На передержке

Дитер не любил казённые временные пристанища, даже если это были хорошие отели. Ему постоянно казалось, что за ним наблюдают, да и в принципе места, меняющие множество людей за месяц, излучали энергетику оживлённой улицы. В номере Диту чудилась музыка, голоса, сигаретный дым с вишнёвым запахом, которые он терпеть не мог. Здоровяк крутился на свежем постельном белье, которое почему-то не пахло свежестью, а только выглядело так. Сон не приходил, а он был очень нужен. Разговор с Шульцем не то чтобы расстроил — раздосадовал. Ильзе поступила эгоистично и отвратительно, что даже добряк не выдержал и ушёл. А его, Дитера, не оказалось рядом, чтобы элементарно поддержать. Максимум, что смог — открыть двери своей берлоги. Сердце-то давно нараспашку… Сколько раз Дитер был в сантиметре от поцелуя, а Шульц бы и не вспомнил, что защекотало его губы. Дит не мог объяснить, что его останавливало всякий раз. Сейчас, устав сражаться с бессонницей и своим бессилием, вдруг разгадал: он хотел, чтобы Шульц всё понял о чувствах друга, не испугался этого, и сам принял решение. Нельзя недооценивать вес первого поцелуя! Все его помнят. И вкус разный, когда в порыве желания целуешь ты или когда с обожанием целуют тебя. Дитер много раз это делал первым, и не мог вспомнить, когда кто-то так потянулся к его губам. Стоило начать ворошить память, на ум всегда приходили родители. Их разочарованные лица после объявления Дитера, что он никогда не приведёт в дом невесту. Сексуальная ориентация сына аннулировала все родительские чувства и самого Дитера. Отец велел убираться из дома и не позорить его фамилию, мать испуганно взялась за горло. «Как долго ты уже занимаешься непотребством, Дитер?! — вскричала она высоким рваным фальцетом. Голос сделался, как у чайки, у которой из клюва вырвалась треска. — Не принёс ли ты в дом ужасную заразу?» «Если ты про СПИД, мам, я чист. Больше ничего не скажешь?» Дитер помнил, как перекосился её рот и бледность залила лицо. Она никогда не была так испугана, более того, отвращена. Отец обнял жену за плечи. «Где мы так упустили его, Фриц?!» — она повторяла эту фразу, пока Дитер быстро собирал вещи, мать ни разу не обратилась больше к своему ребёнку — ни упрека, ни проклятия, будто он исчез, стал невидимкой. Не обнаружился ни один корешок, который бы цеплялся и пытался удержать… Дитер не разговаривал с родителями уже одиннадцать лет. Он знал, что они живы, и иногда проезжал на байке мимо их дома. Даже видел, как мать и отец выгуливали собаку… Они всегда были против пса — грязь, шум, запах! Что же так провернулось в их головах, если после ухода сына-гея, захотелось перенести всю заботу на пса? Наверное, назвали Дитер и водили на случки с суками. Здоровяк растëр лицо руками. Чёртова бессонница крутила чёртово колесо памяти. Он попал в сильное ДТП, был в сознании, но потерял много крови. Врачи спрашивали про родственников. Дитер нехотя дал телефон отца. Разговор был коротким, врач положил сотовый на край стола. — Извините, герр Гюнтер. Тот человек сказал… что у него нет сына. Дитер снова поменял положение большого тела. Никто не виноват. Родители сделали свой выбор, а Дит выкарабкался. Шульц тогда дежурил рядом и днём, и ночью. Очевидно, ему кто-то из врачей проболтался о равнодушии четы Гюнтеров. Отец позвонил неожиданно и попросил не подсылать никого, чтобы призывать к их совести. — Мы дали тебе жизнь и помогали во всём. А ты вместо того, чтобы радовать нас, всё разрушил, Дитер. Мама слегла с сердцем. Она всё, что у меня осталось. Твой друг был вежлив, вот только слова его были ужасны. — Если это важно для тебя, я никого не посылал. Мне хватило твоего ответа, что ты бездетный. Прими мои сочувствия. — Живи своей жизнью, Дитер. И не беспокой нас больше, — голос отца дрогнул. — Почему вам так стыдно?! Вы не сделали ничего плохого! — у Дитера вздулись вены на лбу, лицо покраснело, а сердце сорвалось в бешеный галоп. — Вам не стоило хоронить меня! Не стоило проклинать! Можно было просто попытаться понять! Ведь можно было?.. — Не хочу об этом думать, Дитер, — голос отца скрипел, как ржавые дверные петли. — Ты… с тобой сейчас всё хорошо? Или ты останешься инвалидом? Дитера выморозило. — А если так, то что?! Вы возьмёте на себя заботу о калеке? Или откупитесь сбережениями? Отец молчал, хотя мог давно положить трубку, приправив прощание горьким обвинением. — Я никогда больше вам не позвоню, отец. Можешь успокоить маму и успокоиться сам. У меня есть хорошая работа и друзья. Один из них хороший настолько, что попытался заставить вас вспомнить о сыне… — Вот и хорошо… Ты мог закончить много хуже, — отец странным образом тянул время. — Не представляешь, сколько раз мы с твоей мамой хотели, чтобы это был сон. — Хуже? Это забота? Да брось, вы с матерью даже не попробовали проснуться! И быстро справились с потерей. Даже собаку завели. — Прощай, Дитер, надеюсь, что ты сдержишь обещание и больше не напомнишь о себе. — Будьте здоровы и спокойны! И ещё: я не умер — вдруг вам однажды понадобится сын. Дитер снова крутанулся в тесном коконе одеяла. Аж до тошноты захотелось сесть на байк и разогнаться по трассе, чтобы с ветром вылетели все дурные мысли. Всего лишь глупая память! Дитер однажды пообещал себе, что не станет сожалеть. Ведь он не прошёл того, через что прошли его родители — у него никогда не будет сына, который разрушит его тихий устоявшийся мир, а он сам не испугается этого так сильно, чтобы было легче считать живого мёртвым. Телефон загудел. Время, конечно, ещё не за полночь, но ни один вежливый немец, который чтит распорядок и покой своих соотечественников, так поздно не позвонит, кроме… Дитер выдохнул, глядя на высветившееся имя. — …Фрау Краузе, потерявшей сына, — закончил он мятежную мысль. — Доброй уже ночи, если вы не заметили. И да, вы меня разбудили, — женщина сухо извинилась, хотя в голосе было столько трагедии, словно снова воздвигли Берлинскую стену. — Дитер, я знаю, что он с вами. Вы всегда рядом, когда моему сыну плохо. Так вышло, что я доверилась Ильзхен, и она меня подвела. Шульц ушёл из дома. И у меня плохое предчувствие, что он нескоро вернётся. Передайте ему, пожалуйста, что дома ждут и любят. А ошибки совершают даже матери, — голос фрау Краузе дрогнул. — Вы можете мне не поверить, но меня нет в Кëльне. — Какая детская ложь, — укоризненно прошептала женщина, — пожалейте нервы матери, скажите правду. Мой Шульце не может быть настолько жесток! — Он очень добрый и справедливый. Уж не знаю, ваше ли это воспитание или промысел Божий, но он именно такой. Я в командировке, фрау Краузе, и доказывать это не обязан. Шульц попросил об одолжении пожить пару дней в моей квартире. — Дитер, я относилась к вам с осторожностью и не одобряла эту дружбу. Я предостерегала сына… — Фрау Краузе, если вы звоните мне ночью, чтобы оскорбить, то я отключаюсь. Шульц не будет спать под мостом. И я не смогу угрожать его заднице за сотни километров. Вам достаточно, чтобы успокоиться? Ваш сын скоро вам позвонит и, конечно же, простит. — Спасибо, Дитер, прошу прощения, что проявила бестактность с поздним звонком. — Конечно. Всего хорошего, фрау Краузе, и вот ещё… Пожалуйста, сделайте выводы из того, что произошло. Сейчас я говорю не как друг вашего сына, а как его психолог. Псинка с удовольствием побегала по травке, изящно поделав пёсьи делишки, не переставая нюхать ночные фиалки на газоне. Шульц смотрел как зачарованный. Где-то в голове перемкнуло от нежности, и мопся действительно стала особенной. Пробегающая мимо круглолицая молодка чуть в столб не влетела. — Шульц Краузе с собакой?! Das ist fantastisch! Ты меня не помнишь? Я — Нина. Нина Вайс. Мы учились вместе в медицинском. — Нина! — Шульц разулыбался. — Собачка, увы, не моя. Так, на передержке. — То-то ты на неё смотришь, как на прекраснейшую принцессу. — Она и есть принцесса. Принцесса Эльке. — Приятно было тебя увидеть, здоровяк! И вдвойне, что ты больше не боишься собак! Шульц вспыхнул: пышногрудую «простушку» Нину мама отвергла в самом начале полудетской увлечённости восемнадцатилетних студентов, сказав, что девушка подобной фактуры и характера хорошо будет смотреться с двенадцатью кружками в руках на фестивале пива. Нина не обиделась — она привыкла, что её судят по внешности. Ещё утешала Шульца, мол, ничего, это всего лишь слова. А потом тихо вышла замуж на третьем курсе и стала отличным педиатром. Надо было сказать маме, что Нина училась на стоматолога… Шульц скрестил руки на груди. На локте хрустнул пакет с едой для мопсика. Глядя на Эльке, почему-то верилось, что ест она меньше Дюймовочки и какает цветочками. Но вот Принцесса тявкнула в ночь и припустила к Шульцу — нагулялась. Он её поймал одной большой ладонью и быстро пошёл к автобусной остановке. Насыщенный день наполнил тело усталостью, его надо было переварить и переспать. Радовало, что завтра суббота без дополнительных дежурств, и Шульц мог поспать. Хотя теперь распорядок будет диктовать маленькая курносая собачка в розовом на его руке. По пути до дома Дитера Шульц заскочил в круглосуточный супермаркет. Эльке сидела в куртке здоровяка, комично высунув внимательную мордульку, и смотрела на холостяцкую закупку. Мопся сердито гавкала всякий раз, когда рука Шульца тянулась к чипсам или банке пива. Женщина, как и здоровяк, припозднившаяся с походом в магазин, откровенно восхитилась: — Какая умненькая, моему мужу бы такую в карман! Вечно идёт на поводу у детей и набирает всякой ерунды! Шульц дал Эльке понюхать колбасу, собачка прикрыла курносый нос лапкой и заскулила. — Ну и что взять на завтрак? — Эльке повернула морду в сторону молочного отдела. В результате Шульц набрал исключительно полезных продуктов: куриное филе, говяжий фарш, рис, молоко, овсянку, яйца, блинчики с творогом, яблочный джем, сыр, йогурт и бекон милостью принцессы. Шульц умел готовить, ведь мама иногда позволяла себе поездки, а наготовить на полмесяца она не могла. Когда Шульц брал у консьержки ключи, Эльке благоразумно спряталась в дебрях куртки. Фрау прокурорским взглядом досмотрела друга Дитера, который в свою очередь не был образцовым жильцом. Но Шульц всегда выглядел безобидно, а в пакете не проглядывало ни одной подозрительной бутылки, только молочная. — Будьте аккуратны с электротехникой, берегите воду и свет, и не шумите после десяти вечера. Герр Гюнтер грешил с музыкальными каналами, но ему решительно поставили на вид. Он неплохой человек, но будь он женат… Простите, это всё же не моё дело. — Консьержка, наконец, выпустила из руки ключи. А Шульц разулыбался, представив картину: что если Дитер свернёт на «правильный» путь? Они смогут дружить семьями и… Почему-то стало странно-странно, и женатый Дитер был чем-то из разряда совсем нереального, как и хорошая Ильзе. Шульц оглянулся: не было ли слежки со стороны любопытных соседей, потом замкнул дверь и бережно выпустил собачку на пол. Эльке засеменила по коридору, забавно заложив набок скрученный в двойной виток толстый хвост. Принцесса обходила воображаемые кучки невесть чего, как будто трепетная фройляйн на драгоценных лабутенах. Удивительно, но смелая маленькая собачка в незнакомом месте проявляла чисто кошачьи повадки. Она не дрожала, потому что сюда её принёс заслуживающий доверие, сильный Человек. А Эльке редко ошибалась в людях. Хозяйка часто приводила мужчин, вот только они не пахли как Шульц и вели себя, как равнодушные кобели на случке. Далеко не те, что игриво и заинтересованно подбегают в парке, лезут носом под хвост и притираются боком. Случные кобели словно делают одолжение, выпячивая грудь с медалями и звеня золотыми яйцами. Такту в них ноль, а осечек — пять из шести. Либо скорострелы, либо «милая, я не могу, когда твоя собака смотрит». Берлога Дитера встретила тишиной и тяжёлыми запахами. Первым делом Шульц проветрил гостиную и кухню, вынес мусорное ведро, вымыл залитые в мойке тарелки. Кухня была не уделанная, готовил Дит мало. Но и плиту, и столешницу неплохо было бы почистить. Когда воздух стал свежее, а дышать — легче, Шульц и Эльке прибрались в зале. Пришлось пропылесосить, потому что псинка расчихалась, а потом и вовсе занялась жёсткой инспекцией углов, рыча на заныканные комки носков, и выкатывая их лапой. Шульц хохотал, как Эльке прикрывала курносый нос, облизывалась и отменяла чих за чихом. Мопся нашла пульт от сплит-системы, потом скидочную карту, последнюю она буквально выцарапала из-под низкого дивана, едва не потеряв свой милый ободок с бантиком. Пока Шульц пылесосил гостиную, Эльке осторожно прошла в соседнюю комнату. Свет включился сам от датчика движения. Здоровяк пел, перекрикивая гул электроприбора, и не обратил внимания, что мопся пошла в разведку. Эта комната была спальней. Здесь запах Дитера был особенно острым. Нет, он не был конченым грязнулей, просто как все доминанты наполнял собой атмосферу дома. Эльке повернула мордочку и замерла. На стене, сделанной на манер киноафиш, единственной звездой был Шульц Круазе. Более сотни фотографий, цветных и чёрно-белых, одиночные и коллажи, наслаивались друг на друга и вещали лишь об одном. Дитер любил своего друга. Безмолвно. Безусловно. Абсолютно. Любил в себя. В себе, не смущая ни единым признанием. Собачка вздохнула: конечно, она не понимала, какие странные существа люди. У них столько сил и слов, а они запирают чувства в дальней комнате. На одной из нескольких фото Шульц был с волосами. Эльке наклонила голову набок. Без брутальной лысины здоровяк выглядел моложе. На всех снимках Шульц улыбался. Значит, ему хорошо было с хозяином берлоги: весело и спокойно. Как Эльке с Шульцем. Мопся переступила с лапки на лапку. Тут её позвал Шульц: — Эльке, выходи, пожалуйста, из спальни Дита, а то посыпятся скелеты из шкафов. Вдруг покажутся тебе вкусными, а они потом недосчитаются косточки. Мопся гавкнула и посеменила на голос. Шульц воодушевлённо двигался по комнате с пылесосом напевая. Эльке закрутилась под ногами. Потешно зарычала, словно забулькала вода. — Что? Не надо петь? — Шульц прищурился. — Мне на ухо вроде медведь не наступал! — непонятно, но мужику стало немного грустно. Без ведома Дитера он и не собирался заходить в спальню. — Я одним глазком… приберусь? — сказал Шульц сам себе. — Р-р-р-р-р… — маленькая зловредина припала на передние лапы и оскалила сахарные клыки. — Ну, тихо, Принцесса Эльке. Нельзя так нельзя. Или ты с Дитом договорилась? Мопся замотала забавной мордулей. — Теперь мы заслужили ужин. Идём хозяйничать на кухню! Паштет из мяса птицы для сбалансированного питания мопсов, вываленный из банки на блюдце, получил оценку минус два по десятибалльной системе. Эльке и Шульц переглянулись и принялись готовить нормальную человеческую еду. Здоровяк потушил цветную капусту и кабачки с чесноком и солью. Налил в плошку немного йогурта без сахара. Эльке съела свежий куриный фарш с сырым перепелиным яйцом и овощи, вылакала весь йогурт и попросилась на окно, посмотреть на ночные пейзажи. Шульц подкрепился куриными котлетами, оладьями из кабачков и омлетом. По привычке наготовив на двоих, здоровяк усмехнулся и подошёл к мопсе. На подоконнике стояла пепельница, лежала пачка сигарет и зажигалка. Шульц курил редко, он не испытывал особой никотиновой тяги, так — поддерживал компанию. Мама дымить в доме категорически запрещала. Но здесь была холостяцкая берлога. Шульц медленно достал сигарету и вложил в рот. Эльке завороженно смотрела, как мужчина закурил, сделал первый тяжок, и блаженно улыбнулся. Дитер бы сейчас смачно пошутил: «Вот ты и стал взрослым, человеческий детёныш! А слабо по пивку?» Шульц погладил зевающую собачку: у обоих был насыщенный день. Для приличия просмотрел сотовый. Пять пропущенных от Ильзе, два сообщения от мамы как призыв к совести, и входящий от Дитера?! — Привет, Щульце! — Привет, ты почему не спишь? — Мне пришлось сказать твоей мамас, что ты у меня, а не бомжуешь под мостом Рейна. Вот и стало интересно, фрау Краузе уже примчалась? — Нет, Дитер. Я попросил дать мне время и не трогать. — Хорошо. Что делаешь? — Поужинал. Стою и курю твои сигареты. — Нет тебе прощения! — прокурорским голосом прогудел Дит и заржал. — Помнишь, где чистое постельное? — Я сегодня посплю на диване под пледом. Устал. — Тогда ложись. День тебя выжал. Эрих был паинькой и держал лапы при себе? — У тебя хороший друг, Дит. Со сломанной ногой вряд ли будет желание прыгать на левого мужика. — Ты плохо знаешь этого лиса! — пробурчал Гюнтер, но внутри успокоился. Шульц был дома и голос его хоть звучал устало, но не виновато. Он пожелал другу доброй ночи, взял Эльке под мышку и пошёл укладываться. Кожаный мягкий диван приятно пах и немного скрипел, плед окутал теплом. Терпкий запах сигарет неожиданно и уютно устроился рядом на подушке. Мопся устроилась у груди Шульца под пледом, высунув курносую мордульку и уже скоро потешно похрапывала. Мужчина неожиданно ощутил себя дома. Без условий и ограничений.