dream cycle opus 93, № 97

«Жаль, что я недостаточно взрослый», — думалось мне периодически. Это касалось всего и начиналось бытовыми вопросами, а завершалось непостижимой мне философией и важными жизненными решениями. Причина всегда была одна, банальная донельзя: моя любовь. Незрелая любовь к музыке, рисованию, танцам, друзьям- К Юнги. Нестерпимо тяжело принимать годы информационной и жизненной пропасти. Ведь сколько бы я ни гнался — разница останется все той же. Музыку, зародившуюся еще с древних времен, я не сумею охватить целиком, даже живя тысячи лет. То же самое с рисованием и танцами. Друзья — а выбирал я почему-то все время старше — едва позволяют мне быть на уровне с ними. Не потому что они стремятся оторваться, наоборот, терпеливо ждут меня, улыбаясь и подбадривая, а я, еле волоча язык на плечах, держу руку впереди, мол, я не сдамся, не сдамся… Но часто сдаюсь, потому что я всего лишь жалкий человек, и мне стыдно, что я не могу преодолеть собственные барьеры. И отдаляюсь, несмотря на то, что меня так долго ждут. Отворачиваюсь, скрываю виноватые глаза, делаю вид, что не заметил, сливаюсь с обстановкой, чтобы меня забыли и перестали мучиться из-за такой обузы. Даже Юнги мое сердце выбрало, кажется, потому что я себя жутко ненавижу и не потерплю себя, застрявшего на месте, переставшего гнаться за чем-то недостижимым и принявшего все, что ему так просто далось. Некоторые вещи появляются благодаря удачному стечению обстоятельств. Но все же большая часть тех «случайностей» происходит из-за чистой формы энтузиазма (в самом его зародыше, на который не успела повлиять выгода или власть). Это — желание к чему-то прийти. Перегнать скорость света. Приблизиться к недосягаемым высотам. Ничего так легко не приходит в руки — и это палка о двух концах. Чувства, запутывающиеся в клубок — то ли радость, ведь, слава богу, эта не_легкость заводит сердечный механизм (мы ведь не созданы просто быть, верно?), то ли агония — сколько нужно еще? сколько крови должно уйти? сколько жизни мне нужно потратить? Меня восхищает сложность человека. Примеси самых разных эмоций в одном ярком чувстве. Иногда я и сам не верю, что человек. Но чаще всего человечность в себе я хочу искоренить. Потому что мне ничего не дается просто так, а я бы так хотел- Тем не менее, тело мое думает иначе, цепляясь за футболку Юнги, лениво отвечающего на мою истерику. Мягко осаживающего. Успокаивающего. Давшегося мне слишком просто, чтобы быть правдой. Меня так трясет, и я, руку даю на отсечение, снова плачу. Это то, о чем я не мог и мечтать. О чем боялся думать. Я, Юнги, слегка нависающий надо мной, душный кокон из одеял и матрасов, кинутых на пол. Липкие ладони, едва удерживающиеся от того, чтобы не блуждать по телу хена. Я не солгал, сказав, что сомкнуть глаз не получается. Но не целиком из-за шока. А из-за красноречиво жадных прикосновений Юнги. Пальцы, пересчитывающие ребра, мышцы пресса, позвонки — и так по кругу. — Тише, — снова осаживает. Веселье кривит его распухшие губы — и век бы мне такого не видеть. Юнги кладет голову мне на грудь, ухом жмется к голой коже, проводит губами по животу, из-за чего его невозможно не поджать вместе с пальцами. Руки, такие красивые руки, скользят к талии, очерчивая все выемки и приглаживая вздыбившиеся мягкие волоски. Юнги горячо дышит мне в солнечное сплетение, мягко двигая ладонью по моей эрекции. Я этого четко не вижу из-за того, что его растрепанная макушка перекрывает мне весь обзор, но чувствую всем, чем можно. Дрожащие выдохи покидают мою глотку, а я жмурюсь со всей силы и распахиваю глаза в цикле неверия — это происходит не со мной. Это все как будто очередной из самых моих смелых снов. Я словно стал везунчиком, получившим удар молнии в одно и то же место больше двух раз — всю сотню. — Если ты будешь так скулить — всех перебудишь, — весело шепчет Юнги, а я не понимаю и половины. — А? — переспрашиваю. — Закуси подушку, что ли, — взгляд мыльный падает на ехидный прищур приподнявшего голову хена. Безжалостно комкаю в руках постельное белье — Юнги ведь не останавливается. Грудь печет от объема воздуха, который я запер в себе из-за сладкого покалывания и подступающей неги. Горячо в паху. Холод — окатывает боковую сторону бедер. — Ты громкий. — Пауза на то, чтобы я смутился. Хотя, казалось бы, куда больше. Куда больше? — Ты всегда такой? Рьяно поворачиваю голову в бок, зарываясь носом в подушку (насколько это возможно). Я сейчас умру. — Я не знаю? — отчаявшимся шепотом. Искры пляшут перед зажмуренными веками. — Последнюю ноту, — хен горячо дышит все ниже и ниже, чем располагается пупок, — сорви ее, — жестко говорит он, замолкая. И все взрывается. Звон. Липкий жар по всему телу. Я лежу неподвижно будто вечность, пока не замерзаю и что-то не прилетает на живот. Это скомканная футболка Юнги. — Что? — непонимающе уточняю я, надеясь, что шум в ушах вскоре утихнет. Юнги задумчиво из положения сидя перекатывается на спину. На голом худом торсе проступают мурашки. — Сорви последнюю ноту, Чонгук. Не дай концерту себя победить. — Мягкое выражение лица. — И оботрись. Вокруг кромешная тьма, но я к ней привык. Рваными движениями стираю досуха сперму с себя интуитивно — не могу видеть все это. Белье нехотя надевается обратно — руки совсем не слушаются. Я тянусь к Юнги, подползаю тщедушным насекомым к его телу, брошенным, убогим и нищим, спрашиваю, нет, распадаюсь и иду по миру двумя раболепными: — Хен, можно? Темнота и расстояние — мои соратники в том, чтобы скрыть от всего мира осязаемую неловкость. Юнги, как специально, сильно не акцентирует внимания — за что ему огромное спасибо. Иначе на одного мертвого от смущения меня было бы больше. — Только не приставай, — насмешливо хрипит он. Прячу улыбку в стыке его ребер. Он обнимает меня, закидывая руку на талию. Хен почти ничем сейчас не пахнет, сколько бы я не втягивал носом воздух. — А тебе можно было? — смелею. Юнги хмыкает и щипает меня за бок.

***

Я хватаюсь за края распахнутого пальто. Холодно, а хен как будто не чувствует. Хочу, чтобы ему было тепло. Хочу, чтобы он был счастлив. Хочу сделать его счастливым. Юнги морщится, когда я притягиваю его к себе дрожащими руками. Пар изо рта сливается с его паром. — Не рви пальто, оно и так само скоро дырами пойдет, — тяжело вздыхает он, беззлобно ворча. Мы стоим на остановке. Раннее утро. Я смог уснуть только на первые полчаса, как прибился к хену под бок. Потом жутко захотелось в туалет, но я так и не смог сдвинуться с места. Поэтому терпел до момента, как проснулся и Юнги. — Спасибо тебе, хен, — обнимаю. Спасибо тебе спасибо тебе спасибо спасибо спасибоспасибоспасибо хен я так благодарен спасибо спасибо спасибо в слове спасибо мольба или констатация факта спас или спаси юнги а бо ненужный придаток хен я так люблю тебя что не могу думать связно ты делаешь вид что ничего не сделал но Это не так. ты сделал столько сколько я никогда не ждал ни от кого особенно от тебя юнги-хен знаешь это так странно что я для тебя кто-то я ведь столько лет даже и руку не тянул потому что до ближайшей звезды — солнца — нужно примерно сто девяносто пять миллиардов рук а у меня всего две но их не соединить между собой без потерь и даже это меня не приблизит к чудовищной цифре а ты взял и протащил меня сквозь восемь световых минут — драка тяжелый взгляд хен я схожу с ума по тебе и просто так Мне вдруг кажется, что я не в порядке. А потом я снова забываюсь, когда Юнги властным движением заставляет меня замолчать мысленно. Потому что в реальности я безотрывно и по-щенячьи преданно смотрел на хена слезящимися от ветра, недосыпа и бесконечной благодарности глазами. — Ты всегда такой? — он с жалостью смотрит на меня, отрываясь. И это не тот оттенок интонации, который был ночью. Размытые картинки красных губ Юнги и мозолистых рук на моем… моем- Не дают мне спокойно жить, в общем. На горизонте пыхтит подъезжающий автобус. Холодные мурашки скатываются вниз. — Какой? — не понимаю. — Не понимаешь? — Юнги разглядывает мыски ботинок, а затем коротким и прицельным — в меня. Не понимаю. Мотаю головой. — Проехали, — выдыхает Юнги, подталкивая меня в спину, чтобы я запрыгнул в открывшуюся для меня дверь автобуса. Мне многое кажется и иногда — ложно, что может искренне расстроить. Но как же я хочу, чтобы ассоциация с тем, что Юнги не только сейчас подтолкнул меня в спину к распахнутым дверям, не казалась мне идиотской.

***

— Хен, — голова лежит на плече, изредка по инерции отрываясь из-за автобусных колес, подскакивающих на кочках. — М-м? — Юнги мычит, клюя носом. Чувствую то же самое. — Если бы тебе нужно было оставить только одно хобби, какое бы это было? — Никакое, — монотонно. — Почему? — я поднимаю голову. — У меня их нет. Сжимается сердце. Пульсирует. Хочется, чтобы оно прекратило так болезненно переживать, потому что страдаю и я. — А, — я запинаюсь, к горлу подкатывает ком, — а если бы были? — Я бы его возненавидел. Хуже ответа после услышанного быть не могло. Но становится. Просто потому что это Юнги, которого несправедливо сломала жизнь. Если жизнь когда-то справедливо ломает. И вообще справедлива. — Прости, что спросил, — отворачиваюсь к запотевшему окну. Что закономерно — ничего не вижу за конденсатом. — Ты всегда такой, — уже без вопросительной интонации.

***

Я таращусь прямо в камеру. Сокджин смотрит на меня через объектив, широко улыбаясь. — Э-э, — многозначительно и обескураженно. Пытаюсь сглотнуть вставшую поперек горла лапшу. Бубню из-за этого: — Что ты делаешь, Джин-хен? — Хоум-видео. На память, — наставительное. Юнги слабо усмехается, на секунду сверкая зубами из-за отразившегося света в них, и закатывает глаза. — Только в вашу с Намджуном коллекцию не пихай, — хмыкает. — Хен, — я вдруг чувствую окрыляющий прилив смелости, что проливается нахальной улыбкой, — неужто конкуренции боишься? И почти что сразу тушуюсь, видя округлившийся от шока рот Сокджин-хена, однако. Поперхнувшийся Юнги того стоил. Яркое удивление — того стоило. — Сам-то хоть понял, что снес? — Ну хен, — канючу, опуская пристыженный взгляд в тарелку, — не всегда же мне хорошо шутить. — А когда-то было хорошо? Пространство начинает искриться. Потому что Джин весело хохочет, придерживая трясущуюся камеру. В его волосах осталось немного муки («Юнги, засранец!» и заискивающая ухмылочка). Он подходит ко мне, треплет меня по волосам, а я — в ответ, чтобы стряхнуть часть хеновских проделок. Пространство искрится и горит. Потому что Юнги в одном-единственном вопросе, в одном искреннем порыве напускного возмущения вновь заставил меня позабыть, что реальность не всегда удручающе тяжелая.

***

— Представляешь, я сдал на права! Мин сонно отрывается от сверления кухонного гарнитура шуруповертом. Стаскивает перчатки, расчесывая нос, и укладывает ладони поверх коленей. — Что теперь, Чонгук? Да что за напасть сегодня? Почему в момент, когда я, вероятно, должен был быть счастливее всего, я получаю в лицо какие-то неприятные мелочи, которые поначалу кажутся пустяковыми, а затем обрастают кучей слоев? — Так сложно поздравить? — уязвленно спрашиваю. Сегодня я чересчур ранимый. Сколько бы ни притворялся рубахой-парнем, которому все ни по чем. Хочется раздвинуть грудную клетку ранорасширителем и вырвать сердце с концами. Юнги сжимает губы и берет шуруповерт. — Я занят. Уходи, Чонгук. — Навсегда? — беспомощным писком изо рта. Не знаю, почему именно в такой форме беспомощность вырывается изнутри. Юнги однобоко усмехается, пихая в рот несколько винтов. Вставляет один в просверленную лунку и пристраивается к резьбе поверх винта, ехидно уточняя в бубнеже: — А сможешь, Куки? Издевка. Издевка. Издевка. Издевка. Издевка. Издевка. Издевка. Я жалкий. Я жалкий. Жалкий. Жалкий. Жалкий. Жалкий. Жалкий. Стремительно вылетаю из помещения. Птицей со сломанным крылом. Наворачиваются слезы, и я совсем не могу остановить их поток, корчась на остановке. Ни рукой, ни платком. «А сможешь, Куки?» Уже нет. И не смог бы. С самой первой секунды, как увидел его разъяренного в общей сумятице.

***

Мне не нравится ни одна нота, которую я извлекаю. Я сижу по несколько десятков минут над одним тактом, в голове прокручивается недавнее «асможешьасможешьасможешь», и не понимаю, правда, не понимаю, почему у других получается, а у меня нет. Возможно, неплохим выходом из ситуации было бы бросить. И пока есть время поменять специальность. Перестать быть собой. Но как же я хочу спасти маленькую надежду, запертую в горящем доме свалившимися балками. Несмотря на то, как сильно я придираюсь к себе, я хочу… А вдруг. Вдруг это не разобьет меня окончательно. Когда возвращаюсь в комнату, то не могу без отвращения и жалости к себе смотреть на потуги нарисовать Юнги. Комкаю и сгружаю в один угол. В мусорку — не поднимается рука. Бездарность. Я жалкий. Жалкий. Думал, что буду целый день реветь, но только отрешенно пялюсь в потолок. На следующий день заболеваю. И впервые за долгое время не пытаюсь выздороветь, продолжая насиловать себя оздоровительными занятиями. А просто… ухожу на больничный.

***

Проходит дня три, жар не отпускает по ночам. Хосок жалостливо заглядывает лишь в обед (боится заразиться — это же сразу минус к зарплате и времени для занятий и танцев) и заставляет меня есть выписанную врачом лекарственную бурду, от которой лучше не становится. Мне что-то снится, но я не могу понять, потому что жар сжирает меня изнутри. Вот и последствия того, что позанимался с открытой форточкой: прилично просквозило. Слышу шум, но в горячке не могу понять его природу. В руку ввинчивается странное ощущение, похоже на вибрацию. Телефон?.. Не глядя, уже выученным движением отвечаю, хрипло выдавая дежурное: — Алло. — Прости, — молчание уж слишком плотное, — перегнул. Несколько секунд на то, чтобы узнать владельца голоса. Юнги-хен. Я уже давно забыл все обиды, хотя чем больше они накапливаются, тем сильнее червь, точащий меня. — Ага. Ничего, хен. В трубке снова повисает тишина. Разговор совсем не клеится, а мне важна каждая секунда нашего нарушаемого дыханием или мычанием молчания. В разговорах по телефону вроде как в такие моменты говорят друг другу «прощай», а я, пускай и не отдаю отчет даже половине, стремлюсь вытянуть максимум. Я пытаюсь возобновить диалог, глуповато шутя: — Не сломаюсь — не палка. — Самонадеянно, — усмехается в трубку Юнги. — Что это должно значить, хен? — и чихаю. — То, что ты мне сейчас продиктуешь номер своей комнаты, потому что я забыл. — Зачем? — мучительный жар отступает, когда я перемещаю голову на холодную часть наволочки. — Я приеду. Осоловело отнимаю трубку от уха, проверяя время. — Но ты же еще работаешь, разве нет? — После работы, — невозмутимо. — Уставший ведь будешь. — Чонгук, — снова я не могу понять его эмоций. Я не могу его прочитать. Юнги не книга. Юнги — человек. — Хен, ничего особенного. — В страданиях нет ничего хорошего, Куки. — Я не страдаю, — возражаю. — Просто заболел. — Куки, — усталое, — не сопротивляйся, а? Скажи мне. — Я выгляжу отвратительно, — плаксиво говорю я. — И соседи в комнате. — Неужели ты думаешь, что твоим соседям будет на что посмотреть? — фыркает Юнги. — Конечно, — в бреду говорю я, — ты же так и не ответил, разрешено ли тебе ко мне приставать. Юнги смеется. И не отвечает. Снова. И действительно — приезжает меня проведать. И извиниться. И поздравить с тем, что получил права, кривоватым бенто-тортом с не слишком каллиграфично выведенной надписью «штрафной». И даже не комментирует то, что соседей в комнате у меня не было до самой ночи, пока он меня развлекал всякой чепухой и не закончились разрешенные часы посещения.

***

Хосок резко подскакивает с места, как только я появляюсь из кулисы, тихо прокрадываясь на свое место к четвертому виолончельному пульту. Парень закидывает свои конечности на вошедшего меня и улыбается так, что если бы я мог, мигом бы ослеп. — Долго же ты болел! — И все ты врешь, — по-кроличьи морщу нос, широко улыбаясь. — Недели не прошло. — Как целая вечность, — Хосок закатывает глаза, прижимаясь сильно-сильно. Я снова не на своем месте. Мне очень приятно чужое внимание и оттого горько. Что я не могу ответить дружбой с таким же энтузиазмом, только глазами хлопать и позволять себя утягивать в скиншип. — Что с лицом? — участливо интересуется Хосок. — Ничего, — отрицательно машу головой. Как-то сразу наваливается все: и недавний ужасный разговор с Юнги, который я все-таки не забыл, и придирки дирижера, и жестокие слова преподавателя по виолончели. — Занимался всю ночь. — Куки, ты придурок, — Хоби с жалостью смотрит на меня и гладит по спине. — А отдохнуть? — Температура упала, — бормочу я с заложенным носом — остаточным симптомом. — Отдыхать некогда. Хосок вздергивает брови. Не хватает пальца у виска — это его любимое. Он же не знает, что мне нельзя впустую тратить время больше, чем я уже трачу его на поездки к Юнги. На мысли. Которых гораздо больше, чем предполагалось.

***

— Ты хорошо играешь, Чонгук. И Дворжака, и Баха, и Поппера. Я застываю с неверием. Надеждой. Шоком. И чувством, словно меня предали. — Что? — голос дрожит — еще один предатель. — Ты хорошо играешь, Чонгук, — беззаботно повторяет. — Нет, — отрицаю с фальшивой улыбкой. — Правда хорошо. — Нет, — продолжаю, а натянутая маска добродушия намертво присыхает и трескается. — Нет, — трескается, — нет-нет, — я мотаю головой и куски летят вниз. — Хен, нет. Ты же не знаешь. Ты же не слышал. Только Дворжака, разве нет? Разве нет? — истерично. — Тебе никто не мог рассказать. Его горячие ладони на моих плечах. Я отрешенно смотрю на него, ломаясь по частям. По кусочку. Мне стоит больших усилий взять в себя в руки и не зажмуриться. Смотрю вверх и меня поглощает количество трещин в потолке почему юнги живет здесь почему он все бросил и хвалит я не достоин не достоин я я почему юнги здесь а я тут как он допустил я всего лишь неумеха неужели он внимательно слушал когда я играл или льстит мне чтобы я не считал себя ничтожеством но как я могу не считать когда я вижу себя в зеркало — Откуда тебе знать наверняка? Я заламываю руки от отчаяния, которым меня окатывает, и захлебываюсь. лицо юнги прямо передо мной он мягко прикасается к щеке я стою столбом заключенным в кандалы несусь исчезая все размывается хочу исчезнуть руки саднят я упал лучше бы я никогда не рождался юнги пытается меня поднять я прирос к земле я сливаюсь с природой через деревянные доски я перерожусь в лучшую версию себя я вообще когда-нибудь буду счастлив- Я не верю Юнги. Он — великий, а я… Я всего лишь неудачник, которому предстоит не провалить вступительные. — Почему ты постоянно причиняешь мне боль? Тебе весело? Юнги молчит, словно забывая о моем существовании. А я временами упертый. К сожалению, он выигрывает меня даже в упертости.

***

А мой организм начинает сдавать.

***

— Что с Чонгуком происходит? Ты говорил с ним? — тихо интересуется Хосок у сидящего в комнате Чимина. Я усердно продолжаю делать вид, что сплю. Боюсь открыть глаза, чтобы подсмотреть за выражениями лиц, поэтому приходится ориентироваться только на тональность голосов и интонацию. Капельницу, неудобно торчащую из запястья, вырвать бы и вздохнуть спокойно. Я потерял сознание на паре, вызвали скорую — и вот по настоянию врачей мне нужно прокапываться пару дней. — Ты же знаешь Чонгука, — хмыкает Чимин. Перед глазами алое зарево с изгибающимися неоновыми кольцами. Судя по звуку, Хосок стоит ближе ко мне, чем к Чимину. И несмотря на то, что пытается говорить тише, слышу я его примерно так же, как и соседа. — Он сам ничего не говорил? — беспокойство поразительно спокойное и унылое. Нет надежды. — Ты же знаешь Чонгука, Хоба, — повторяет Чимин с улыбкой в голосе. Но ни одному из находящихся здесь невесело: напряжение, которое я чувствую и без зрительного подтверждения в выражениях лиц, витает и пронизывает каждый кубический сантиметр. — Молчит как партизан. — Чем больше подобных вещей происходит, тем меньше я в этом уверен, — сеет во мне новые ростки боли. Я сосредотачиваюсь на прорастающих душных цветах, разрывающих мне легкие в клочья, корнями опутывающих органы, сдавливающих в тисках сердце, что ощутимо неприятно сокращается в последнем стремлении жить. Мне жаль. Мне очень жаль. До сих пор я думал, что меньше всего боли я причиняю людям, когда их избегаю. Что же, в таком случае, мне делать?

***

Следующий раз, когда я вижу Юнги, я снова на него зол за слова, которые не забыл. За все хорошее, что он для меня делает, хотя я этого не заслуживаю, но почему-то с завидной упорностью хен пропускает все мои возражения мимо ушей. Следующий раз, когда я его вижу — он снова приезжает ко мне. Я все еще на больничном, только теперь из-за вызванной скорой — переутомление вылилось в выброшенных на помойку пары дней в забытьи. Хен медленно расхаживает по комнате, внимательно все рассматривает с расслабленным и ничего не выражающим лицом, а затем взглядом цепляется за комки бумаги, торчащие из моего стола. Где отчетливо видно, что это — хен. Я не успеваю спрятать скомканные рисунки при Юнги — поздно, — а он, подло подставив подножку в нашей борьбе, когда я на него накидываюсь, стараясь перехватить, отвлечь, обезоружить, выпроводить — да что угодно, чтобы он не достиг цели, — опрокидывает меня плашмя, прытко подскакивая к рисункам. Один, второй, третий — оказываются в его руках все. Голова гудит от удара — Юнги меня совсем не жалеет, когда чего-то хочет. Но бережно разглаживает дурацкую бумагу, которую я ненавижу, потому что там много меня. — Не смотри, — восклицаю и почти шепчу, — мне стыдно. — Заткнись, — сразу же отбривает. Тревога. Трепет. Унижение. Хен поднимает на меня глаза, складывая в стопку расправленные рисунки. — Красиво. Стыд. Трепет. Возбуждение. — Я настолько тебе нравлюсь? Стыд. Ненависть. Стыд. Хочу умереть прямо тут — распластанным на полу. — Можно их забрать? — Нет! — сразу же рвется из меня. Горячо в груди. Стыд. Стыд. Стыд. — Но ты же явно хотел их выкинуть. — Лучше в утиль, — бубню. Юнги подходит ближе, склоняясь надо мной с ужасной улыбкой до десен. Ужасной, потому что она околдовывает, захватывает в плен и не дает даже шанса отказать. — Я хуже мусорной корзины? — фыркает. Я отворачиваю голову вправо, укладывая щеку на пол. Потом обязательно обсыпет прыщами. Но это все — потом. Теперь я сам мучаю Юнги тишиной. Он сидит, а я горю сильнее. Он прикасается ко мне почти невесомо, щекотно даже, ведя ногтями по венам вверх, к сгибу локтя. Я вздрагиваю от мурашек, пронизывающих мое естество, и сдерживаю позорный сдавленный выдох. Юнги гладит руки более ощутимо, закручивает спирали на груди, склоняется ниже, истязая меня. Теперь тишина уже мучает меня. Я вынужденно капитулирую: — Делай с ними, что хочешь. — Спасибо, — выражение на лице мягкое-мягкое. Юнги тянет меня вверх, чтобы я приподнял корпус, и широко проходится языком по губам, совсем как собака. Меня бесследно размазывает о его настойчивость. Я позорно мычу, когда Юнги зарывается пальцами в волосы и массирует затылок. Я отвечаю неистово, как давно мечтал — ведь с той поездки Юнги не позволял себе и мне ничего подобного. Почти не краснея от того, что быстро возбудился. Я с извращенным удовольствием провожу носом по шее Юнги, привыкая к ужасному запаху, въевшемуся в хена за день. За годы. Не считая тех коротких промежутков времени, когда он идет в душ, спит, а затем снова — окунается с головой в… рыбу. Давным давно… мне снился сон. Смутный и с ощущением полнейшего опустошения после. Он был давным-давно и я его совсем не помню. Хен меня с ума сводит. И как же я рад, что все уехали на выходные, а я вновь остался один. С Юнги.