тому, чтобы согласиться.       Они разговаривали про трендовые видео — вальс в пуховиках среди сугробах под фонарём, — вспоминали одноклассников, совместные поездки, рождественско-новогодние фильмы, которые могли посмотреть, и Алика чувствовала, как корсет напряжения, затянутый туго-туго, едва ли не до остановки дыхания в начале рабочего года, расплетается слово за словом, под мягким смехом и уверенными движениями Ильи.       Они утолили основной голод и Алика развернула к Илье остатки своего десерта, когда в кафе появился он.       Алика не видела его семь или восемь лет — и предпочла бы не видеть ещё столько же. Но жизни в последнее время было плевать на её желание. Потому что он как назло тоже сел у окна: наискосок от них. От неё. Он отодвинул стул для своей молодой спутницы и сел лицом к ней. В льдисто-голубых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Пустой стакан в руках взорвался. С губ сорвался неровный вздох.       Алика растерянно проморгалась. Вокруг пальцев вилась тёплая змейка крови, а в широко распахнутых глазах Ильи заметался испуг.       — Кажется, нам пора, — пробормотала Алика, вырвала из салфетницы добрую стопку салфеток и, зажав ладонь, кинулась к портьере, скрывавшей туалетные комнаты.       Салфетки порозовели быстро. Ладонь заныла. Осторожно оторвав бумагу от кожи, Алика включила кран на полную мощность и засунула дрожащую руку под ледяную воду. Когда-то она стояла так часами. Вывернув до упора рукоять крана, она подставляла под мощную струю ледяной воды руки до бесчувствия и с трудом глотала горячие солёные слёзы, пока за разбухшей дверью разводились родители.       Они разводились несколько месяцев. Отец пытался притворяться добреньким: раз в неделю дарил ей куклы — а ей было тринадцать: она любила книги, «Лего» и плюшевых лисиц, — приносил вкусности, которыми Алике запрещали объедаться, дышал на неё перегаром вперемешку с душно-сладким ванильным ароматом немаминых духов и не пускал пожить к бабушке и дедушке, где у неё была уютная комнатка под крышей. Мама плакала. Много, тихо, но Алика всё равно слышала. Видела, как мама в тонкой тетрадке в столбик перемножает и суммирует свои скромные накопления и выписывает на полях всё, что обещала и хотела купить ей.       Так она стояла, стараясь отмыться ото всего, что услышала после суда, когда захотела остаться с мамой. Отец думал, она не понимает — этот дебил всегда недооценивал женщин, как говорил дедушка, — что значит, что он станет официально числиться безработным и перейдёт на серую зарплату. Он думал, Алика не поймёт, что это значит для них с мамой…       Алика понимала — и вслед за этим: прочувствовала.       — Алика, ты как? Всё хорошо? Нужно скорую? Поедем в травму?       К тому моменту, как в дверь постучал Илья, пальцы уже онемели. Алика мотнула головой и осторожно посгибала каждый: кажется, пронесло. На ладони просто пара длинных от неосторожно скользнувшего вниз стекла, да кусочек, застрявший в ладони. Сцепив зубы, Алика вытянула его.       Стекло звонко бряцнуло о керамику. Кровь побежала снова.       Костяшкой большого пальца Алика подтёрла всё-таки смазавшийся в уголке контур и целой рукой распахнула дверь. Илья выдохнул и осторожно заглянул в раковину.       Цвет воды становился все бледнее и уже напоминал бальзаминовый розовый. Наконец Алика встряхнула рукой, вырвала пару салфеток из держателя и, обмотав ими ладонь, помахала перед лицом Ильи.       — Все в порядке. — Голос её звучал звонко и уверенно. Алика с сомнением покосилась в зал: — Ты расплатился?       — Да, — кивнул Илья. — Хочешь, попрошу завернуть роллы с собой? Доешь дома? Алика покачала головой: аппетит пропал.       — Прости, что так вышло, — пробормотала она, позволяя Илье помочь надеть ей пальто: всё-таки не хотелось лишний раз тревожить ладонь. — Я переведу тебе за разбитый бокал.       — Не нужно, — покачал головой Илья, застёгивая молнию своего пуховика. — Администратор признала, что это их ошибка и ты не первая, у кого в руках лопаются такие бокалы. Не то старые, не то бракованные. Раньше они думали, что клиенты виноваты, но… Похоже, где-то не досмотрели.       — Повезло, — хмыкнула Алика и замерла перед зеркалом, заправляя короткие пряди у висков за уши, чтобы шапка лучше сидела.       На периферии зрения промелькнула поджарая фигура в чёрном пиджаке и крючковатым носом: видимо, что-то нужно было решить у стойки администрации. И опасно притормозила. Алика поспешно накинула капюшон.       Чуть-чуть опоздала.       — Аля!       — Вы обознались! — не оборачиваясь, крикнула она и вылетела в зимний вечер.       Ветер присыпал её блёстками снежинок с карниза.       Алика перепрыгнула через ступеньку и сердито застучала подошвами по расчищенному асфальту прочь от кафешки. А она ведь так любила это место! И почти поверила, что в их маленьком городе возможно не пересекаться с теми, кого не желаешь видеть.       В груди жарко клокотала ярость, сдавливая рёбра, так что Алика даже забыла об Илье. Пока он не догнал её и не прихватил за локоть мягко, но твёрдо. Алика остановилась и, запрокинув голову, выпустила в мрачное небо седое облако тяжёлого дыхания.       — Алика, там что-то случилось… — Илья пытался, чтобы его слова звучали догадкой, но он знал Алику, он видел всё, что происходило, поэтому повторил уже уверенно: — Там что-то случилось. Кто это был?       Алика развернулась на каблуках поджала губы. Дыхание срывалось, в горле наворачивался тугой ком тех самых, детских, горько-солёных слёз. Пальцы в карманах подрагивали. Илья обошёл её и мягко погладил её по плечам, лихорадочно вглядываясь в лицо.       — Алика… Ты в порядке?       И этот вопрос звучал сильнее, чем все прежние его слова.       Ему действительно было важно её состояние.       Алика моргнула. По заиндевевшей щеке скользнула горячая капля, которую Алика стыдливо смахнула перчаткой.       — Да, — кивнула она и попыталась натянуть прежнюю самоуверенную улыбку; не удалось: губы предательски задрожали и Алика спрятала лицо в ладонях. — Нет. Не знаю…       Она рвано всхлипнула, Илья мягко привлёк её к себе. Так, прижимаясь к пуховику Ильи, Алика впервые в жизни призналась:       — Это был мой отец.       Илья дёрнулся:       — Я думал, он уехал.       — Я бы очень этого хотела.       Алика медленно отстранилась, провела правой рукой по щекам, стирая мутные серые разводы, и виновато пожала плечами.       — Вызвать тебе такси?       Алика помотала головой. Они стояли в десяти шагах от центральной остановки, на которой каждый пятнадцать минут останавливались разноцветные автобусы по пути к её дому. Ей бы постоять. Подышать. Проследив за её взглядом, Илья нахмурил ровные, как под линеечку, брови:       — Я тебя одну на автобусе не пущу.       — Тогда пошли, — кивнула Алика налево, в тёмный двор. — Как раньше. Мне нужно проветриться.       — А мне не помешает вспомнить город, — оптимистично улыбнулся Илья.       Они молчали. Только непритоптанный снег всхлипывал под их решительными шагами. В мутно-жёлтом свете подъездных фонарей ветер игрался со снежной крошкой. Живые квартиры бросали длинные тусклые лучи на сугробы. Сжимая руки в карманах, Алика с завистью смотрела на разукрашенные гирляндами окна.       Там веселились. Там пахло уютом. Там было тепло.       Илья, как назло, молчал. Алика думала, что он сейчас начнёт расспрашивать её про отца, про развод, а ей придётся отбрехиваться, огрызаться, она повысит голос, но Илья, конечно, не даст им поссориться. Однако Илья молчал, а ком всё ещё давил на горло, а слёзы всё ещё катились по щекам.       Алика, придержав капюшон двумя пальцами, покосилась на Илью. Он растерянно улыбнулся и ободряюще ей кивнул. Для него отец тоже был не самой приятной историей: он бил его, долго, больно, за каждую провинность, а когда после удара остался шрам и перелом, мама Ильи собрала вещи и уехала сюда, в этот город. Благодаря её связям, даже развод удалось оформить как-то быстрее.       Алика поджала губы: она знала историю Ильи. Может быть, Илья тоже заслуживал знать её историю? Тем более, что ей так отчаянно нужно было сейчас это кому-то рассказать.       — Он нас бросил, — выдохнула Алика, и слова растаяли в густеющем морозе. — Не просто оставил, а вот прям бросил на произвол судьбы. Я ему этого никогда не прощу.       Алика судорожно вздохнула. Она никому и никогда не рассказывала об этом: не могла, не хотела. Легче было притворяться, что отца в её жизни вообще не существует, чем думать об этом, чем слушать сожаления или — ещё хлеще! — осуждение матери за то, что не сохранила семью.       — Мама родила меня рано. В девятнадцать.       — Я догадывался. Выглядит так же хорошо, как и ты, — хмыкнул Илья.       — Ты поаккуратней со словами, — холодно уколола его Алика, осадив взглядом сверху вниз. — Вот. Родила по большой любви, как она говорила. Бабочки, слоны и прочие звери в животе. Всем тем глупым признакам влюблённости, в общем.       Алика разочарованно покачала головой: это сейчас уже всем известно, что трепыхания в животе — это признак тревожности и неуверенности, признак бушевания гормонов, а отнюдь не крепкой и вечной любви. И очень удивилась, когда Илья солидарно вздохнул:       — А говорят, раньше лучше было. Раньше романтизировали какую-то вспышку эмоций. Чувства непонятного происхождения. А теперь нас называют бесчувственным поколением. А мы не за бабочками гонимся…       — За стабильностью, — выдохнула в унисон с ним Алика. В горле на мгновение пересохло, но она сглотнула и продолжила: — Ей было девятнадцать, за плечами один колледж да курсы машинистки. А он пытался подниматься. Творить бизнес и все дела. Как раз влияние группировок этих всех ослабло. Ну и сказал ей забить на учёбу, заниматься ребёнком, а он будет обеспечивать.       — Знакомая история, — скрипнул зубами Илья.       — Ага… — тускло кивнула Алика и притормозила, пропуская во двор машину. — Но деньги периодически куда-то пропадали. То он в сауну с партнёрами сходил, то решил вложиться в инвестиции… Это потом мама узнала, что он в казино играл. Покер там, все дела. А когда я пошла в школу, мама всё-таки решила, пока не поздно, пойти на заочном отучиться на экономиста. И вот она только-только с дипломом, я перехожу в седьмой класс — и она узнаёт, что отец ей изменяет. Давно.       Алика стиснула зубы и поддела носком сапога валявшуюся на дороге льдинку. Она глухо шлёпнулась где-то справа.       — По-моему, это в универе и выяснилось. Терпеть мама не стала. Подала на развод. Они долго ругались, он сказал, что ни капли денег она от него не получит. И — надо же! — Алика озлобленно фыркнула. — Не соврал. По суду мы смогли только квартиру распилить. И всё. Он переписал бизнес на свою новую женщину, себя официально объявил безработным, на вакансии не откликался. А мама, без опыта работы, с дипломом, полученным в тридцать два, долго не могла найти компанию, куда устроиться, чтобы обеспечивать нас двоих. Перебивалась с одного на другое. А ему было плевать. Последний раз он появился на моё шестнадцатилетие и вручил сертификат в тату-салон. Всё. На последний звонок в школе я его звала, на выпускной из уника — не стала.       Алика шмыгнула носом. Она помнила запах пустого бульона с пресной картошкой и кубиком «Ролтона», самые дешёвые слипшиеся рожки и огромные корзины дачных продуктов и закруток, которые привозили бабушка с дедушкой, — и это всегда было праздником.       — Твоя мама просто героиня.       — Твоя не меньше, — не задумываясь, откликнулась Алика. — Даже будучи на службе, не каждая женщина находит в себе смелость уйти от рукоприкладства и тем более увести ребёнка.       — Боятся одиночества.       Алика кивнула.       Её мама не боялась одиночества. И Алика — тоже. Одной спокойней. В одиночестве ты полагаешься только на себя, отвечаешь только за себя. В одиночестве ты слышишь себя. «Только вот зачем тогда ты вчера написала Илье?» — Алика тяжело вздохнула.       — А там уже появился ты. И потом всё стало хорошо.       Алика внутренне хихикнула, когда Илья, очевидно, оглушённый, как и планировалось, это фразой, отстал на пару шагов, а потом нагнал её, едва не споткнувшись о деревянный заборчик, летом тщетно пытавшийся ограждать заботливо посаженные местными старушками цветы от хулиганов.       — Погоди-погоди, это взаимосвязанные события? Или параллельные?       — Препендикулярные!       — Ну Алика! Я серьёзно!       Алика пожала плечами и помотала головой: она и так сегодня рассказала больше, чем нужно.       Они уже прошли под жёлтой трубой в её двор. Последний подъезд десятиэтажки подмигивал голубоватой лампочкой над хлопающей деревянной дверью: почему-то возле её подъезда всегда носился ветер.       — Я понял! — внезапно выпалил Илья.       От неожиданности Алика чуть не споткнулась на ровном месте — пятне льда, которое каждую зиму благополучно обходила. Илья успел поймать её за локоть.       — Что? — обернулась к нему Алика.       Они оказались близко, практически нос к носу. В темноте черты лица терялись, как на зашумленной фотографии, они ничего не могли видеть, но Алике упрямо мерещилось собственное растерянное отражение в чернющих зрачках Ильи.       —  Ты, — выдохнул он; от горящего дыхания защипало онемевшие щёки. — Знаешь, мы с тобой столько дружили, общались, напарничали. И ты все время головоломкой. Собираешь её, собираешь, а все время оказывает, что какой-то детали не хватает…       — Это синдром отличника, Илья, — положив ладонь ему на грудь, Алика мягко отстранилась. — Видеть и разгадывать головоломки…       — Алика! Мы уже начали, так давай поговорим. В конце концов, мы взрослые люди.       — Ну говори.       Алика отошла на пару шагов и встала метрах в пяти от своего подъезда, спрятав руки в карманы.       — В тебе всегда мне не доставало детали. А теперь я всё понял. Понял, почему ты... Такая       — Какая «такая»? — сощурилась Алика; голос дрогнул.       — Такая, какая есть. Какой ты мне нравишься. Я понял… Понял, почему ты всё время боишься, всё время убегаешь.       Алика прикрыла глаза: и снова — смазанная помада, быстрые поцелуи, долгие прогулки, выскальзывающая из ладони рука… А Илья продолжал говорить:       — Ты не хочешь испытать то же, что и твоя мама. Испытать то же самое снова.       Дрожащие руки, слабые удары по плечам и спокойствие в крепких уверенных объятиях, уверенность рядом с тем, кто всегда хотел большего (того же, чего и она), но никогда не просил.       Алика сцепила зубы до боли. Салфетки на левой руке потеплели — не донесла.       Илья подошёл к ней вплотную. «Дежавю», — подумала Алика, не открывая глаз. Просто чувствуя его присутствие каждой клеточкой тела, пусть оно и было спрятано под слоями зимней одежды.       Илья не тронул её. Не поманил к себе. Только, выдержав паузу, шепнул:       — Я прав?       Алика моргнула и посмотрела на Илью честно, неприкрыто, глазами, полными слёз. Илья гулко сглотнул.       Прав.       — Алика, — ладонь Ильи сжалась за полукасание у её плеча. — Я тебе обещаю… Ты… Ты и так прекрасно знаешь, кто ты для меня.       — Кто? — шепнула Алика.       Знала, конечно: все признаки, все их совместные поездки, переписки до полчетвёртого, совместные мемы, воспоминания — буквально всё кричало об этом. Но Алике нужно было это услышать.       — Ты мой самый дорогой человек, — выдохнул Илья, и голос его звучал серьёзно как никогда. — И я обещаю. Обещаю, что никогда не причиню тебе боль.       — Я… Хочу тебе верить, — шепнула Алика. — Но... Мне страшно.       — Я знаю, за мной был косяк. Это был девятый класс, я тогда правда думал, что со старшаками из нашей банды можно договориться.       Алика помотала головой: глупая до невозможности детская история. Когда местный авторитетный одиннадцатиклассник пытался вымогать у неё деньги, героически подравшийся одноклассник в моменте выглядел благороднее друга, который пытался решить всё миром. Она тогда сделала для себя однозначные категоричные выводы: Илья такой же обманщик, как отец. А могла просто поговорить.       Страх сидел гораздо глубже. Врос корнями где-то там, где часами в ванной плакала маленькая девочка, где классуха на весь класс поносила детей из неполных семей, где одноклассницы глупыми попугаями повторяли слова своих матерей, что умная женщина измену прощает, а не выставляет её напоказ, там, где пахло приправами, жареной картошкой и холодными водянистыми рожками.       — Мне просто страшно, Илья. И я… Я не могу ничего с этим сделать.       Алика взмахнула левой рукой. На снег упала пара капель крови. Илья мягко перехватил её запястье одной рукой, а другой занырнул во внутренний карман пуховика.       — Просто не потакать ему будет достаточно, — Илья улыбнулся и вложил ей в руку мягкий тканевый платок; Алика вскинула брови: она думала, парней с тканевыми платками уже не существовало. — Почему бы просто… Не попробовать? Поедем в горы, поговорим о тебе, обо мне, о нас?       Илья аккуратно, палец за пальцем, зажал кулак Алики и неровно приподнял уголки губ. Пальцы у него дрожали, улыбка — тоже.       Алика мягко потянула ладонь на себя:       — Я… Я подумаю.       Илья коротко кивнул и отпустил её. Домофон отозвался дружелюбной мелодией. Алика обернулась и махнула Илье рукой. Он поднял ладонь в ответ. И подъездная дверь с грохотом их разделила.