На передержке

Фрау «Доберман» была чуть более взрослой копией Ильзе. В их случае Дьявол носил не Pradа, а Hugo Boss. Деловой стиль был создан не для них, а с них списан: сплошь ровные строгие линии, монохром цвета, лаконичные украшения и безупречные пучки белокурых волос без единой выбившейся прядки. Трапезничать дамы, похоже, и не собирались. Пили ягодный фреш, угощались сыром и оживлённо беседовали. Шульц, напротив, угостился и печёной картошкой, и грудинкой, и курицей, и большой салатной горкой. Фрау Мейхер подмечала всё: какие приборы берёт, быстро ли мечет в себя еду или степенно и долго пережевывает, часто ли запивает. У Шульца всегда был хороший аппетит и манеры. Понятно, что такой здоровяк не обойдётся маковой росинкой и крылышком цыплёнка. Фрау Краузе в еде не ограничивала и готовила вкусно и много. Шульц ходил в качалку и тренировался по классической схеме: сначала набирал массу, а потом превращал её в мышцы. При этом питался два раза в день без вредных перекусов с обязательной кашей на завтрак. Фрау Мейхер нравились солидные мужчины, но Шульц казался совершенным китом, около которого изящной миногой струилась её Ильзе. Несомненным плюсом был характер Краузе, он перевешивал изрядность аппетита, но по-настоящему затмевал издержки сидения на мещанском диване факт очень скорого назначения будущего зятя заведующим отделением, а служил он не в заштатном районном госпитале. А дальше — Берлин и министерство. Партия — беспроигрышная при правильном направляющем руководстве, но с этим проблем не будет — фрау Анне имела связи в нужных кругах. Шульца не смущал пристальный взгляд мамы Ильзе и не напрягала женская беседа, которая постепенно из чопорной превращалась в обычную среднестатистическую «девочковую» трескотню. Ухо единственного за столом мужчины выхватывало фразы о музыкальной подборке, приглашённом душке-ведущем, о цветочных гирляндах и оформлении свадебных столов, ведь в августе так роскошны астры и элегантны гладиолусы. Внимание Шульца вдруг вычленило часто повторяющееся слово. — Ильзе, нас пригласили на свадьбу в августе? Придётся расстараться, чтобы состыковать мероприятие с моим плотным графиком. Фрау Краузе не донесла до рта чашечку с чаем. — Шульц, ты серьёзно? Кто должен тебя пригласить на твою же свадьбу? Теперь настала очередь мужчины подзависнуть и посмотреть на Ильзе повнимательнее. — Я правильно понял, что предложение и помолвку я пропустил? Но если на свадьбе без меня не обойтись, то… — Шульцу не хватало воздуха, он расстегнул пару пуговиц сорочки. — То со мной, как минимум, должны были обсудить дату. Заранее. — Шульц, не шути так… — начала было Ильзе и осеклась. — Считаешь это смешным? — мужчина медленно вытер губы салфеткой — ярость на вкус жжётся, а прозрение горчит. — Ты даже не посчитала нужным обсудить это сначала со мной, а потом с родителями? — Шульц, я замоталась… — оправдание было никаким. Ильзе вдруг поняла: она даже не предполагала, что Шульц будет возражать или возмущаться — что у него будет мнение отличное от её. — Ильзхен, деточка, это правда? — растерянное удивление почти удалось фрау Краузе, она попыталась взять ситуацию в свои руки. — Ну же, будет тебе. Это она от волнения! Такая радость… — Какая радость? — Её сын поднялся из-за стола. — Я всех ставил в известность: у нас в августе уходит в отпуск второй анестезиолог. Я буду работать как вол в две смены. Из-за этого я перенёс поездку с Ильзе на сентябрь. — Я думала, это будет наш медовый месяц! — Ильзе ухватилась за спасительную соломинку и заправила выбившиеся прядки волос за пылающие уши. — Ты думала или ты решила, что можешь тащить меня за собой, куда вздумается? Я такое впечатление произвожу?! Бесхребетного, безвольного и неодушевлённого? Извините, фройляйн, но мне кажется, что слишком много думать вредно — можно возомнить о себе… Стоп… мама, — Шульц резко повернулся к фрау Краузе, срастив невесёлое. — Мама, скажи только одно, ты тоже думала обо мне так же? Что достаточно взять за кольцо в носу, и бычок Шульц потопает нужным курсом? — Сын, не впутывай меня в это недоразумение. Я даже предположить не могла, что Ильзхен не сочла нужным… — Фрау Марта! — взвилась несостоявшаяся невестка. — Не вы ли сказали, что Шульц примет любое моё решение?! Шульц только покачал головой. Странно, с женщинами по имени Ильзе у него в жизни не было связано ни одного счастливого дня. А он зачем-то пробовал снова и снова, пытаясь преодолеть злосчастную закономерность и выпестованный ею страх, входя в бурную реку дважды, трижды… давая шанс каждой новой Ильзе остановить движение маховика. Но выходило лишь хуже. В то время, когда решение очевидно — остановить всё самому… — Шульц, ты куда? Это невежливо! — строго произнесла фрау Краузе. — Я не желала тебе зла, а Ильзхен… она сейчас извинится за недоразумение, и мы закончим ужин. — Мама, это я должен извиниться. Ввёл всех в заблуждение, будто я лантух безвольный. Но это — не недоразумение! Ильзе тридцать лет, и она прекрасно знает, как делаются дела. Она — профессионал, — в голосе Шульца звякнула сталь. — А я имею право не стать аксессуаром типа пуфика под ноги из кожи бизона. И десерт мне тоже расхотелось. Я пройдусь. Ильзе покраснела от досады. Просчитаться в таком простом ходе, как слегка прикормить с руки. Она купилась на простодушие и покладистость, а мужик, оказывается, взял и распаковал новый набор в характере. Фрау Краузе заполошно замахала рукой, призывая Ильзе действовать, пока Шульц шнуровал любимые берцы. — Шульц, я очень виновата… — молодая женщина поникла, как срезанный цветок. — Вот и подумай об этом. Мне тоже нужно о многом подумать, — жёстко сказал здоровяк. — Фрау Анне, фройлян Ильзе, ждать меня с прогулки не стóит, поэтому прощаюсь сейчас. Иногда люди намного страшнее собак, почему-то подумал Шульц, вспоминая комичную улыбку на морде питбуля Эриха. А ещё ему захотелось позвонить Дитеру и проораться без тормозов. Эрих задумчиво гладил притихшую собаку по голове и загривку. После прогулки Бовин немного подкашливала, к обеду прошло. Но Мëллер обнаружил следы врезавшегося в шею ошейника. Значит, Шульц удержал, хоть нечаянно и сделал больно… Дитер не зря выбрал такого, как Шульц. Человека с сильными и добрыми руками, который может спасти от падения, подхватить на лету и отнести в безопасное место. Ведь когда принимают в дар силу, нечасто обращают внимание на маленький невзрачный свёрток в довесок. А там доброта и справедливость, которых так не хватает сильным, а взявший их берёт ношу много больше самой силы. Дитер и Шульц, когда бывали вместе, наверное, напоминали китов: больших неторопливых и добрых. Шульц чуть сдерживал бычью напористость Дитера. О, Эрих хорошо знал, как мог вспылить его бывший ученик — так, что истинно пыль столбом! С Шульцем, оказалось, время текло неспешнее и размереннее. Раз так, то обычного дня будет хватать на заботу и нежность, побыть вдвоём. В Шульце активировались особые настройки так, что все его фобии стали своеобразными уровнями совершенствования души. С женщинами не везло? И с собаками? Или дело было просто в людях и обстоятельствах. Эрих много пациентов повидал, но Шульц не производил впечатления человека с сильными психологическими проблемами. Казалось, он искал для себя равновесия в этом мире, любя маму, терпя женский феминизм и костенея под лай мелких шавок. А вот крупную собаку раз — и сдержал: от побега за дурным котом по местным подворотням, когда и под машину попасть — не вопрос, и заразу подхватить от бродячего животного — раз плюнуть. Эрих плюсовал Шульцу с высоты своих ошибок. Он находил партнёров ярких, страстных, сильных, но с течением времени оценил вкус нежности. Бывших любовников переучить не удалось, ведь каждый из них пришёл на совершенно иной запрос. Они брали жадно и давали грубовато. Иногда это сильно портило удовольствие и… шкуру. То, что казалось нормой ещё лет в тридцать, к сорока покрылось шрамами. Старые раны — особые метки, а новых уже не хотелось. Дитер оказался мудрее Эриха. Он сразу потянулся к комфорту. Ему повезло встретить нужного человека. Правда, Шульц «комплектовался» набором страхов. Нормальных, человеческих. А без страхов жить нельзя. Страх — это познание себя, внутренние границы и совершенно здоровое чувство. Нет речи о самосохранении и здравомыслии, если на поверку всплывает безбашенное отношение к жизни. Мёллер дальней мыслью отметил, что явно читает что-то из вводного курса для общей аудитории, но он это обожал и не стал останавливать поток. Как, например, объяснить пациентам, что бояться чего-то — это нормально? Только страх нужно правильно трактовать, работать с ним, использовать как инструмент. Не укреплять бронёй успокаивающих аффирмаций, а наоборот, каждый раз искать бреши. Когда уходит страх? Если рядом кто-то с сильными руками и добрым сердцем? Обнимет и скажет: переживём, поделим пополам, а там глядишь — и нет страха. Рассеялся как туман. Иногда человек сам страшнее самой злой псины на свалке. Когда ему нечего терять. Так и проснулся герр профессор— в объятиях мыслей под уютное сопение питбуля. И у Бовин была своя грустная история. Бывший Эриха привёз собаку на три дня передержки, мол, знает тебя и спокойная. Хотя где вы видели спокойный и тихий танк? Эрих не отказал, а почему, уже не помнил. Может, был полусонный и добрый… Потом любовник позвонил и сказал, что зависнет в Швеции на пару месяцев, а Бовин… Ну, сдай в приют или просто выгони. Эрих тогда закипел от возмущения и послал к викингам. Бовин, несмотря на грозный вид, была ручная и впечатлительная, как левретка. Она скучала по никчёмному легкомысленному хозяину и Эрих, видя это, не стал предавать второй раз. Оставил Бо у себя. Питбульша за полгода многое поняла и, главное, что теперь она — собака Эриха, его ворчащий пирожок, булочка с собачьим кормом и слюнявая фройлян. Он её любит и не бросит. Входная дверь щёлкнула, Эрих встрепенулся, но сон его не отпустил, нежно и убедительно надавил пальцами на веки, не давая им открыться, подул на ресницы волшебным песком, сомкнул сильнее. Бовин бухнула и пошла в прихожую. «Наверное, Шульца встречать… рано он что-то… Помолвка не в радость!..» — промелькнуло в мыслях, и Эрих снова провалился в дремоту. Сколько прошло времени, он не уловил, внутренний хронометр сбился. Но рядом надорвалась назойливая вибрация, как звук тонкого сверла бормашины. Эрих приоткрыл глаз и посмотрел на телефон. — Эрнста?! — он окончательно пробудился. Эрнста Соммер была старинной соседкой с верхнего этажа, но при этом вечной начинающей моделью и подающей надежды актрисой второго плана с мечтой, переросшей в заученную болтовню о головокружительной кинокарьере и роли века на подходе — вот-вот уже! Иногда Эрнста называла Эриха подружкой и сестрёнкой, частенько уводила его мужиков типа снять пробу и передвинуть комод, иногда напивалась у него дома или раскуривала косячок, и всякий раз сворачивала на тему «все самцовые — козлы, кроме геев и Иисуса Христа». Последнее время Эрнста не жила в Кëльне, не звонила и не присылала фото с сексапильными парнями, подписывая всякий раз: «Склеишь вот такого — маякни, я прибегу!» Эрих принял вызов. — Привет… М-м-м, ты где? Ты как? Ты… что-о-о-о?! — Я оставила тебе собачку на пару дней! Через неделю заберу! Ты же не откажешь мне в такой малости, сестрёнка? — Ты как попала в дом?! — Ключи. Ты сам мне сделал дубликат. — А позвонить?! — Эрих тревожно привстал в кресле, слушая подозрительную тишину в прихожей, куда утопала Бовин. — Какая порода была у твоей собаки? — А вдруг бы ты отказал. А она такая милашка. Мопсик. Принцесса Эльке. А если точнее — Принцесс Элина Аверс Лолита. Совершенная умница, но на дух не переносит поезда. Начинает подвывать и не прекращает, пока не… Почему «была»?! — Потому что, — мрачно констатировал Эрих, которого наконец-то услышали, — похоже, у тебя больше нет собаки. — Не шути так! — У меня питбуль. Это смешно? — Когда ты успел завести монстра?! Беги спасай мою девочку!!! — возопила Эрнста. — Ага, шнурую гипс, сестрёнка, — усмехнулся Эрих. — Я ногу сломал. Ко мне ходит компаньон, чтобы помогать по хозяйству. А тебе нужно было просто позвонить… — Эрих, пожалуйста! Ты же знаешь, что я легкомысленная, почему не повесил табличку на двери «Осторожно, злая собака»? — У меня не злая собака! Просто твоя глупость безгранична. А если бы я был в отъезде?! Вернувшись, я нашёл бы в квартире трупик мопса? — Хватит препираться, Эрих, иди посмотри, жива ли моя Эльке? — А если нет? — Эрих ругнулся в кулак. — Я буду безутешна! — Так он и поверил. В ответ телефон чуть не разорвало от целого архива с фотосессиями очаровательного мопса в разных одёжках, веночках-ободочках и локациях. — Маленькая какая, Бовин на один зуб, — проворчал Эрих и растёр грудь. Оставалось уповать на правило, что солдат ребёнка не обидит, и что маленькая собачка — всегда щенок, а у Бовин на этой иллюзии взыграл материнский инстинкт. Поднявшийся было Эрих сел в кресло и выдохнул. В гостиную, семеня маленькими лапками, зашла крохотная мопся в вязаном розовом платьице. А следом — совершенно зачарованная гостьей Бовин. Ещё бы, на её памяти плюшевые собачки не бегали, а сидели на полочках или собирали пыль на спинках дивана. — Жива! Я надеюсь, что ты не забыла забросить вместе с Принцессой пакет с королевским питанием, витаминами и чёткими инструкциями. — Я тебе переведу на карту, а еду можно заказать с курьером. Сброшу телефон доставки её ветеринара! — затараторила Эрнста. — Ой, всё, Эрих, вечно ты придумываешь проблемы! Спасибо за передержку! Чмоки! С меня подарок! — Оставь себе, — проворчал мужчина, оглядывая мопса, пялившегося огромными влажными глазищами с явным неодобрением. — Смотришь, будто не знаешь, что твоя безголовая хозяйка притащит бутылку шнапса и не уйдет, пока не выпьет до капли и не съест до крошки мой месячный запас брезаолы. Эльке! Эльке! Ты внутри такая же милашка, как снаружи? — он аккуратно поманил рукой. Мопся понюхала пальцы, коснулась их расплющенным по забавной мордахе носом и выронила язык. — Осталось дождаться реакции Шульца. Хотя такая крошка вряд ли вызовет приступ паники у бизона. Иди на ручки, плюшевая. Пока Эрих рассматривал собачку, Бовин ревновала у ног, пришлось гладить и большую девочку. Шульц перед визитом позвонил, опять проявив вежливость и такт. Ещё и спросил, надо ли чего купить. Когда Эрих попросил зайти в зоомагазин за едой для мопсов, молодой мужчина переспросил ещё раз: — Герр Мëллер, у вас же питбуль? — Устаревшая информация. Земля вертится, всё меняется. И одна пустоголовая модель женского солипсизма этому виной. Шульц болезненно усмехнулся: он знал ещё две-три таких модели, но там баки были заправлены с переливом через край. Вот у Шульца и полыхало от этой протечки. Вечернее заседание психологического симпозиума Дитер досиживал как на иголках. Первое, что сделал, выйдя из конференцхолла на воздух, — позвонил, будто почувствовав состояние друга через расстояние. И точно: — Ильзе превзошла всех Ильзе моей фобии, Дит! — Шульц впервые не поздоровался — он будто ждал сказать эту фразу вслух и, выдохнув, наконец, зашагал быстрее обычного, качая на ходу пакетом с сухим кормом и маленькими баночками с паштетом, отчего те глухо колотились друг о друга. — Она запланировала свадьбу в августе и забыла это со мной обсудить. — Вашу свадьбу? — глухо спросил Дитер — его сердце сжалось, а Шульц будто наяву увидел, как взгляд друга потяжелел. Дит, и правда, нахмурился. — А она у тебя с яйцами… — Не знаю… Просто не люблю, когда из меня делают дурака. Дит, очень хочу поговорить, давай, когда вернёшься, а пока можно я поживу у тебя пару дней? Дитер запнулся на мгновение и начал быстро сочинять легенду: — Я не против, конечно, поживи! Но там… это… не так уютно, как ты привык. Это неубранная мужская берлога. Я уезжал в спешке. Там полное мусорное ведро, лужа кофе на кухонном полу, разобранная постель… и я не уверен, что там кто-то не забыл трусы… когда-то. — Да брось ты… Я приберу твою берлогу, выброшу мусор и заведу стирку. Стоп! Там уже кто-то есть?.. Вот я болван… — Нет, Шульце, нет! — взвыл Дитер. — Всё не так! Хочешь — живи! Только не делай мне стыдно! Я на завтра вызову уборщицу. Дитер яростно тёр лицо: если Шульц вздумает с горя навести порядок в доме влюблённого гея, он найдёт много примочек, «не тех» игрушек и тематических вещиц, а ещё… «стену обожания» герра Краузе за всё девять лет дружбы. Ведь за всё это время… ну, так уж вышло… Шульц дальше кухни в доме Дитера не был. — Я позвоню консьержке, и она выдаст тебе дубликат ключей. И ещё раз… не усердствуй там с уборкой. Я уже сгораю со стыда, а потом, наверное, сдохну… Шульц рассмеялся, пожелал хорошего вечера и потопал выполнять святую миссию выгуливания, заинтригованный новой мопсьей диетой Бовин. Эрих услышал, как открылась входная дверь, и раздался профессиональный свист, которым обычно кинологи подзывают собак. Человек, псов сторонящийся, так свистеть не будет. Эрих потянулся за ежедневником и сделал запись. — Бовин, девочка, выходи, надо погулять! Добрый вечер, герр Мëллер, куда поставить еду для мопса? — раздался громкий голос Шульца. — Пока оставьте на комоде. Спасибо огромное, выручили. Бовин вразвалку пошла в прихожую, а Эльке даже не проснулась в гнезде уютного пледа, зарывшись в него с головой. Собаки, как дети, чувствуют добродушных людей и сторонятся тех, кто проявляет жëсткость характера. Хотя при дрессировке нельзя давать слабину, нужен некий баланс кнута и пряника. И любовь. Много любви и терпения! Минут через сорок Эрих вышел в прихожую. Шульц, блуждая мыслями где-то далеко, влажной тряпкой протирал Бо лапы. Между ними всё было предельно просто и понятно. Но отстранённое состояние Шульца понятным назвать было нельзя. — Выпьете со мной вина? У меня чудесный ужин, а компании нет. Молодой мужчина вскинул удивлённые глаза. — Это будет удобно? Я не особо голоден. — Прошу к столу, пусть будет просто бокал вина и фрукты. Может, и аппетит появится. — Улыбка у Мёллера была озорная, мальчишечья, почти беззаботная, и не ломалась в тандеме с пытливым взглядом — это было лицо настоящего Лиса. — Я много болтаю, Шульц, но слушаю ещё лучше. С вами что-то произошло на званом обеде, не будете же возражать? И, поскольку друзья моего друга мне не чужие люди, выговоритесь, если хотите. Вы можете мне доверять, как доверяете Дитеру — я до сих пор его консультирую в профессиональном плане. Если предпочтёте помолчать, то так тому и быть. А вино превосходное, крафтовое из Италии, от друзей. Краузе посмотрел в глаза Эриха, взрослые и серьёзные. И даже не понял, как оказался за столом с бокалом в руке и стал рассказывать. Про всех Ильзе, начиная с адской воспетки, муштровавшей малышню ей прислуживать и подчиняться, державшую в страхе разоблачения перед родителями, которые непременно накажут за непослушание в детском саду. Уровень манипулирования был непреодолимым для ребенка, ведь каждое утро, отправляя любимое чадо в садик, каждая мама говорит одно и то же: «Будь хорошим. Слушайся тётю». Хотя… С теми другими, что постоянно находила мама, всё повторялось по одному и тому же сценарию: хороший мальчик Шульц терпел и слушался маму — нельзя маму расстраивать — он мужчина и защитник! Шульц каждую следующую Ильзе встречал с интересом и большим авансом надежды. И всякий раз потенциальная невеста преподносила неприятные сюрпризы, и в эгоизме и чёрствости шла дальше своей предшественницы. Но делала всё, чтобы Краузе почувствовал виноватым себя, непонимающим и не способным оценить снизошедшее на него счастье. — А как у вас с женщинами в постели, Шульц? — Эрих спрашивал, как внимательный врач, а не любопытный журналист, его неторопливые прямые вопросы не вызывали никакого дискомфорта — как пальпация врача. — Конфузов не было, — улыбнулся здоровяк и отпил вина. — Я не виртуоз в прелюдиях, но и не скучный любовник-скорострел. — А с этой последней Ильзе вы достигаете… апогея? — С ней мы до постели не дошли. Некогда — то премьера в опере, то званый ужин, то… работа. Но моя невеста выкроила время назначить день свадьбы. — Вино Эриха Мёллера отпирало дверцу за дверцей — засовы от тайников падали, а каждый глоток приятно согревал и самую малость кружил мысли быстрее. — Доктор, думаете, Ильзе было всё равно, будет ли гармония в сексе, а всё это ради статуса «замужем»? — А вы сами, как думаете, Шульц? — Похоже, что так и оказалось. — Хоть это и странно. Обычно, практичные женщины так себя не ведут. Комфорт с партнёром в постели — это важный момент для семейной пары. Если же секс сводится к выполнению супружеского долга, то такие отношения вряд ли спасёт штамп в паспорте. — Вот и мне непонятно, герр Мëллер. — Ладно, Шульц, с вашими всеми Ильзе картина вырисовывается довольно некрасивая, но для меня определённо понятная. Предлагаю небольшую паузу. Ведь у нас есть и радостный момент — вы поладили с собакой. И это неоспоримый факт! Берите фрукты, не стесняйтесь. — Удивительный вы, Эрих, с вами никакого стеснения, — Шульц редко пил вино, чаще пиво, и то в компании Дитера. Вот Дитера сейчас очень сильно не хватало. Шуток, рычания, перемен настроения просто от того, что на байке появилось грязное пятнышко. Эрих видел, как туманился взгляд его гостя. Эрих не считал, что поступает непрофессионально, применяя для расслабления алкоголь. Во-первых, Шульц не совсем пациент. А во-вторых, он сам согласился на этот вечер. И вот сейчас перед доктором сидел уже немного другой человек. — Я не боялся собак, герр Мëллер. Собака не рождается агрессивной, пока её не начинают бить палкой или топить её щенков. Пока не развивают в ней жестокое поведение по отношению ко всем людям или к себе подобным. Школьником я подкармливал собак на складе, они всегда меня встречали. Пока другие мальчишки не придумали себе забаву и не начали бросать в них камни. Тогда псы ощерились и на меня. Даже вечно беременная сука, которая всегда хотела есть. Добро руки забывается быстро, когда видишь в ней камень чаще, чем хлеб. Тогда меня словно перемкнуло — внутри защёлкнулось. Эрих опять что-то записал в ежедневнике. — С женщинами также, Шульц. Неправильное сравнение, согласен. Но им тоже важна доброта сильной руки, и верность, и… — Я никогда не был жесток и несправедлив ни с одной Ильзе. — Знаю. Вы бы меня сильно удивили. — Эрих обожал вино, и метаморфозы, что оно в нём производило, прекрасно отслеживал: как менялся голос, интонации и манеры, становясь вкрадчивее самого мягкого велюра. — Поэтому, Шульц, вас так не хочется терять. Вы поставили телефон в беззвучный режим, но я уверен, что там десять пропущенных от Ильзе. Хотите посмотреть? — Не хочу, — пробурчал Шульц. — Я взял тайм-аут с женщинами. — А я устал сидеть на стуле, переберëмся на мягкое! — Эрих поморщился. Шульц помог с посудой, загрузив посудомоечную машину, убрал остатки еды в холодильник. Эрих смотрел из-под полуопущенных ресниц. Он не отказался бы от такой заботы на постоянку. Шальная мысль мелькнула в голове, а что если… Но потом придётся смотреть в глаза Диту. — Эрих, вас перенести? Нога затекла? — этот невозможно добрый здоровяк снова брал на руки, словно Мëллер вслух озвучил свои желания. Эрих опять позволил себе побыть слабым беспомощным лисом — взять то, что позволено и хотя бы чуточку сверху. В кресле Эрих ещё раз уточнил пару моментов из детства Шульца, делая пометки, и, наконец, решил задать самый непростой вопрос: — Ваша мать часто навязывала своё мнение? — О-о, она у меня тот ещё любитель давать советы! — Эрих внимательно смотрел за выражением лица Шульца, но оно не передёрнулось, не отразило негативные эмоции при упоминании о матери. Краузе даже разулыбался, полностью разрушая любое предположение, что он подавлен авторитетом и мнением взрослой женщины. — Это мама выбирала для вас профессию, Шульц? — Она хотела, чтобы я стал стоматологом. Мне же понравилась идея стать врачом, но только я выбрал анестезиологию и реанимацию. Мама негодовала. Так и говорила, что уж если ты решил зубрить латынь, так пусть она действительно будет о зубах! В общем, пока я учился, она всё настаивала на переводе на другой факультет. И в какой-то момент её упрёки меня допекли. Я сказал ей всего одну фразу, смысл которой она, как самый родной и близкий человек своему ребёнку, должна была знать лучше всех: я не смогу быть зубным врачом, потому что не смогу сделать больно. Я не могу причинять боль. Никогда. Я даю наркоз больным, и вывожу из него. Это очень важная и ответственная работа. — У вас на руках умирали люди? — Эрих подался назад, врастая спиной в спинку кресла. Шульц немного ссутулил мощные плечи, но перед вопросом не обвалился. — Двое. Одна девушка без сознания на экстренной операции. Врачи не знали о её аллергии на лекарство в составе наркоза. И пожилой герр, который пошёл на риск, потому что не хотел оставлять супругу. Ему говорили о низком проценте благоприятного исхода, но… — Шульц запнулся. — Он был упрямым и мужественным человеком и пошёл до конца? — Эрих выдохнул — молодой врач мог говорить о смерти пациентов и не душить себя приступами вины. — Мы в обоих случаях сделали всё возможное и даже сверх этого. Он опустил руку на ворох тёплого пледа. Плед зашевелился под большой ладонью, и наружу из его складок высунулась милая круглая мордочка с большими грустными глазами. Эльке в своём розовом платьице произвела на Шульца фееричное впечатление. Здоровяк открыл рот, прижал руку к сердцу и, вспыхнув, лишился дара речи. Собачка подошла к Шульцу и положила ювелирно крошечную лапку на широкое запястье, будто успокаивая, и замерла. — А у меня предложение, Шульц! Заберите этого очаровательного мопса до прибытия его беспутной хозяйки? Мне кажется, что Принцесса Эльке — вам как лекарство от грусти будет в самый раз. — А она… захочет, герр Мëллер? — спросил осторожно Краузе и поправил платьице на плечах мопси. — Как она наложила на вас лапку, Шульц, красноречивее любого признания — это посвящение! — хохотнул Эрих. — Поэтому с Богом, мой друг! Позаботьтесь о собачке и обретите внутренний покой. А я тоже хочу поспать — старый Лис притомился.