Strings of Fate

«Любовь — это стремление к целостности».

Аристофан, из «Симпозиума» Платона.

***

Том Риддл никогда не проявлял особого любопытства к людям. Мотивы их действий лежали на поверхности. На их лицах отражались сменяющие друг друга эмоции, которые было несложно понять. Все это было легко заметить; каждое осторожное подергивание губ выдавало их недовольство или плохо скрываемое волнение. В любом случае, они, похоже, никогда не проявляли интереса к тому, что было действительно увлекательно. На самом деле, это только облегчало манипулирование ими. Сейте похвалу перед их ногами и наблюдайте, как они танцуют ради этого; воздержитесь от комплиментов в качестве наказания или поощрения. Чистокровные, несмотря на их чувство собственного достоинства, особенно восприимчивы к этому. Их чувство превосходства только усиливалось в мире, который отражал, насколько они лучше всех обычных людей. Таким образом, они были вынуждены постоянно доказывать, что заслуживают свое место в иерархии просто своим существованием. Однако он уверен, что это очень утомительно для такой скучной, малоэффективной группы овец. Эти дети, которых баловали привилегиями и сытыми животами, не имели ничего общего с Томом. Хотя им и предлагали мир, они редко могли что-то предложить миру взамен. Слизерин был полон амбициозных подхалимов, жаждущих власти. Несмотря на то, что большинство из них были идиотами, обладавшими посредственными магическими способностями и отсутствием реальной мотивации добиваться желаемого, у Тома было много других вещей, которых ему недоставало. Деньги, семья, статус. Поэтому он улыбался тем, кто был достаточно простодушен, чтобы поверить в его искренность. Он очаровывал своих профессоров; терпеливо обучал тех, у кого склонности к магии были ненамного больше, чем у сквибов. Но ему не было дела ни до кого из них. Никто не был по-настоящему интересен, кроме него самого. Даже те, кто знал о его происхождении, были им одурачены. Блэк и Малфой, к которым он заставлял себя обращаться «Абраксас» и «Орион», считали себя особенными. Конечно, Том не заботился о других, но он был их «другом». Они являлись членами его ближайшего окружения — полезными не только из-за имен и связей. Они искали с ним общения, как домашние животные, и Том потакал им. В конечном счете, это было полезно для него. Достаточно сказать, что он никогда не встречал никого, кто бы по-настоящему заинтриговал его. Даже те, кто лучше других носил свои маски, всегда ломались и прогибались под его натиском. Так было до тех пор, пока он не встретил Гарри Певерелла.

***

Переведенных студентов почти не было. Даже несмотря на разгорающуюся войну, как волшебную, так и маггловскую, Хогвартс никогда никого не принимал в середине семестра. — Он в каком-то роде особенный, — пробормотал Малфой слева от него, и его голос звучал уже несколько уязвимо, словно его обделили вниманием. — Мой отец сказал, что совет попечителей единогласно принял решение о его зачислении. — Он, безусловно, особенный, — сказала Вальбурга, окидывая взглядом фигуру парня, который стоял, терпеливо ожидая распределения. Он держался прямо, и, казалось, его не беспокоило и не заботило все то внимание, которое ему уделяли. Половина зала была переполнена откровенным любопытством, перешептываниями и хихиканьем. Казалось, они жаждали свежей крови. Том отметил, что он, несомненно, был красив. Не слишком высокий, но худой. Густые темные волосы искусно взъерошены, словно кто-то специально их так уложил, хотя, скорее всего, это было непреднамеренно, учитывая то, как небрежно юноша проводил по ним руками. Даже издалека Том мог сказать, что он довольно симпатичный в том чистокровном смысле, который ценят волшебники-аристократы. — Очевидно, Дамблдор приложил все усилия, чтобы его зачислили. Да и результаты его тестов были исключительными. Фу. Том позволил проявиться своему недовольству при упоминании профессора Трансфигурации и стал наблюдать, как все разбежались, словно крысы, в поисках новых тем для разговора. — Я думал, все Певереллы вымерли, — прошептал Блэк справа от него, слишком уж он мечтательно глазел на новенького. Том подавил желание закатить глаза. Конечно, еще один чистокровный, неспособный мыслить самостоятельно. Хотя, если его результаты на экзаменах действительно были такими высокими, он мог оказаться полезным приобретением. Или, возможно, просто отвлечением от банальностей его товарищей. Тома часто утомляет идиотизм сверстников — они вечно ноют и причитают, не зная, что такое настоящие страдания. Том будет так великодушен, что когда-нибудь научит их этому. Том еле сдерживает усмешку, когда думает, что они будут благодарны ему за это. У его сокурсников было слишком много отвлекающих факторов. Что значило, что у Тома бесконечно больше времени для достижения своих целей. В их глазах, конечно, успех Тома был их успехом. Иначе зачем бы им следовать за таким полукровкой, как он, если бы он не смог помочь им достигнуть новых высот? Они позволяли полукровке делать за них всю работу, а затем бы отправились вслед за ним в большой мир, который он им обещал. Будучи неразумными, они верили, что смогут стать более значимыми, чем он. Никто не может сравниться с ним — и именно за эту ошибку Том Марволо Риддл планирует расквитаться сполна. — Боже мой, сколько минут уже прошло? — шепчет кто-то, отвлекая его от размышлений. Новенький все еще там, слегка морщится под полями распределяющей шляпы. Его кулак почти незаметно сжимается под рукавом мантии. Любопытно. — Семь минут, — шепчет в ответ Нотт, которого, как и всех остальных, явно привлекал этот странный парень с вымышленным именем. Семь было любимым числом Тома. И когда шляпа наконец шевельнула полями, выдавая ответ, он принял решение. — Слизерин! Гарри Певерелл будет принадлежать ему.

***

Парень явно не спешил знакомиться со своими новыми соседями. Он медленно подошел к столу. Очевидно, он был достаточно осведомлен, раз знал, куда надо идти. Все его однокурсники повернулись к Тому, и на их лицах читался невысказанный вопрос. Они всегда готовы предоставить ему самому принять финальное решение, поэтому он кивнул. Пусть интерпретируют это как хотят. — Певерелл, верно? — с плохо скрываемым любопытством спросил Малфой, подзывая новичка поближе к их части стола. Он ничего не отвечает — просто кивает с холодным безразличием на лице. Теперь, когда он подошел поближе, Том может хорошенько его рассмотреть. Он окидывает задумчивым взглядом изящный изгиб носа и четкую линию челюсти. Когда Гарри наконец поворачивается и смотрит на Тома, длинные ресницы отбрасывают тень на его скулы, у него самые зеленые глаза, которые Том когда-либо видел. Авада Кедавра. Том улыбается ему, почти не притворяясь. Он одаривает новичка застенчивой улыбкой, которая, как он знает, особенно очаровательна. Остальные его сверстники ждут, затаив дыхание, пока он уделит новичку все свое внимание. Однако взгляд Гарри просто проплывает мимо него, как вода. — Садись рядом со мной, — просит Блэк, и Том чувствует, как его рука дергается по направлению к палочке. Гарри слегка улыбается Блэку. Все начинаются представляться ему, и его губы изгибаются в удивлении, когда Орион представляется как наследник Блэк. Но остальные за столом получат не более, чем вежливый кивок. Когда эти дети жеманничают, пытаясь вытянуть из него побольше информации с помощью незаметных махинаций, Гарри ничего не выдает. Это столь же похвально, сколь и приводит в бешенство. Том снова пытается поймать его взгляд, уверенный, что в его предыдущей неудаче, должно быть, виноват избыток раздражителей, но Гарри больше не смотрит в его сторону. Том чувствует, как у него подергивается челюсть, он закипает от злости на своем месте в центре стола. Том решительно приглаживает рукой свои аккуратно уложенные волосы. Очевидно, Гарри не знает, какая здесь иерархия. В конце концов, он новичок. Том может быть любезным. — Уверен, ты сейчас переполнен новыми впечатлениями, — говорит Том, и вся болтовня вокруг них мгновенно затихает. Его однокурсники наклоняются к нему, как зачарованные змеи, желая узнать, о чем он думает. Длинные тонкие пальцы обхватывают ножку бокала, и он снова улыбается. Улыбка растягивается на его лице, что, по его мнению, очень красиво — в конце концов, он столько раз практиковался перед зеркалом. — Я староста нашего курса, так что, если у тебя возникнут какие-нибудь вопросы, Гарри, — тихо говорит он, — обращайся ко мне. И тут он наконец смотрит на него, улыбаясь, и Том наслаждается знакомым чувством успеха. Пока он не открывает рот. — Все в порядке, Риддл, — отвечает Гарри, подчеркивая его фамилию так, чтобы не было возможности для недопонимания — для тебя я Певерелл. Он слышит, как Вальбурга тихо вздыхает, глупая девчонка, ее лицо заливается краской. — Но, конечно, я благодарен за твое бескорыстное предложение, — заканчивает Гарри — нет, Певерелл — и вытирает рот салфеткой, демонстрируя безупречные манеры, прежде чем встать. Он явно собирается уходить, но Том хватает его за руку, чтобы остановить. Мы закончим тогда, когда я это решу. Однако ощущение прикосновения кожи к коже мгновенно становится похожим на электрический разряд. Молния пробегает по его позвоночнику, словно разряд тока, пробуждая каждый синапс. Ощущение настолько интенсивное, словно раскаленное добела — только так Том может это описать. Где-то в глубине его груди зарождается чувство целостности, которого раньше не было. Он никогда особо не задумывался о том, что там было раньше; наверняка у него между ребер была какая-то огромная пустота. Как еще Том мог сейчас чувствовать себя таким совершенным, целостностным? Наполненным до краев чем-то безымянным, что заставляет чувствовать его живым? Какая бы пустота ни жила когда-то внутри него, ее заменила жидкая ртуть. Тепло проникает в желудок, трепеща там, и отпечатки пальцев на его запястье становятся тверже. Том представляет, что они могут оставить след, и жар в его животе, кажется, разгорается сам собой, удваиваясь по интенсивности. Сиротский приют, грязь нищеты, отсутствие родителей — все это вдруг показалось ему таким далеким. Это новое, незнакомое наслаждение достигло апогея — сколько секунд прошло? Такое чувство, что между ними пронеслась целая жизнь, и на одном дыхании время замедлилось, как мед, растекаясь между липкими пальцами. Все его тело словно настроилось, перефокусировалось на эту точку соприкосновения. Кончики пальцев Гарри обжигают там, где они касаются его, словно теплая ванна согревает замерзшие конечности. Он наслаждается этим прикосновением, ощущением происходящего. Кто этот парень? Откуда он взялся? И затем, так же внезапно, как все произошло, Гарри вырывается из его хватки, забирая все ощущения с собой. Тепло исчезает, сменяясь обычной пустотой. Гарри выходит из зала, забирая с собой каждую частичку света и красок. Напряжение, которое на мгновение охватило Тома, в считанные секунды померкло. Он чувствует себя неуверенно, лишенным опоры, чего он никогда не испытывал. — Он наверняка заблудится, — нервно шепчет Орион. — Хорошо, — шипит Том. Он внезапно приходит в ярость из-за этого парня, который вопреки здравому смыслу заставил его почувствовать себя таким целым, а потом снова опустошил его. — Возможно, это послужит ему уроком. Если его сверстники предположили, что он презирает новичка из-за его выходки — хорошо. Пусть они трепещут перед тем, что могут понять. Том Риддл никогда не был из тех, кто сдается. Он всегда добивается того, чего хочет. Он не сможет скрыться от странного мальчика с глазами смерти, но это не имеет значения. Том справится даже со смертью, и Гарри Певереллу ничего не останется, кроме как наблюдать.