Смородина со вкусом лжи

      На последующих парах Арсений с Антоном не пересекался от слова «совсем». И была ли этому причина в их утреннем недопонимании — читать, как «завуалированной ссоре» — или же Шастун Антон Андреевич просто разгильдяй, которому действительно в этом институте, кроме доступных омег, ничего и не нужно. Но Арсений отчего-то волнуется.       И зол.       Он зол и волнуется.       А ещё практикуется в выдумывании эпитетов для этой абсолютно невоспитанной и гулящей персоны. Останавливается по итогу на раздолбае. Ёмко так, элегантно передающе всю суть вещей.       Раздолбай.       И, учитывая, сколько раз это слово звучит в голове у Арсения во время ознакомительных и информативных занятий, Антон там должен уже минимум дюжину раз захлебнуться от икоты и максимум — четыреста чуть не стереть себе нос тыльной стороной ладони от зуда, потому что Арсений вспоминает его уж слишком часто — сам это понимает. И ему самому, между прочим, это не слишком то и нравится.       Но по-другому просто не получается…       Ни в этот день. Ни в последующие. Они тянутся издевательскими влажными каплями конденсата по стеклу. Сначала медленно так, будто в слоумо, только набирая силу и увесистость, собирая на пути всё больше и больше воды, разрастаясь и разгоняясь, чтобы впоследствии сорваться беспощадным бегом, течь так быстро и извилисто, что не всегда успеешь поставить ребро ладони и поймать.       Арсений думает об этом всём. Удивляется, как невыносимо долго идут — интересные, между прочим, — занятия и как неуловимо просачиваются влажным сквозь пальцы часы пребывания проживания вместе с Антоном: когда удаётся пересечься в комнате, когда оба не спят, когда есть хотя бы зрительный контакт и вскользь кинутое: «привет».       И не помогают даже мнимые медитативные практики, мол, представьте, что вы бороздите просторы бескрайнего космоса на огромном куске пахучего сыра, и каждый раз, когда в вашу голову приходит новая мысль, она превращается в дырку на этом сыре, а вы продолжаете плыть, наблюдая, как сыр становится всё более пористым, пока наконец не исчезнет вовсе, погружая вас в абсолютную тишину и пустоту космоса вокруг вас. Крышка макбука захлопывается мрачно каждый раз.       Каждый долбанный раз.       Кстати о долбанных…       Арсений уже говорил, что Антон раздолбай?       Ну бред полнейший же.       Не помогает!       Ведь откуда берётся сыр? Из молока.       А молоко кто даёт? Корова.       А корова откуда? Из хлева.       А хлев? Из деревни.       А деревня чем пахнет? Мокрым асфальтом и свежескошенным сеном.       А кто ещё так пахнет?       — Эй, Арс, ты чего?       — Шастун! Ой, а? Что? — Арсений вздрагивает на месте, как в задницу ужаленный и переводит недовольный взгляд на своего нового знакомого, а по совместительству соседа Эда.       Вынужденного знакомого из-за того, что этого самого Антона на горизонте не обнаружено почти все полторы недели. И, очевидно, сегодня его тоже можно не ждать. А уже как бы последняя лекция закончилась.       Вот раздолбай!       Его ведь отчислят!       Антон вообще думает хоть что-то по предметам делать и их посещать? Или, по его мнению, краткого: «Принцесса, дай списать», — тёмными вечерами будет достаточно для того, чтобы его не выкинули отсюда пинком под зад? Вот Арсений в этом совершенно не уверен. И почему он вообще переживает в этой ситуации, а? Он что Антону нянькой резко стал? Что вообще происходит в его голове?       Если бы не Серёжа, Арсений бы, наверное, вообще крышей поехал. Ему головой о стол, за которым он сейчас сидит, хочется биться от жалости к самому себе, потому что он должен быть холодным и грязным альфой, а не усложнять себе жизнь рефлексией о каком-то козле.       Баста!       — Чего? Шастун? — Серёжа брови тёмные, кустистые такие, в удивлении вскидывает. — Даже знать не хочу, — и рукой машет. — Я говорю, ты же в курсе, что у нас туса намечается? Задолбал дома сидеть, пошли, оторвёмся.       Арсений вздыхает горестно совершенно, смотрит на знакомого собакой побитой и в руках на столе сложенных лицо с демонстративным, наигранным таким стоном прячет. Потому что не хочет он никуда. Потому что «тусы» эти, вечеринки, гуляния — всё это точно не для него. Он алкоголь в жизни своей не пил никогда. Не курил. И отношений сейчас не ищет ни с одним из представителей обоих полов.       Хотя…       Нет. Никаких «хотя». Абсолютно никаких «хотя». Ему отучиться нужно, диплом свой получить, в театральных выступлениях участвовать, к большой сцене привыкать, а не вот это вот всё! Куда он вообще попал? Почему вокруг него никто не учится? Он же не просит многого! Просто хотя бы ещё одного сознательного студента в поле зрения.       — Серёж, ну какая мне туса? У меня, — в стол пыхтя с замученным видом, придумывая на ходу проблему и её решение, — спина болит. Поясница. Потянул наверное. Мне бы отлежаться… в тепле, комфорте, тишинеее…       — Я тебе сейчас так спину потяну, что отлежаться тебе уже не поможет, — ворчит Серёжа, ближе подходя и подзатыльника ему давая лёгкого. — Тебе семьдесят что ли? Сидишь дома как старый дед. Мы идём на вечеринку, ясно тебе?       Арсений ноет абсолютно несчастно в запотевшую от собственного дыхания древесину и разгибается нехотя, смотря на Серёжу так, будто бы именно он заложил его еврейским правителям за тридцать сребреников где-то приблизительно в тридцатых годах нашей эры — в прошлой жизни. А потом губы совершенно обиженно поджимает, не зная, как распятия этого злополучного избежать.       Серёжа ему постоянно говорит, что не может устоять против умоляющих глаз омег. И Арсений бы этим с удовольствием воспользовался, только…       Он же сам омега!       — Ну что я там буду делать, изверг? — предпринимает он очередную попытку. — И вообще, зачем я тебе там, а? Серёёёж, ты садюга! Садюжище!       — Ага, садюга, — усмехается Серёжа, — а ты жопа ленивая. Что ты там делать будешь? Ну, как минимум отдохнёшь и развеешься. Сколько можно тухнуть? Я же не предлагаю тебе снимать кого-то или бухать. Отдохни просто, чувак, ну нельзя же так. Ты себя в зеркало давно видел? На зомби похож, который не спал пару… сотен лет.       Арсений брови возмущённо под чёлкой прячет — те улетают абсолютно несогласно и оскорблённо таким замечанием. Да ложь это всё! Ложь и провокация. Арсений каждый день себе масочки делает, кремами пользуется, и конечно же про патчи не забывает в дни особых нагрузок и недосыпаний. Не может он на зомби быть похож. И ошарашенность эта на лице его неприкрытым порывом проступает: крылья носа дрожат и глаза сщуриваются в акте протеста.       А Серёжа стоит перед ним с пальмой своей этой на макушке. Ну и как ругаться с ним по-настоящему прикажете, а? Ну прелесть он, а не альфа. Правда бабник страшный и гуляка. Но Антон не лучше! Понятно?       Арсений, тебе понятно?       — Нормально я выгляжу, — переходя на не слишком убедительное ворчание и вздыхая шумно, плечи в знак капитуляции опуская бессильно. — А что вообще за… мероприятие планируется? И где?       — Да просто вечеринка, — Серёжа руками разводит, улыбаясь победно. — У одной омеги с нашего курса, предки куда-то свалили. Целый дом в нашем распоряжении. Ты когда-нибудь трахался в бассейне? — глупый, конечно, вопрос. — Вот лично я планирую! Так что в шесть будь готов, зайду за тобой. Там и сосед твой по-любому будет.       А вот это уже запрещённый ход. Мухлёж чистой воды. И Арсений на Серёжу взгляд украдкой напряжённый вскидывает, — неужели тот о чём-то догадался? — но видит только, как тот довольно что-то строчить кому-то в телефоне берётся, так что тихо показавшая мордочку паранойя на периферии сознания медленно отступает, давая вдохнуть полной грудью.       Серёжа пахнет грецкими орехами. И хоть Арсений всегда их любил — от него совершенно не касается по языку обильно выработавшаяся слюна и не сжимается сладко внизу живота странного характера предвкушение. От Серёжи ровно. Пахнет и пахнет. Со всеми бы так, а не как с некоторыми. И из-за этого вновь вспоминается Антон. Будь он неладен.       Раздолбай!       Арсений кидает совершенно вскользь, не заинтересованно и с неприкрытым зевком:       — Ага, рад за него, лёгок на помине. Он вообще учиться собирается? Чем вообще можно почти две недели вместо посещения института заниматься? — они ведь соседи по комнате всё-таки, Арсений вполне может подобным интересоваться, разве нет?       — Притормози, — Серёжа смотрит на него как на восьмое чудо света, даже телефон блокирует и в карман брюк убирает. — А тебе-то какое дело до того, собирается Шастун учиться или нет? Ты-то к нему каким боком? Чего так переживаешь? — и смотрит проницательно глазами своими карими, точно дыру прожечь может.       А Арсений губы свои тонкие в линию сплошную поджимает, важную такую и бескровную от напряжённого возмущения — слишком Серёжа прозорливый!       Нептуновая гладь встречается с поверхностью Марса.       Искра. Буря. Взрыв.       — Потому что этот раздолбай мой сосед по комнате, — Арсений быстро находится с логичными выводами, даже губами мягче шевеля, расслабляя мимику, — и я к нему уже привыкнуть успел. А мало ли кого мне подселить в комнату могут, если этого исключат! Я за стабильность, — он с места встаёт и сумку на плечо закидывает, совершенно невозмутимо, нарочито неспешно, проверяя её содержимое и убеждаясь, что ничего на столе не забыл.       — Ага, за стабильность, конечно, — Серёжа глаза щурит, провожая его ко входу, но больше ничего по этому поводу не говорит, только по плечу хлопает и идёт на выход следом: — В шесть, Попов, — напоминает он грозно, — я приду.

***

      Антон всю неделю старается даже в комнате не появляться, чтобы с Арсением особо не пересекаться. Он то у Эда тусуется, то находит себе омегу, у которой можно ночь провести, только бы с соседом своим лишний раз не сталкиваться и снова не нарываться на откровенные разговоры о том, какой он всё-таки непутёвый, гулящий и вообще «фу».       А сосед Эда будто специально подставу устраивает, потому что на вечеринке появляется с грёбанным Арсением. Что эта принцесса вообще тут забыла, Антону не понять, но он очень старательно продолжает игнорировать его общество, переключая внимание на кого угодно, — вообще плевать на кого — главное, чтобы не Арсений.       И чего Антон на него так взъелся, одному Богу известно.       Бесит просто. Ненавидит он всех этих из себя правильных моралистов, думающих, что мир чёрно-белый. Ни черта он не такой! Нельзя просто брать и вешать ярлыки на людей за их образ жизни — никогда ведь не знаешь, как тебя эта самая жизнь нагнёт: Сегодня ты нос воротишь от тех, кто ноги раздвигает перед незнакомцами «не по любви», а завтра сам раком будешь стоять, чтобы с голоду не сдохнуть.       — Он то какого хера тут забыл? — спрашивает Антон у Эда, наблюдая за тем, как Арсений трётся где-то в углу большого зала с кучей народу и орущей на всю музыкой. Будто Эд вообще может знать ответ на этот вопрос.       Будто Эд вообще хоть что-то может знать.       — Да его сто проц Матвиеныч затащил, хули, — единственное, что Эд может — это быть Эдом. И с этим он отлично справляется. — Чё тебя это вообще заботит, Шаст? На, бухни, похуй чё там эти ёбики-уёбики, — стакан с пойлом каким-то желтоватым в руки ему всучивая. — Расслабляйся, сын мой, благословляю.       — Расслабишься тут, — Антон глаза закатывает, стакан принимая и сразу половину осушая одним глотком. — У Попова энергетика какая-то нездоровая, меня от него мутит как от бурь магнитных, — руками разводит. — Меня заботит только то, что я от него нигде спрятаться не могу. Сука, я уже в комнате не появляюсь, а он меня и тут нашёл. Нет, ну это же надо! Ты бы его слышал тогда, все его эти ебать высокоморальные рассуждения о случайном сексе. Будто я ему, блять, сказал, что шлюх на трассе снимаю дешёвых, — возмущается он недовольно, взгляда от виновника своей тирады не отводя.       А Эд задумывается так по-философски на несколько коротких мгновений, чтобы выдать с абсолютно одухотворённым видом алкаша без завязки:       — Бля, а ты прикинь шлюху на трассе снять дешёвую — это ж такое приключение! Как говорил мой дед: «Курочка в гнезде, яичко в пизде». Помнишь? Давай как-то провернём, а? Чё б нет? — он стакан в руках вращает с насмешкой, — Вот это они затейники, конечно. Я себе вчера на толчке пообещал больше энергосы с водкой не пить. А тут на те. Ну и похер. Пошли повторим.       — Твоего деда вообще невозможно забыть, — усмехается Антон. — А вот по поводу шлюх с трассы, давай как-нибудь сам, я не хочу подцепить маленький букет больших венерических, — фыркает он отвращёно, чувствуя себя высокоморальным Арсением.       Кстати о нём.       Тот стоит всё ещё в углу, один совершенно, потому что Серёжа, похоже, уже нашёл с кем этот вечер провести, чтобы тот перестал быть таким томным. И нет бы Антону его примеру последовать, но он же полный придурок. Именно поэтому смотрит на Эда и кивает ему в сторону парня:       — Пошли поздороваемся что ли, — и идёт к Арсению, не дожидаясь ответа. — Привет, принцесса, — оглядывается, забирая из рук проходящей мимо омеги, имени которой не знает, два стакана виски с колой, один из которых парню подтягивает. — Чего покис? Выпьешь с нами?       Арсений только взгляд вопросительно вскинуть успевает, как Эд, — а ещё друг называется — присвистывает себе под нос нечто, человечеству пока расшифровать не удавшееся, и ровняется с какой-то омегой в коротких шортах плечами, уводя её к бару и теряя всякий интерес к наполеоновским планам Антона.       Пидорас-предатель.       — Я не принцесса, — тем временем как-то уж слишком мягко тянет этот вечно всем недовольный, чудаковатый Арсений, улыбаясь открыто и ямочками своими светя незаконно от слова «тушите свет», хотя ещё секунду назад стоял чернее тучи, Антон поклясться готов. — И я вообще-то не пью! — заявляя важно, хоть глазки мутные на протянутый напиток пялятся, а рука так и норовит вскинуться в молчаливом принятии разгульной жизни. И теперь то, вблизи, отлично видно, что это не он подпирает стенку, а стенка героически придерживает его. Видать Серёжа отлично постарался перед тем, как отчалить покорять омежьи сердца.       — Ёбана-отхлёбана, да ты пьяный, — Антон ржёт бессовестно абсолютно, пялясь в глаза напротив. Ну точно, Арсений, этот чёртов мистер моральный облик, напился. Невероятно! Вечеринка началась полчаса назад, а он уже в зюзю. — Пиздец… — констатирует он, вздыхая тяжело, оба стакана на полку недалеко от них ставит и под руку парня берёт, за собой в сторону дивана ведя, на котором, вокруг небольшого журнального столика, сидит компания ребят, играя в карты и обсуждая… кажется, у кого денег в кошельке больше. Тут, вроде, и виновница этой тусовки есть — Антон, если честно, понятия не имеет, чья это туса. — Садись, — он Арсения только на диван толкает, помогая сеть, — я тебе сейчас воды принесу.

***

      Карточную бойню прерывает тихий хихик и совершенно веселое «ой», когда диван прогибается от веса далеко не низкого и не маленького представителя псевдо-альфа-группы. Но кроме как взглядов искоса и недовольных цыков, иной реакции Арсений не удостаивается.       Дураки потому что.       У него один только ремень от бренда Diesel осенне-зимней коллекции две тысячи двадцать третьего года — Find the D — стоит дороже и этого дивана, и ковра, и журнального столика, бракованного из-за нарушения технологии производства ещё на стадии изготовления продукта, вместе взятых.       Выпендрёжники.       А вместе с уходом Антона исчезает куда-то и вознесённое настроение: зато промилле в крови деваться никуда не собираются. И Арсений сидит. Молчаливо, напряжённо, сосредоточенно. Сидит и слушает весь этот бред, с ленцой наблюдая за шлепками карт о стеклянную поверхность.       — Ой, сладуськи, я на самом деле так рада, что сегодня получилось собраться! Папуля с мамулей сейчас в Дубаях, решают там какие-то сложные вопросики с богатыми дяденьками из дорогих небоскребов.       Смешок за смешком, вместе с теми, что подыгрывающе кидают слушатели, вызывают в Арсении только невольные мимические спазмы, и он устало прикрывает глаза, чтобы унять закипающую на периферии тошноту. Вокруг виновницы торжества собралось с дюжину разномастных альф. А ещё парочка омег, видимо, в этой недо-Виагре они тоже на подтанцовке.       — Знаете, на самом деле так тяжело быть мной, — вздыхая с преувеличенной горестью, — ну разве могут все эти миллионы заменить мне родителей? Я чувствую себя так одиноко в этом большом и шикарном доме, ну прямо золотая клетка, скажите?       — Ну не знаю, — один из парней, которого Арсений в душе не знает, ведёт плечами, разваливаясь на месте поудобнее, — я бы на твоём месте не жаловался. Это же такой кайф, когда у твоих предков столько бабок, что они могут весь наш универ купить, вместе с преподами и студентами.       Новая порция приторного и веющего переспелой гнильцой смеха заставляет уголки губ Арсения предательски опуститься вниз. Ещё немного и он просто не выдержит. Видит Бог, он правда старается. Старается даже тогда, когда кто-то безликий протягивает ему очередной стакан с коктейльной трубочкой и его губы на автомате находят самый её кончик, втягивая в рот опаляющее и горькое содержимое.       — Да это для них вообще не проблема, — в нос тянет «великомученица», без какого-либо интереса рассматривая карточный веер в своих пальцах. С не самым лучшим маникюром, между прочим — Арсений разбирается. — Но это не отменяет того, что я такая одинокая, дорогие мои, никто не понимает мою сложную и утонченную натуру. Вот сижу я иногда в кафе, да? Пью вкусное кофе, а у меня часики с ролексами! И ко мне подходят знакомиться только из-за них!       — Ролекс, — Арсений уже просто кипит. Он не выдерживает. У него во рту резко пересыхает, хоть он только что полный стакан несколькими порывами опустошил. И всё равно пить хочется страшно. А ещё храбрость появляется и гонор — этого уже не унять.       — Ась? — хмыкает девушка, пафосно совершенно и тем самым забиват последний гвоздь в крышку гроба терпения Арсения.       — Ролекс, говорю, — он брови свои соболиные хмурит уже бесконтрольно, наплевав на всякие приличия. — Часы Ролекс. Это бренд. Не могут быть часы, — на икоту звонкую прерываясь, — с ролексами. И кофе это неодушевленное существительное в мужском роде. И не в Дубаях, а в Дубае, чёрт возьми! — голос свой зычный повышая с неприкрытым и раздражённым шипением.       — А ты чо, — прерываясь на икоту, вмешивается ещё один из присутствующих, — самый умный? — он с места поднимается, шатаясь, будто его лично чем-то задели.       Арсений и бровью не ведёт. И с его то инстинктом самосохранения это весьма и весьма странно. Но в данном состоянии, когда в человеке, никогда даже каплю в рот ранее не бравшем, булькает три стакана по триста пятьдесят какой-то бурды, казаться уже начинает, что море по колено.       Вот Арсений и идёт мысленно по песчаной косе вдоль опасной глубины и не дёргается даже, когда ситуация обороты начинает набирать — у него самого в крови этих оборотов ого-го!       — Самый образованный так точно, — и щурится уверенно так и стервозно, что не притворяйся альфой, точно бы за главную омегу-суку факультета бы сошёл, подлокотники пальцами своими элегантными до скрипа легкого сжимая. — Сил нет этот пафос наигранный больше терпеть. Вкусная чёрная икорка? — обращаясь невпопад к человеку, щёки бутербродами набивающему в припадке жадности. — У неё от «чёрной» только название. Никакой это не осётр. Крашеная кета и всё на этом! Вы вообще хоть знаете, как настоящая чёрная икра выглядит? У неё зёрна крупнее и цвет красным не отдаёт. Но вам лишь бы к роскоши приблизиться, лишь бы выпендриться не пойми чем!       — Да ты охуел что ли? — ещё более грозно рявкает парень, до этого вставший с места, и делает шаг к нему, но не успевает, потому что на пути, точно чёрт из табакерки, появляется Антон со стаканом воды в руках.       — Эй, эй, чего у вас тут за шум? — спрашивает он, руку вперёд выставляя, чтобы оппонента Арсения задержать, и взгляд на него переводит: — Ты чё расшумелся? Всё нормально?       У Арсения внутри кипит праведный гнев, ему его сам Прометей, по ощущениям, в душу вложил, и ничто уже этот горящий огонь в нём не потушит. И смотрит он на Антона, его сторону без заминок принимающего, как на седьмое чудо света. И радостно так на сердце, будто искры того сама разгоревшегося кострища грудную клетку изнутри щекочут.       — Не нормально! — Арсений фыркает капризно, с дивана пытаясь воспарившей в небесную высь птицей взлететь. Да только закон притяжения и энергетики с водкой сильнее всяких его амбиций. — Тут, куда не глянь, одна китайская подделка и реплика! Я как будто в музее обогатившегося колхоза! Ничего стоящего нет, но лишь бы выпендриться! Зачем покупать ненастоящий макбук за триста долларов, если можно за эту же цену подобрать себе отличный делл? Вот зачем? — икая с абсолютным возмущением. — И бассейн я этот видел! Антооош, там пэ-аш вообще не соблюдён! Одна химия! Хлорку намешали! Да на него смотреть страшно — уже глаза выжигаются — не то что купаться! Или даже… — откидывая голову на мягкую спинку в демонстрации своей абсолютной капитуляции от этого кошмара. — Некоторые в нём вообще спать собирались и собираются, Антош! Спать сексом! — канюча абсолютно забывшись в собственной роли.       Какие тут вообще спектакли, когда у Арсения уже вертолёты под веками прикрытыми разгулялись?       — Да он конченный совсем! — восклицает один из парней, и остальные тут же угукают на его слова.       — Кто его вообще сюда позвал? В дресс-коду адекватность! — перебивая общий шум возмущения, визжит владелица дома.       — Правильно «в дресс-коде»!       — Арсений! — Антон собравшихся оглядывает, делает шаг ближе к нему, за руку хватая и рывком с дивана поднимая. — Ребят, извините, мы пойдём, пожалуй, — обращается к хозяйке квартиры и её друзьям, а после тащит Арсения за собой, точно тот кукла безвольная. Он останавливается только на улице, хлопая входной дверью. — Какого хуя ты устроил? Ты совсем что ли берегов не видишь? — рычит тихо, телефон из кармана доставая. — Подыши пару минут, сейчас такси тебе вызову.       Такси ему вызовет…       Какой всё-таки Антон хороший, заботливый, полторы недели и носа своего острого в их комнату не совал, а сейчас, вон, помогает, ухаживает. Ну и что, что раздолбай? Зато руки какие сильные, крепкие, надёжные — на одной такой повиснуть одно удовольствие, обвивая её за предплечье двумя своими и только благодаря этому держась перпендикулярно земле.       А ещё от Антона как всегда потрясающе пахнет, и даже терпкий и тошнотный запах алкоголя совершенно не в силах перекрыть эту свежесть, свободу и уют, присущие покорённой человечеству, но по-прежнему вольной деревенской земле.       Арсений трётся щекой о плечо Антона с тихим, неразличимым совершенно мычанием, ведь сказать хочется многое — на самом деле многое: что тот раздолбай несусветный, что бесит до зубного скрежета, что надоел совершенно ночами где-то пропадать, что он, Арсений, вообще-то подружиться был абсолютно не против и ему очень скучно и одиноко одному в этой нелицеприятной общажной комнатушке. Да его даже Серёжа от этого уныния не спасает. И во всём вина Антона. Потому что тот прогульщик и совершенно безответственный студент.       Раздолбай!       Это недопустимо!       — Такси? — уточняет Арсений ещё раз, на всякий случай. А уточнял ли он ранее вообще? Что значит «ещё раз»? Он уже не помнит. Давно это было. Пару минут назад. — Антош, — шатаясь вслед за порывами ветра, — а ты почему на занятия не ходишь, ммм? Тебя же могут исключить, ты знаешь? — и делится страшной абсолютно тайной.       — Мне похуй, — фыркает Антон, кидая на парня короткий взгляд. — А вот на что мне не похуй, так это на то, что мой сосед ведёт себя как придурок и позорит меня. Ты хоть… — он губу закусывает досадно так. — Ой, да в пизду, толку то сейчас с тобой разговаривать? — с телефоном сверяется и кивает на ворота. — Такси приехало, пошли, посажу тебя.       — А должно быть не п… всё равно! — встряхивая головой от неприятно отдающих в пьяную голову матов. — Если тебя исключат, вот что ты будешь делать, а? Тебе же придётся съехать! А я к тебе уже привык!       Антона отпускать не хочется, страшно, до невольно надувающихся бантиком губ и воинственно хмурящихся бровей — ни вообще отпускать не хочется, ни сейчас. Вот куда Арсений его отпустит? Антон опять в дом вернётся? К дуре этой расфуфыренной, которая даже имена существительные склонять правильно не умеет?       — Поехали со мной? Тебе туда не надо, тупость половым путём передаётся, знаешь? Потом тоже будешь говорить «часы с ролексами»! — зацепило Арсения это в край, он даже интонации эти пискляво-девчачьи повторить старается, в руку Антона впиваясь с такой прытью и упертостью, что просто не отодрать.       Арсений старается.       Весь свой боевой дух в этот захват вкладывает, рассматривая своего сопровождающего с неприкрытой и явно проглядывающей во взгляде эмоцией:       «Не пущу!».       — Арсений, блять, ну что ж ты за человек такой… — Антон сопит недовольно, под руку его перехватывая поудобнее, и к выходу с территории тащит. Говорить начинает, только когда они оба у машины оказываются: — Садись давай, поехали домой, — дверь ему открывает, на заднее сидение усаживая, а сам машину обходит и залезает с другой двери. — Завтра поговорим, о моём возможном отчислении и твоём невозможном поведении. Только не блюй, пожалуйста, потерпи до общаги.       Но Арсений ведь решил для себя быть свободным. И соблюдает новые установки. Поэтому, конечно же, не прислушивается. Такси тормозит минимум раза три — остальное в тумане.