dream cycle opus 93, № 97

Говорят, что люди запоминают свою первую влюбленность гораздо ярче, чем все последующие. Вероятно, вы сочтете это попыткой выделиться среди массы, доказать, что я особенный или хотя бы не совсем такой, как все остальные, если я скажу, что не все. Вся соль в том, что я никогда не считал других серостью. И никогда не помнил, ну так, если брать сквозь года, лицо мальчишки в школе, в которого влюбился впервые. Только очень пухлые губы, разве что. Ни разу после — не помнил в деталях другие влюбленности. Только считал их зачем-то. Дурацкая привычка. Меня зовут Чон Чонгук. Я влюбляюсь в тринадцатый раз, будучи на пороге девятнадцати лет. Но, как и в прочие разы, осознаю это далеко не сразу.

***

Давным-давно… мне снился сон. Но, как и с другими вещами, которые меня касаются, — я его почти не помнил. И не считал важным — запоминать. Первое, что ударяет в нос, когда я заявляюсь на местный рынок, — рыбный запах. Несколько десятков прилавков — и треть с рыбой, лежащей в розоватой ледяной крошке. Морщусь — слишком уж запах врезается в рецепторы. Тяжелый. Я мог бы сходить и в магазин, но сегодня еду в гости к родителям: они люди старой закалки — рынки и собственное хозяйство предпочитают всему остальному. Останавливаюсь у не особо пользующегося спросом прилавка незнакомого дедули. Руки потеют от жары. Я засовываю их в карман, деньги липнут к коже. Протягиваю воны, пока дедуля взвешивает рыбу. — Рыбу все-таки довез до берега, старик? — шучу. Дед чешет макушку, а я в глубине души расстраиваюсь — шутку не оценил. — Хемингуэя не читали? — улыбаясь, уточняю я. — У него рассказ был про старика, который словил марлинга, вез-вез до берега и не довез. Старик посмеивается (из вежливости, кажется), подслеповато щурит глаза, всматриваясь в мое лицо. Руки у него, которыми он отсчитывает сдачу, буроватые от грязи, в которой он, судя по всему, периодически копается, но видно, что мытые. Ногти желтые, а ладони потрескавшиеся. — Не, золотце, не читал. Я, это, до книжек не суюся. — Хороший рассказ, — говорю. Впрочем, не особо рассчитываю, что он «клюнет» на рекомендацию. — Спасибо, сынок, — говорит мне он сердечно, когда я забираю пакет сельди. Я же — жму плечами. Ничего особенного. Это просто рыба. А я — просто покупатель. Кружится голова — надо бы уходить. Зря, наверное, столько купил. Мать точно всучит с собой, и этот запах будет преследовать меня до ночи. Я направляюсь к палаткам с овощами близ выхода, покидая рыбный отдел, но. — О боже, боже мой, — лицо не знакомой мне женщины превращается в картину Мунка, — люди добрые, драка! Драка! — она кричит. До меня не сразу доходит смысл слов. Знаете, как когда поете песню на выдуманном иностранном языке — набор неплохо сочетающихся слогов, да и только. А через секунду я вижу две пары сцепленных ног на бетонном полу — толстые и худые. Уже тогда мое сердце перестает быть хорошей ритм-группой — сбивается. Но паника меня не настигает почему-то. Или настигает, но я этого не чувствую. Я много чего не чувствую. Так часто говорят — «ты не чувствуешь». А я даже не чувствую, как не чувствую. И в эти моменты «часто», растягивающиеся во всю жизнь, потому что отхожу я долго, мне невыносимо грустно, что я такой. Точнее, не такой, как нужно. Как мне очень хотелось бы. Взбаламученная толпа приходит в движение: кто-то наступает мне на ноги в сумятице. Взгляд натыкается на светлое пятно следа поверх черных кед. Я на автомате ныряю кому-то под вскинутую руку, затем расталкивая сгущающуюся толпу. Руки трясутся. Внимание концентрируется только на парне, остервенело избивающем лежачего. Тот обмякает с каждым ударом все сильнее. А кажется, что оглушают меня. — Как ты, сукин сын, посмел трогать маленькую девочку? Ребенка? — нечеловеческий рев. С каждым словом глухота сдавливает мне уши активнее. Замечаю, что прокусил щеку, только тогда, когда оттаскиваю худого парня, сидящего сверху. И как сквозь воду: — Мразь, — тот сплевывает ядовитое, не имея шанса укусить и убить, пока пытается вырваться из хватки. Ногами сучит по воздуху, а я оттаскиваю его, приподнимая, как ребенка. Парень брыкается яростнее. — Отпусти, блядь, я кишки повырываю этому ублюдку вместе с членом и руками! — Не нужно, я позвоню в полицию, не волнуйтесь, — сцеживаю я едва-едва: говорить и держать в силках тяжело. Даже не до конца уверен, что сказал то, что сказал, а не какую-нибудь невнятную белиберду. — Отпусти меня, сказал! — рычит и больно пинает по голени. Я, не ожидав вспышки боли, ослабляю хватку, и парень тут же вырывается. — Мистер, пожалуйста, погодите! — кричу я, видя, как парень возвращается к стонущему от боли рыхлому мужчине, лицо которого становится труднее рассмотреть из-за рассеченной губы и заплывшего левого глаза. — Звони в полицию, — холодное. А меня окатывает кипятком из-за его прямого и открытого взгляда. — Ты же хотел. Пепельный еж волос не пропадает из виду все то время, как я объясняю приехавшим полицейским, что произошло. Затем допрашивают главных героев беспредела. Зачинщика и пострадавшего увозят вместе. Больше здесь нечего делать. Я рассеянно гляжу по сторонам, машинально приглаживая встопорщенную майку. Жевать зубами губы уже больновато: все зажившее сгрыз. — Рыбу свою не забудь, мальчик, — кивает мне на оброненный пакет старушка, глотающая с перепугу сердечные капли. А я и забыл из-за переполоха. Даже не заметил, как из рук выпустил. Машины полицейской уж нет, а перед глазами стоит образ того парня. Хмурый разлет бровей и небольшой приоткрытый рот. Мин Юнги. Я его знаю. И никак не ожидал увидеть здесь. В месте, которое ему вовсе не подходит. И в то же время, я допускаю, что, наверное, если бы я был не в курсе, не заметил бы, что он выбивается из окружающей обстановки. Я его знаю. Я знаю его. И узнал — сразу же. Узнал мальчика, в четырнадцать лет взявшего Первую премию конкурса Чайковского среди виолончелистов. Первого в истории виолончелиста из Кореи, сумевшего сделать такое. Мин Юнги, так его зовут. Звали. Пока он не пропал из музыкального сообщества спустя год сокрушительной победы во время мирового турне. После большого скандала из-за судебного процесса со спонсором, не единожды насиловавшим несовершеннолетнего. Несовершеннолетнего виолончелиста. Прошло больше десяти лет.

***

Давным-давно… мне снился сон. Тревожный и, точно знаю, навещавший годами. Много лет он мне снился, но, как по волшебству, я вспоминал его только тогда, когда находился внутри. Бывало, что посещавшие мысли, вроде «а что, если я думаю, что не сплю, но на самом деле это все сон», не давали мне выбраться из «сна», в котором я застреваю по семнадцать часов в среднем. Единственная моя опора — «если бы все было им, я бы не отключался от усталости после учебного дня». Неведомая ранее сила потребности увидеть гложет меня всего. Я плохо сплю, много ворочаюсь, раздражая соседей по комнате, и слабее играю свои партии. Слабее звук, слабее желание, слабее качество. Мне кажется, я становлюсь заброшенным комнатным растением, которое не может справляться с жизнью самостоятельно и чахнет день за днем, даже если очень этого не хочет. Через неделю я еду туда же. Мимо меня, пока я мчу на велосипеде, проносятся столбы, стянутые проводами, как кандалами. Как будто я стою, а заключенные стремглав исчезают, безуспешно стараясь наброситься на непобедимого меня. Я паркую железного… коня? жеребенка? и иду внутрь, мимо кованых ржавых ворот и кучи сгорбленных и веселых аджумм. Опять в нос ударяют разные запахи. Старика, с которым неудачно пошутил, нет. Зато на месте оказывается «незнакомец» с высветленными волосами, к которому я то и дело возвращался мыслями. — Здравствуйте, — говорю я, бесцельно останавливаясь у — взгляд падает на, о черт, только не это — прилавка с рыбой. Не знаю, чего я ожидал, когда сюда торопился прямо с субботней репетиции. Бросил и инструмент, и голову в колледже. Крутил педали и даже не притормаживал, чтобы объехать других людей цивильно. Как будто жизни нет больше. Как будто мне не нужно сидеть и учить партии после. Как будто я и вправду могу себе позволить вольность. Юнги тщательно вытирает руки от чешуи замусоленным полотенцем и коротко на меня глядит, а я стою истуканом и не знаю, что выдавить, кроме привычного «мне два килограмма…» или «…на тридцать тысяч вон». Торчащая в разные стороны челка закрывает его лицо до переносицы. Я не собирался покупать рыбу, правда. И через неделю. И весь следующий месяц. Приходил, хлопал ртом как ранее те, что сейчас лежали во льду мертвыми, пока Мин Юнги даже скучающе не смотрел в мою сторону. И я пропадал из виду с большим сожалением. Ведь только рыбы глазели на меня не моргая. Наверное, мое глупое лицо похоже на такую же рыбу для Юнги. Поэтому он и не обращает внимания. В отличие от меня. Я пытался достичь еще не открытой галактики. Успел рассмотреть пигментные пятна на лице Юнги из-за частого нахождения под палящим солнцем. Его отрешенный вид и сильные руки, которыми он потрошил рыбу. И на мой вопрос, можно ли купить эту самую выпотрошенную рыбу, он ничего не ответил сразу. Только потом, когда я стоял как вкопанный и натянуто улыбался, потому что продолжал улыбаться с самого начала, и усмешка замерзла на губах, Юнги ответил: «Это в ресторан». Я не стал расспрашивать дальше (и чуть не умер от нахлеста подскочившей радости и любопытства), только рыбу купил. И отчаянно ненавидел запах. Каждый раз. Дурацкий раз, в который мне нужен был предлог, чтобы полюбоваться на кумира. Зачем-то продолжал приезжать, пока не наступил октябрь. Сначала на меня никак не смотрели. Но «никак» сменилось на эмоцию, похожую на раздражение. Затем — с тяжестью, когда я начинал свои разговоры ни о чем, чтобы… Чтобы что-то? О том, как его зовут (он ведь не знал, что я знаю), о ресторане, куда девается рыба без внутренностей, о девочке, которую защищал Юнги. Он не отвечал ничего, даже злое «не твое дело» не цедил, когда я набирался смелости и заваливал вопросами. Но все равно в конце всегда робел и бормотал виноватое: «Спасибо, до свидания». — Доброе утро, — еще через месяц, ближе к ноябрю, говорит мне не продавец, все прочнее оседающий в голове, а высокий улыбчивый мужчина. — Что берете? — Здравствуйте, — тушуюсь. В первый раз его тут вижу среди привычного состава персонала. И незаметно, как мне кажется, оглядываюсь, пока пытаюсь выдавить из себя хотя бы что-то фальшивое, а не глупое молчание, и тяну: — Я… — Юнги ищешь? — договаривает за меня мужчина, тепло улыбаясь. Я сжимаю лямку чехла от виолончели, которая, вопреки обычаю оставаться в отцовской машине, когда он меня подвозит, сегодня со мной. Несчастно гляжу на мужчину. Как же меня удручает, когда люди читают меня сходу. Наверное, дурость — приходить к Юнги с виолончелью. Но я и вправду не знал, как подступиться, не выдавая все карты сразу. «Сикось-накось» — второе имя. — Он говорил о тебе, — добавляет. — Он обо мне говорил? — с надеждой переспрашиваю я. Чтобы он — и обо мне? Внутренности от иррационального трепета сворачиваются в мясной рулет. Я стою у райских врат, не понимая, как такого человека, как я, распределили на небеса. И в тот момент, когда Юнги нет на месте, я окончательно понимаю, что он прочно обосновался внутри. И вряд ли у меня получится быстро забыть ту горячую волну удовольствия от глупой мысли, что Юнги обо мне рассказывал кому-то. — Значит, я угадал? — мужчина выглядит уж слишком довольным. Я… повелся? — Как вас зовут? — выпаливаю, чтобы не отвечать. Пунцовый, тяну руку и, честное слово, ненавижу себя за отсутствие мозгов. — Меня Чон Чонгук. — Ким Сокджин, — сжимает он мою ладонь крепко и радушно. И продолжает как ни в чем не бывало, жалуясь: — Я уж думал, не выцеплю этого загадочного покупателя. Поздно же ты, — с усмешкой показушно глядит на наручные часы. Сжимаю кулаки, впиваясь обстриженными под мясо ногтями в кожу. Закрываюсь челкой от добродушного взгляда. Окатывающего и мою виолончель. То, что я пришел в таком виде — почти что признание. Острое и опрометчивое. — Мне ему позвонить? Это что-то срочное? — Сокджин берет на себя инициативу, пока я, как только что ослепленный, держусь за глаза и ищу что-то на земле, воя от боли. Мотаю головой — не могу сдвинуть язык, чтобы произнести. — Голоден? Тут недалеко мой ресторанчик. Мне кусок в горло не лезет, но если бы я отказался и упустил возможность проникнуть в чужой мир, возненавидел бы себя. И ненавижу. — Не стоит, господин, — я глубоко кланяюсь, стирая зубы в пыль, — меня отец ждет. Сокджин успевает мне крикнуть вдогонку: — В следующий раз не обязательно покупать рыбу, Чонгук! Заходи просто так! И сбегаю, уже по привычке огибая встающие на пути препятствия. Отец только удивленно смотрит на запыхавшегося меня. Я сконфуженно поджимаю губы с лаконичным «передумал», укладываю виолончель на задние сидения и чересчур бодро залезаю внутрь, пристегиваясь спереди. Всеми силами игнорирую желание стукнуться головой о запотевшее стекло посильнее. Я возвращаюсь в пустую комнату. К последнему курсу колледжа — явление нередкое. Через три часа, то есть в два ночи — моя очередь заниматься в записанном классе. Мне совершенно не хочется, и я наперед знаю, что бездарно потрачу время. Со своими соседями по комнате мне так и не удалось подружится за четыре года, как я живу в общежитии. Но так как это — последний, я стараюсь избегать конфликтных ситуаций и быть не особо приметным. Иногда на выходных уезжаю к родителям или ночую в репетиционном зале. Я делаю попытку убраться, лежу на кровати, выпиваю три кружки кофе, успевает прийти мой китайский сосед Чжэнь, мы перебрасываемся приветствиями. Я затихаю, думая, что он собирается спать, но тот только ноутбук себе на колени ставит и принимается что-то печатать. Стараюсь не глазеть. Только за временем продолжаю следить. Когда чего-то ждешь — оно превращается в густой сироп, еле протекающий сквозь узкое отверстие. Все замедляется и тя-я-янется до бесконечности. Я беру с собой виолончель. И… Как в воду глядел. В никуда потраченные два часа. Ну почему я такой. Ярость закипает тихо. Злость во мне можно заметить только по участившемуся дыханию и размашистости движений. Я бесшумно прислоняю виолончель к стене около моей кровати по возвращении. Если просыпаюсь среди ночи от кошмара, то уже даже не пугаюсь, что у меня стоит кто-то над душой. По правде говоря, в первые минуты ярости мне всегда хочется взять виолончель за гриф и со всей дури приложить о пол. Или стену. Или фортепиано, стоящее, как правило, почти во всех классах для занятий. Чтобы я стоял под дождем из щепок. Потом вспоминаю о том, что за виолончелью сижу я, а не кто-то другой. Я заворачиваю в туалет и опираюсь о раковину, выравнивая дыхание. Не получается. Моя кровь кипит, я удивлен, что все еще жив, кровь кипит, и начинает кружиться голова. Она кипит, мне хочется крикнуть, кричать долго и сорвать себе голос, но он украден, и я кричу внутрь. Кричу внутрь, у меня сжимается пресс и ребра, внутренние органы и позвоночник в один долгий немой крик. Меня корежит, я кричу, я корчусь, я сжимаюсь в более твердое, чем я есть, тело, я кричу, я перестаю слышать все вокруг, только пульсацию моего ультразвукового возгласа, направленного куда-то, где меня могут услышать. Падаю на колени, руки соскальзывают с раковины — мне незачем эта опора, я вожу ладонями по кафелю, не чувствуя поверхности. Бездарность. Неумеха. Я кусаю губы до крови и снова немо кричу, прикладываясь головой о пол. Пульсация добавляется еще и в центр лба. — Чонгук, ты скоро? — прерывает мой ритуал другой сосед — Чимин, негромко стучась. Все-таки начало пятого утра. — …Да, — с задержкой отвечаю я, стараясь за малое количество времени разодрать вскочившие прыщи. Чтобы было понятно, что я опять за старое взялся. А не выдумал новое. Дверь открывается. Чимин с неодобрением вздыхает, косясь на мое лицо, словно взрыв пережившее. Может быть, он и порывается что-то сказать, потому что ко мне с состраданием относится, но, во-первых, только качает головой, а во-вторых, мы никогда не станем друзьями. Из-за меня. Я просто. Никчемныйникчемныйникчемныйникчемныйникчемный.

***

Честно выдерживаю неделю — на самом деле, у меня, кроме как в субботу, просто нет шанса вырваться из учебы и подработки больше чем на четыре часа — и вновь еду. Только сегодня на общественном транспорте — разыгрался ливень. До места полчаса езды, а дождевика при мне нет. Автобус меня выплевывает на неприметной остановке, под козырьком которой уже успели сгруппироваться виноградными гроздьями головы людей без зонтов. Вода то каплями, то струей, когда я неудачно прохожу рядом с местом, откуда обильно натекает с крыш, рушится на голову, плечи и рюкзак. Я лавирую между козырьков маленьких магазинчиков, с которых дождем смывается грязь, но не особо помогает. Спустя время перестаю стесняться наступать ногами в лужи. Они сначала кажутся ледяными и страшными. Дождевая вода на макушке блуждает между волосяных луковиц, ища выход из лабиринта, и стекает со лба. Я перестаю чувствовать мокрость, только странную прохладу, от которой хочется в туалет, особенно если я наступаю в глубокую лужу. Отфыркиваюсь и зачесываю волосы назад на подходе к рынку. Почти улыбаюсь, видя, что Юнги порывается закатить глаза, когда я попадаю в поле зрения. Мой путь по бетонному полу легко проследить по грязноватым разводам с ботинок и пунктирной обводке прямиком с частокола волос. — Здравствуйте, — одинокое по традиции. Я не могу не улыбаться, я так счастлив, что уголки губ сами стремятся к ушам. А щеки начинают болеть. — Здравствуй, — отвечает мне Юнги, а я, видимо, ошибся: традиции в сторону. — Вы не замерзли? — смелею. Парень стоит в одной черной облегающей водолазке с полиэтиленовым фартуком. — Это мне у тебя надо спрашивать, — Юнги задерживается взглядом на потемневшем холщовом рюкзаке, небрежно сброшенном у ног. — Не побоялся же приехать в такую погоду. — Мне кажется, что ливень страшен только тем, кто не успел промокнуть, — нахожусь с ответом и слегка приподнимаю уголки губ. Имел ли я тогда в виду и самого Юнги? Я уже не помню. Юнги поднимает голову, глядя на меня исподлобья. Поперек горла встает ком, который я не могу сглотнуть. Мин фыркает, однобоко усмехаясь. Я хватаюсь за каждый вздох, который обращен ко мне. Год назад я бы и представить не смог, что когда-либо буду говорить с Мин Юнги, национальной звездой. И… Моей путеводной. Которая, вроде, должна быть где-то там, в вышине. Но я стою рядом, и все, что меня от нее отделяет — мое смущение и прилавок. — А знаешь, что люди делают, когда кажется? — с поучительным весельем. — Доказывают? Мин Юнги откладывает нож в сторону, упираясь двумя руками по краям разделочной доски, и вновь удостаивает несуразную мокроту вроде меня внимания. Его руки в крови и чешуе все такие же красивые, как на виолончельных струнах. С бурой полоской под ногтями. И венами, тянущимися до середины предплечья, где заканчивается голая кожа, сталкиваясь с засученными рукавами. Юнги сам по себе очень красивый. — Какой ты хороший мальчик, однако. Чем больше я стою, тем сильнее чувствую холод и тяжесть промокшей одежды. Щеки лихорадочно горят, но тело — трясет от холода. И просто — трясет. — До скольких вы работаете? — сегодня я заставлял себя есть, чтобы были силы, но пока что меня только тошнит неловкими вопросами. — Пока не продам, — испытующий взгляд уже прилично нервирует. — Неужели у вас нет графика? — беспомощно гляжу я в ответ, безуспешно стискивая на смущении удавку. Парень усмехается. Но улыбка быстро пропадает с его лица, когда я совершаю невозможную глупость, вываливая все карманные от родителей и остаток зарплаты. И брови едут высоко под ливневую дробь. Балет для бровей и солирующего ливня. — Могу ли я все купить? — робко спрашиваю я. — Вы замерзнете насмерть, если будете тут, пока не продадите. Юнги стремительно выходит из-за прилавка, приближаясь ко мне вплотную. Задирает мне подбородок не сильно испачканной костяшкой согнутого указательного пальца. Давлюсь воздухом. Что он ищет, так пристально меня разглядывая? Что хочет узнать, но не спрашивает? Вблизи он еще красивее. У меня дыхание перехватывает, и я стою с широко распахнутыми глазами в страхе сделать лишний вздох. И ненароком соскользнуть с глаз на губы. Парень возвращается на место, челка нависает, скрывая пол-лица. Срывает с себя фартук, бросая в мусорное ведро. Отрывисто вскрывает пачку влажных салфеток, остервенело вытирая руки после того, как складывает все в пакет, отточенно и без лишних движений. И сгребает вываленные мной деньги, не утруждаясь пересчитывать. Запихивает в карман штанов. И не отдает мне пакет. Не то чтобы я хотел его получить, но… Это кажется мне логичным — получить то, за что заплатил. Пускай преследовал я совсем другие цели. Подходит снова, цепляет рюкзак в руку с пакетом и больно хватается за мое ухо, утягивая в сторону. Короткий скулеж вырывается из меня неожиданно. — За мной, — приказной тон и прикосновения делают меня ошеломительно счастливым. Я радостно чавкаю ботинками в сторону, куда пытаются оторвать ухо. Впервые понимая, что вывел Юнги на эмоции. Только почему он так зло шипит: «Идиот»? Я ускоряюсь, то шагая, то переходя на бег. Потому что чужие шаги размашистые и гневные. Уверенные и неумолимые. Четкие, как метроном в темпе Andante. И несущие в себе пульсацию виолончельного концерта Дворжака, который мне никак не поддается. Ботинки чавкают, свет то тускнеет, то становится ярче. Оранжевеет, белеет, бетон меняется на плитку, все мелькает, ухо ноет, может, я даже оторвусь от ушной раковины. И внезапно все кончается, когда я спотыкаюсь, путаюсь в ногах на выросших подо мной ступеньках. За мной закрываются двери, и тепло окутывает тело сразу же. Ухо горит так, что теряет ощущение жара и леденеет. — Мы пришли, — спокойнее произносит Юнги. А затем: — Хен! — гаркает. — Я закончил. Из глубины выныривает высокий улыбчивый мужчина, которого я видел ранее. То ли я не успел рассмотреть уют заведения, то ли оно становится уютным от появления моего относительно нового знакомого. От удивления Сокджин даже зависает, переводя взгляд то на меня, то обратно на Юнги. — А что тут, собственно, происходит? — и трагично снимает поварскую шапку, отчего мне хочется смеяться. Юнги тяжело вздыхает и мягко говорит, отпуская рюкзак и подходя к Сокджину: — Хенним, если ты не сильно устал, у меня к тебе большая просьба, — толкает мужчину в спину обратно вглубь помещения. И бормочет то, что я уже не слышу. — Эй, школьник, сюда иди! — слышу я строгое спустя несколько минут возмущенных возгласов, приглушенной ругани и скрипучего смеха. Мне тяжело не повиноваться. Любопытство обглодает мои кости, если промедлю еще хоть одну секунду, а я слишком безвольный. Я стараюсь бесшумно идти по дощатому полу, но промокшие ноги выдают поступь. Внутренности расступаются в разные стороны, словно у меня завелся собственный брюшной Моисей. Насчитываю семь столов и двадцать пять стульев. Парочка рядом со стойкой неподалеку от кассы, у столов поближе к окну — два или три, в центре — по четыре. Впрочем, отодвигается на второй план этот факт сразу же, после того как я забываю, откуда шел голос Юнги. Потерянно оглядываюсь в поисках хоть одной подсказки, и она меня тут же настигает: узкая полоска света из приоткрытой двери в конце коридора. Я робко заглядываю внутрь. Полуподсобное помещение. Юнги, привставший на носки, роется в шкафу одной рукой, а другой держит стопку одежды. Облокачиваюсь на дверь сильнее, и она скрипит. Морщусь, не хотел ведь шуметь. Юнги сразу же оборачивается. И снова приказывает, кладя стопку вещей и мягкие тапки на обшарпанную тумбочку: — Снимай все мокрое. Я подожду за дверью. Носков, к сожалению, нет. — А, — я запинаюсь, — в чем я уеду? — Мог бы подумать об этом, когда сюда перся, школьник, — брезгливо хлопает меня по сырой спине. — Льет как из ведра целый день, а не полчаса. Алею. Потому что он прав. Я ведь… так спешил. Потому что он прав, и это заставляет злиться на себя. Потому что не могу себе простить глупостей. Другим могу, а себе — не получается. Обувь со штанами стягиваю еле-еле: все налипло. Переодеться стараюсь быстро, не хочу заставлять ждать. Не люблю, когда из-за меня чувствуют неудобство. Особенно когда помогают вопреки своим планам на день. Мне стыдно за то, что я стал обузой Юнги. И в то же время я немного рад: у меня есть время побыть с ним. Мокрые вещи, сложенные в стопку, беру в руки. Высовываю голову в дверной проем, ища парня. Тот далеко не ушел: стоит, подпирая стенку спиной. Слова не идут. Я хочу что-то сказать, но не знаю, что именно. — Закончил? — Юнги меня выручает. Я киваю. — Хочешь есть? — У меня нет денег уже, господин, — с грустью говорю я. — Как звучал мой вопрос, школьник? — холодно уточняет Юнги. Острый осколок впивается мне в сердце. Унижение пятнает солнечное сплетение, и я становлюсь совсем угрюмым, как и такая же выпачканная ноябрьским ливнем солнечная погода. — Хочу ли я есть, — голос садится от стыда. — Ответишь на мой вопрос? Сглатываю ком. Снова. Как провинившегося котенка в мочу ткнул. И киваю, потому что не могу пошевелить языком. Тогда я хотел есть — это неоспоримо. Но хотел ли я быть? Хотел ли я чувствовать себя ничтожной частицей мироздания в свете гигантской звезды? И. Заслуживал ли я такого отношения к себе? От наивных глупостей, заполняющих мысли, выть охота. Когда мы вышли в обеденный зал, за окнами кромешную тьму рассеивал только ржавый или желтый свет фонарных столбов. А невероятно привлекательный запах здорово мутил рассудок. Чем отчетливее я чувствовал аромат рыбы среди специй, тем яснее становилось, что мог сказать Сокджину Юнги. И куда делся мой опрометчивый ва-банк. Юнги с грохотом отодвигает себе стул близ уединенного столика на две персоны. Усаживается по-хозяйски. Сцепляет пальцы в замок на столешнице. Я не знаю, куда себя деть. Сознание расплывается по лакированной древесине. — Чего застыл? Садись. Послушно присаживаюсь, задумчиво колупая застывшее пятно на выданных спортивных штанах. Нашлось как-то само, честно, я даже не смотрел. Завидую тому, как у Юнги получается быть невозмутимым чуть ли не в любой ситуации. Я ерзаю на выдвинутом стуле, нервничаю, мнусь и, боже, я как уж на сковородке, тереблю руками чужую хлопковую рубашку, а он глядит на меня долго, похожий на каменное изваяние. Глядит и склоняет голову набок, спрашивая: — Зачем я тебе? — и шлет снисходительную улыбку без обратного адреса. Выстрел. Сразу и наповал. С кучей слепоглухонемых к моей смерти деревянных свидетелей. Я теряюсь. Когда я возвращался мыслями к нашему первому официальному разговору, то каждый раз для меня открывалась новая деталь или истина. Он уже тогда понял уж слишком быстро то, что я еще не успел осознать. — Меня Чон Чонгук зовут, — отвечаю невпопад от нервоза. Ударить бы себя, но слова уже сказаны. Юнги со смешком тянет: — Будем знакомы, Чон Чонгук. Было что-то приятное в том, как он шепелявит две «ч», открывающие мою фамилию и имя. Как на грани слышимости произносит «н», превращая мою фамилию из «Чон», в «я». «Будем знакомы, я». Словно я — это какая-то очень извращенно переделанная версия Юнги. Самообман, заставляющий меня изнывать от тоскливой радости раз за разом, когда я погружался в него. — А… ваше имя? — все же, я не мог оставить все как есть. Не мог называть Юнги в своей голове по имени, не имея возможности сказать его в жизни. — А ты сказал, зачем меня искал? — парирует еле заметной ехидцей. За окном продолжает шуметь ливень. Вдруг мелькают велосипедные фонари, расщепляясь на сотню влажных световых дорожек на окне. Я не знаю, что придумать, чтобы была причина, которая показалась бы Юнги достаточно весомой, но не раскрывать истинную, еще не до конца мною сформулированную. Честно отвечаю, сжимая ткань штанов в кулаки: — Я не знаю. Мне было интересно, как вы. — Интересно, как я? — монотонно повторяет. — Да? — А я что, какая-то знаменитость? — хищно сощуривается он, не меняя интонации. Я мысленно запинаюсь. Потому что, вообще-то, да. Но быстро беру себя в руки. Страшно раскрывать все карты вот так сразу. — Нет… просто. Не хотел, чтобы вас сильно наказали за то, что вы пытались защитить. — Прошло несколько месяцев уже, не страдаю, — хмыкает. А затем задумчивое: — Защитить, да? Я откровенно не догоняю, к чему он клонит. А Юнги с кривой ухмылкой поясняет, не оставляя меня в неведении: — Разве это выглядело как защита? Только честно. И я скажу свое имя. Остервенелые и яростные удары ярким пятном озаряют мои воспоминания. — Не… очень? Но… — кусаю губы от волнения, — если бы вы не… — все никак не могу сформулировать, и сдаюсь, бормоча: — Не было похоже. Вы как будто в том человеке и человека не видите вообще. Ну, — я махаю руками перед собой, замечая, как ухмылка растягивает бледно-розовые губы шире, — мне так показалось, по крайней мере. — Меня зовут Мин Юнги, Чонгук. — Приятно познакомиться, Юнги-ши. Я делаю вид, что с особым интересом рассматриваю щели в полу, когда мне ничего не отвечают. Или глубину сучьев в древесине. Пытаюсь даже всковырнуть парочку. Ненавижу, когда случайно не так вдыхаю воздух и закашливаюсь, выпучивая глаза. Отворачиваюсь, пробуя утихомирить приступ, и упираюсь ладонями в колени. Уши закладывает от усердия, а Юнги продолжает на меня смотреть в упор, ничего не предпринимая. Мечтаю провалиться под землю. Повысить температуру огня, обугливающего щеки, чтобы сгореть прямо на месте за несколько секунд. Постепенно я начинаю слышать звон посуды и стук струи воды о стальную раковину. Запах трав совсем уж кружит мне голову. — Может, нужна помощь? — я оглядываюсь на кухню. Юнги отрицательно качает головой, поджимая губы. «Ничего не нужно», мол. Меня тяготит то, что нам не о чем говорить. И я задаю последний вопрос, прежде чем воцарится молчание: — А что за девочку вы защищали? Парень не прекращает барабанить пальцами по столу. Я, до этого искоса позволяя себе подсматривать за его рукой, видел, играет он двойные ноты или гамму. Один раз даже показалось, что он вибрирует первые ноты «Кол Нидрей» Бруха. — Дочь Джина. — Джина? — переспрашиваю. — Джин — Сокджин, — спокойно разжевывает мне Юнги. Я киваю, стискивая челюсти. И вдруг ранее не связываемые мной факты становятся в ряд. И прикосновения Юнги к Сокджину, и их взаимодействие в целом, и теплые улыбки друг другу. А вдруг… вдруг я… вдруг они в отношениях, а я сижу весь такой нелепый и на что-то надеюсь, парадоксально запрещая себе на что-то надеяться. — Я все приготовил, все на кухне. Закрой потом, пожалуйста, — впопыхах просит Сокджин, всучивая ключи Юнги в заранее выставленную ладонь. Сокджиновы руки похожи на органайзер: зарядка, вода, кошелек, ключи от машины, — я и так уже на полчаса опаздываю к Намджуну. Приятного аппетита, Куки, — треплет меня по волосам. Я, подставляясь, довольно жмурюсь от нехитрой ласки, почти сразу забывая ревнивых червяков, копошащихся во мне. — Можно я тебя так буду звать? Ты на мои любимые печенюшки с детскими рожицами похож. А меня и его, — тычет пальцем в Юнги, — можешь звать «хен». Если будет отпираться, не слушай, я разрешаю. Так, я ничего не забыл? — оглядывается по сторонам. Юнги закатывает глаза, а я свечусь сильнее. — Куки… — шепчу, давя в себе оголтелую радость. — Можно, хен. Спасибо! Сокджин подмигивает мне и скрывается, шумно прощаясь. Хвостом следую за Юнги на душную кухню. Он раскладывает все по тарелкам, а я подсовываюсь под руку с осязаемой потребностью помочь. Мне нравится молчаливая идиллия, воцарившаяся между нами. В какой-то момент я даже забываю, что, вообще-то, я восхищаюсь Юнги и не планировал никогда его увидеть вживую по сценарию, как-либо отличающемуся от того, где я покупаю билет в филармонию или на другую концертную площадку с его выступлением. Что, в целом, было бы маловероятно. — Юнги-ши. — М? — он приоткрывает в хромированный холодильник, заинтересованно разглядывая внутренности створки и давая мне время нормально сформулировать вопрос. И выуживает пиво. А я стою истуканом с подносом, заставленным тарелками, и понимаю, что вряд ли х… хен будет чай. Поэтому: — Что вы сказали Сокджин-хену, если не секрет? Юнги зависает ненадолго, прежде чем закрыть холодильник и выйти из кухни со второй половиной приборов, которые нам понадобятся, бросая: — Что-то я определенно сказал. Паста с рыбой, овощами и сливочным соусом на удивление ошеломительно вкусная. Мы с Юнги больше не разговариваем, и я не перестаю прятать глаз в столе, боясь глянуть выше тарелки. Он вопреки моим слабым протестам вызывает такси — ноги-то, считай, голые. Бесхозные резиновые тапки только. По дороге домой я умираю от тяжести в желудке, безуспешно нивелируя ее давлением рук на живот. И с трудом верю в то, что это было в реальности. А не как всегда во сне, который я завтра же забуду. Всю дорогу обратно, все время, как не сплю, слушаю второй виолончельный концерт Сен-Санса. Я слишком возбужден, чтобы грустить. Кажется, что еще немного внутреннего напряжения и неистовства энергии, предела которой внезапно я сегодня не обнаружил, — и у меня раскрошатся кости. На видео Юнги лет пятнадцать — выглядит он не как угловатый мальчишка, а уже ближе к его нынешнему виду. Судя по тому, что он играет в Карнеги-холл, это один из концертов после конкурса Чайковского. Накрахмаленный, уложенный и блистающий нетипичной для азиатской кожи белизной, он вытворяет сумасшедшие вещи. Сегодня я вновь восхищался его техническими данными и внутренним огнем. Я боялся слушать что-то кантиленное, что-то медленное и душераздирающее, иначе бы совсем расклеился. И на следующий день ничего не забывается. Ничего о вечере, в котором я узнал ответы на свои вопросы об имени, рыбе без внутренностей и девочке, которую защищал Юнги.