МЫ

      Любого, кто разбудит её в субботу в шесть утра, Алика была готова убивать. Но это Илья прошлёпал мимо дивана, на котором она вчера уснула за полночь под какой-то дурацкий рождественский ромком про двух бывших, встретившихся под рождество, взбудораженная сборами, заселением и внезапно организовавшимся выходным. Так что она просто шумно засопела и перевернулась на другой бок в надежде доспать причитающиеся ей часы. Под запах древесины и потрескивание фитильков свечей с самым новогодним ароматом — ели и мандаринов — спалось невозможно спокойно, тепло и крепко. Алика даже не заметила, когда Илья выключил телевизор и успел притащить ей из спальни подушку и белый пушистый плед.       На импровизированной кухне — с микроволновкой, чайником и раковиной — зашумела вода. Потом хлопнула крышка, щёлкнула кнопка, и старенький электрический чайник невнятно забурчал. А Илья, кажется, не собирался останавливаться. Он скрипнул дверцей шкафчика, глухо бумкнул чем-то, зашелестел фантик, зашуршали мелкие частицы по металлу. Алика застонала и, вытащив из-под головы подушку, запустила ею в Илью.       — Ау!       Попала. Приподнявшись на локтях и откинув волосы с лица, Алика исподлобья зыркнула на обернувшегося Илью. Он улыбнулся самой невинно-наивной улыбкой, какая только могла быть:       — Ты проснулась!       «Поспишь тут с тобой», — мрачно проворчала про себя Алика, но вместо ответа молча протянула руку за подушкой. Опрометчиво было выкидывать именно её: вон, около дивана валялся пульт — им и больнее, и для досыпания он не нужен. Возвращать подушку Илья не торопился.       — Отлично! Будет больше времени.       — Больше времени… На что? — откашлявшись, прохрипела утренним голосом Алика и ещё раз протянула руку. — Верни подушку, будь человеком, Муромцев.       — Какая подушка, Алика! Нас ждут великие дела.       — Ты забыл про «проснись и пой».       Алика сдалась и завалилась на диван без подушки. Во всяком случае, пушистый плед мягко кутал её в тепло до самого подбородка.       — Ну Алика, я серьёзно. Пойдём встречать рассвет.       — Пойдём… Что?..       Алика резко села. Отсюда было не разглядеть мелкие стёршиеся деления на термометре у окна, но она могла поклясться, что здесь, на горнолыжном курорте, в самой темноте температура ну никак не меньше тридцати семи — в конце концов, район они, приравненный к Крайнему Северу, или как? А ещё лес, снег, ёлки, звери. Алика содрогнулась и закуталась в плед.       По сравнению с инициативой Ильи, дедушкина привычка каждую субботу в шесть утра включать розыгрыш очередной лотереи на шипящем телевизоре и ждать, когда назовут номер его билета, надоедавшая Алике каждый раз заново, пока она гостила у маминых родителей, показалась вполне приемлемой.       — Да ладно тебе. Будет весело!       Илья присел на ручку дивана и включил телевизор. По музыкальным каналам уже начинали крутить новогодние песни (как будто бы субботу никто и не называл рабочим днём): перезвон колокольчиков, ремикс боя курантов, вырвиглазные блёстки по всей одежде. Алика показательно рухнула на диван. Илья невесомо скользнул кончиками пальцев по её макушке, взъерошивая и без того помятые и спутанные после ночи волосы. Алика напряжённо сощурилась. Это было непривычно, мелкие прохладные мурашки поползли вдоль позвоночника, но приятно. Алика блаженно прикрыла глаза — и чихнула. Одновременно с этим щёлкнул чайник.       — Ты похожа на кошку, — мелодично рассмеялся Илья, когда Алика приоткрыла один глаз.       — Молодую и глупую? — едко поинтересовалась она, переворачиваясь на живот.       — Нет. На умную кошку, которая гуляет сама по себе, — Илья пропустил пряди её волос сквозь пальцы и с тяжёлым вздохом поднялся. — Вставай. Или ты собираешься протупить все выходные в телевизор?       Звучало как аргумент: за телевизором Алика могла бы провести время и в полном одиночестве в городской квартире. А здесь — Алика посмотрела на Илью, увлечённо вливающего кипяток в термос, — здесь нужно было наслаждаться моментом. Накинув на плечи плед на манер королевской мантии, Алика посмотрела на окно. Белая полупрозрачная тюль едва колыхалась, шторка гирлянды горела тёплыми искорками, а за стеклом густо клубилась чернота. Алика сунула ноги в пушистые тапочки-олени, подарок бабушки на прошлый Новый год, и пошлёпала в ванную.       Лес лесом, а хотелось выглядеть безупречно.       Шурх-шурх. Фить-фить. Этот звук шелеста болоневых штанов лыжного костюма был родом из детства. Когда просыпаешься, вокруг чернота, а какой-то ненормальный под окнами уже куда-то свистит своими штанами и ломает лучики снежинок.       Сегодня этими ненормальными были они. С одним лишь отличием: потревожить здесь они могли разве что зверей — и Алика надеялась, что их здесь отпугивают, и среди новостей о тиграх и медведях, нападающих на людей и собак, которыми в последние недели прямо-таки пестрели новостные каналы города, края и региона, не окажется их сегодняшняя вылазка.       Зимние кроссовки утопали в снегу, смачно хрустел снег под ногами, несмотря на то что Илья убеждал её, что эта тропа — хоженая. Алика периодически сжимала пальцы в замок, всё плотнее и плотнее прижимая болоневые перчатки к пальцам. Всё равно подмерзала.       Мороз щипал скулы, выступавшие из-под мягкого шарфа, натянутого по самый нос, но всё равно сползавшего, и дрожал на ресницах льдинками и комочками снега. И чем дольше они шли, чем больше Илья петлял по узенькой тропке среди смыкающихся еловых лап, почти не различимых в предрассветном полумраке, тем сильнее Алика разъярённой тигрицей сопела в шарф: говорить было холодно, а дышать — ещё холоднее.       Когда Илья в очередной раз повернул налево, то почему-то не предупредил о ветке, которую надо как-то обогнуть или снизу, или сбоку. Еловая лапа погладила Алику по макушке и бесцеремонно стянула капюшон, чтобы отсыпать в него добрую горсть снега. Маленькое обнажённое пространство между шарфом и шапкой обожгло — Алика айкнула и поспешила натянуть капюшон обратно, предварительно вытряхнув снег.       Стало ещё хуже. Теперь было не только холодно, но и мокро.       — Илья! — вынырнув на мгновение из шарфа, выкрикнула Алика.       Голос звенящим эхом прокатился по воздуху, как стеклянный шарик по столешнице. Алика невольно вжала голову в плечи.       — Мы уже скоро.       Илья, тоже закутанный с головы до ног, едва повернул голову в её сторону, но Алике даже в полумраке удалось разглядеть его успокаивающую улыбку.       Илья не соврал: на них по пути не напал никакой лесной зверь и они буквально через пару поворотов и некрутой спуск, на котором, впрочем, пришлось двигаться приставными шагами и исключительно боком, вышли на небольшое плато.       Здесь заканчивалась еловая поросль — Алика подозревала, вырубили её специально, — и начиналась смотровая площадка. Вдоль валунов, обозначавших конец тропы, были выложены обтёсанные и залакированные брёвна-сидушки с ровным боком, а край плато, за которым темнело ничто, был ограждён деревянным заборчиком, по которому тянулась гибкая сеть.       Небеса уже становились прозрачнее. Черноватая синева рассеивалась. В неё как будто кто-то добавил каплю красной акварели, которая вдруг оказалась сильней. Алика, не стараясь скрыть восхищение, выпустила в воздух седое облачко пара.       — Эй, ты чего зависла?       Алика вздрогнула и растерянно заморгала, когда Илья появился рядом с ней.       — Красиво, — шепнула она в шарф и переступила с ноги на ногу.       Фирменные спортивные кроссовки с толстым меховым начёсом были определённо лучшим решением, чем сапоги на каблуке за полторы тысячи, но и в них начинало подмораживать стопы.       — Замёрзла?       Алика шмыгнула носом и кивнула. Илья понимающе почесал краснющий кончик носа, на котором багровыми точками проступили веснушки, осторожно прихватил её за плечо.       — Пошли, я ж не зря всё утро над термосом колдовал.       Алика обернулась: пока она залипала на небо, Илья уже успел смахнуть снег с одного из брёвен и выставить на него два термоса. Из ссутулившегося у бревна рюкзака соблазнительно поглядывала синяя крышечка контейнера для еды. Алика знала, что Илья спрятал туда её любимый завтрак — горячие бутерброды на подсушенном хлебе — и сглотнула.       — А сколько время?       Алика села на край бревна и подпёрла кулаком подбородок. Илья стянул перчатку, нырнул в карман телефона и показал экран. Без двадцати девять. А ещё Алика успела заметить, что температура на месте их геолокации всего минус тридцать. Алика удивлённо вскинула брови: она-то думала, на высоте всегда холоднее.       — Чай будешь?       — Не откажусь, — выдохнула Алика и обеими руками подхватила крышечку маленького термоса в лиловом чехле.       Илья уверенными движениями открыл термос. В воздух устремилась белая змейка пара, на Алику пахнуло смородиной, травой после дождя — и детством, когда бегаешь босиком по мокрой траве, а бабушка из форточки кричит обуть шлёпанцы, чтобы не занозиться.       — Я тебе травяной заварил. Прям травяной. Смородина, мята, и какие-то ягоды. Малина, брусника. Короче, всё, что высушили. Мама на даче собирала.       — Для меня? — Алика приспустила шарф и хитро глянула на Илью из-под ресниц.       Полупрозрачный золотистый чай с журчанием наполнял кружку, и Алику, хотя она ещё даже не пригубила, тоже до краёв наполняло мягкое обволакивающее тепло. Илья закрыл термос и усмехнулся:       — Для тебя, конечно.       Алика хотела съязвить, но вовремя прикусила себе язык: они уже не были подростками, у которых шутки про маму — это модно. Они стали… Взрослыми. Слово странным перезвоном прокатилось в сознании. Взрослые должны знать, что делать дальше. Но если взрослые они — что будет с миром?       Алика торопливо заморгала и с самым сосредоточенным лицом подула на чай. Илья приподнял повыше шапку, сползшую на самые брови, и налил чай себе. В аромат летнего вечера вплелись долгие ночные посиделки на кухне. Чай с бергамотом, конечно. Илья поболтал чашку-крышку по кругу, остужая чай, сделал пару глотков и тяжело моргнул. Кажется, он так старался подготовить эту вылазку, что проснуться толком забыл. Алика украдкой улыбнулась. Илья, словно почувствовав это, обернулся. Алика опустила глаза и глотнула чай. Показалось, Илья коротко фыркнул.       Они сидели на бревне и молча глотали чай в ожидании рассвета: размениваться на слова и выпускать только-только скопившееся в груди тепло не хотелось. Впрочем, это и не было нужно. С Ильёй слова давным-давно потеряли необходимость: кажется, с самого начала их общения, они понимали друг друга с полуслова. Алика хихикнула в кружку.       — Ты чего?       Мягкая улыбка не сходила с лица Ильи, кажется, с того самого мига, как спортивная сумка с её вещами коснулась заднего сидения его машины. И Алика не могла не улыбаться в ответ. Она покачала головой:       — Мем вспомнила.       — Про «полуслонёнок»?       Алика задохнулась. Щёки зазудели уже не от мороза, а от жара. Она нахмурилась и легонько ткнула его в плечо:       — Ты невыносимый!       — А ты невозможная! — приподнял брови Илья и с совершенно непроницаемым выражением лица налил себе ещё чаю.       Алика вздохнула, зубами стянула перчатку и глянула на время. Без десяти девять. В это время она должна была бы быть на работе, ставить чайник и проверять, не внесла ли в гугл-календарь Елена Викторовна каких-нибудь задач. Вместо этого она сидела здесь, в горах, рядом с единственным человеком, чья компания никогда не тяготила её, и ждала рассвет.       Алика вытянула ноги, взрывая мягкий непритоптанный снег, и откинулась на руки, чтобы лучше видеть небо и сопки — без дерева, без сетки, без ограничений. Алика поболтала стопами в воздухе и вздохнула.       Небо уже не было ни лиловым, ни тревожно красным — оно растворялось в золотисто-розовой дымке, стелившейся вокруг голых деревьев и пушистых ёлок, украшавших склоны. Дымка опускалась на землю, скрывая чёрные точки подъёмников, на которых Алика планировала прокатиться. В мгновение как будто все звуки пропали.       Осталась только тишина, в которой Алика услышала биение собственного сердца. А потом солнце золотыми стрелами вспороло полотно густого воздуха и уронило несколько бликов на Илью. Он сидел так же, как Алика, откинувшись на руки и подставив обнажённое лицо морозному утру и блёклому солнцу, которое сейчас светило тепло и ласково, и по-кошачьи щурился на него.       Алика прикрыла глаза на мгновение и вдохнула полной грудью этот колючий, шипучкой взрывающийся в носоглотке, вязкий, утренне-лесной морозный воздух и выдохнула. Снег искрился серебром и самоцветами, как украшения в витринах ювелирного, пока солнце сжималось обратно в далёкий холодный шар.       Алика только за этот год повидала сотню рассветов из своего окна, пока собиралась на работу. Но такой — проживала впервые.       — Ну как тебе? — прикрыв ладонью лицо на мгновение, глухо поинтересовался Илья.       — Красиво, — кивнула Алика. — Новый год так надо было начинать. Новый рассвет, новое начало — все дела.       Илья едко хохотнул:       — Смотрите-ка! А кто с утра не собирался ещё сюда идти и целый час отговаривал?       — Ну я была не права… Допустим.       — А на Новый год тут народу много будет. Ну знаешь, все вот эти, которые… — Илья кашлянул в кулак и карикатурно протянул: — Под лучами солнца нового года клянусь начать новую жизнь, обратиться в разумное потребление, не слушать инфоцыган и прочее-прочее-прочее.       Алика расхохоталась:       — Кажется, общение со мной не идёт тебе на пользу.       — Да ну! — Илья нырнул в рюкзак и вытащил контейнер с бутербродами; они были предусмотрительно обёрнуты в фольгу. — А вот и ваш завтрак, Алика Дмитриевна.       — Завтрак с видом на горы… — вздохнула она, с сожалением стягивая с левой руки перчатку. — Я бы предпочла завтрак в постель в десять утра.       — Так и запишем. Первое желание… — Илья сделал невидимую пометку на ладони.       Алика вгрызлась в бутерброд. Он, конечно, не был горячим настолько, насколько должен был, но всё ещё согревал и насыщал. Ещё не дожевав первый, Алика потянулась за вторым (Илья каждому сделал по два) и пробормотала:       — Ты зачем так долго ждал? Почему сразу не скормил?       — Ты бы рассвет пропустила, — расхохотался Илья. — Вон, как уплетаешь!       Алика сердито нахмурилась. Но после утренней прогулки и свежего воздуха была слишком голодна, чтобы обижаться или ответить сразу. Поэтому как только от бутерброда остались только шарики фольги на дне контейнера и крошки под ногами, она натянула перчатку и с силой толкнула Илью с бревна. Он едва успел выставить руки, прежде чем повалился в снег.       Отфыркиваясь и отряхиваясь от снега, Илья перевернулся на спину и раскинул руки в стороны.       — Какое небо голубое…       Он посмотрел посмотрел прямо в глаза возвышавшейся над ним Алике.       — А ёлки зелёные, — парировала она.       — А ты сама посмотри.       Алика скептически поджала губы, но всё-таки рухнула рядом. Снега оказалось достаточно, чтобы чуть-чуть утонуть в нём. Небо действительно было хрустально голубым. Без единого облачка. Алика повернула голову. Илья всё ещё смотрел на неё.       Он был близко. Тёплое дыхание по миллиметрам растапливало снега между ними. Илья не отводил от неё взгляд, и Алика невольно окуналась в его глаза, то медовые, то карамельные, сейчас они горели тёплым янтарём, как огонь в камине. Невыносимо захотелось быть ближе.       Алика рывком приподнялась на локтях и оседлала Илью. Он тихо охнул и попытался приподняться:       — Внезапно.       — Что?       Алика мягко надавила ладонями на грудь Ильи. Он провёл ладонью по лицу, кажется, перед этим зачерпнув ладонью снега, и пробормотал:       — Всё-таки ты слишком активно ешь.       — Что-что?       Алика, как будто не услышав, пригнулась ниже. Илья тихо охнул.       Нос к носу, глаза в глаза — Алика чувствовала дыхание Ильи, лёгкий запах бергамота, переплетающийся с запахом коттеджного шампуня. Его губы чуть приоткрылись, в воздух сорвалось облачко, но он ничего не сказал, не двинулся ни на йоту. Алика сердито шлёпнула его по груди и зашипела:       — Ненавижу, когда ты тормозишь!       Глаза Ильи широко распахнулись и сверкнули озарением. На глубине зрачков замелькали воспоминания, от которых Алика не могла отделаться с того момента, как они пришли сюда.       Некрепкий яблочный эль, влажная осень, дрожащие пальцы, тонкая кожанка, грузовой порт на краю обрыва в городе — и первый поцелуй, на который Алика тогда не осмеливалась, но который был ей необходим. Так же, как сейчас.       Алика не умела целоваться — и ждала, что Илья поймёт, вспомнит, подумает и почувствует то же, что и она…       И он понял: уверенно накрыл её затылок своей ладонью и поцеловал. Его губы отдавали вязкой кислинкой бергамота, а ещё чем-то неуловимым, разливавшимся на языке бархатным сладковатым привкусом, от которого сердце билось ровнее, в груди разливалось тепло, а из сознания выбивало все мысли. Оставалась только желание.       Желание быть рядом, чувствовать этот странный вкус и испить эту жизнь до дна. Всё, что им причитается.       Илья мягко прижал её к себе за талию — и резко бросил в снег и навис над ней, тяжело дыша. Мех капюшона пощекотал холодком горячие щёки.       — Ты что творишь, Алика?       — А что? — она коснулась кончиками перчаток губ; они пульсировали — или это только казалось? — Тебе не нравится?       — С ума сошла?       Илья стянул шапку и взъерошил волосы. Снег блестел на его щеках каплями воды. Алика приподнялась на локтях ему навстречу:       — Тогда в чём дело, Илья?       Он смущённо хохотнул:       — Не боишься примёрзнуть? Намертво?       Алика склонила голову к плечу. Она хотела отшутиться, но ехидная усмешка вдруг слетела с губ, как слетают маски за ненадобностью, вдруг испарились колкости и колючки — остался только жар, пульсирующий в теле и невыразимая нежность, мягкая и прохладная, как снег. Алика рассеянно оглядела Илью с ног до головы и прошептала, спотыкаясь на каждом слове от нехватки воздуха:       — А если я… Хочу? Примёрзнуть… К тебе…       Алика прикусила губу (уголок верхней губы опять нервно задрожал) и глянула на Илью сквозь ресницы. А он с облегчённым выдохом ткнулся лбом в её лоб:       — Не получится, Алика. — И, выдержав театральную паузу в её стиле, усмехнулся: — Потому что лёд уже тронулся. И потому что нам нужно в коттедж, чтобы не бегать по лесу в поисках туалета уже скоро.       Илья пружинисто подскочил и протянул ей руку. Алика с усмешкой вложила свою ладонь в его, поднялась и, рванув Илью на себя, поцеловала ещё раз. Коротко, быстро — вспышкой.       — Чтобы не замёрзнуть по дороге, — смущённо улыбнулась она и поправила шапку.