Strings of Fate

Том Риддл никогда никому и ничему не принадлежал. Он сам по себе. И лишь магии он мог принадлежать. Многие вещи принадлежали Тому. Все, чего он желал, он брал. Вещь становилось его собственностью в тот момент, когда он ее захотел. Возможно, это было даже ожидаемо, что, когда магия подарила ему что-то, чему он мог принадлежать, это было то, что нельзя взять силой. Его мысли путались, неприятно путались, кружась в незнакомом ощущении. Хочу, беру, мое. Он привык к логическому порядку в своей голове. Его мысли были взращены Окклюменцией; они всегда линейны и сфокусированы. Том Риддл может положиться на свой разум, такой же стабильный, как течение времени. Как же неприятно, когда его мысли постоянно меняют направление. Гарри, Гарри, Гарри… Хочу, беру, мое… Гарри, как и Том, — самостоятельная личность. Он явно хорошо тренирован. Все, что он делает, он делает с полной решимостью. Нельзя сказать, что внутри него лишь маленький колодец, из которого он черпает силу. Нет. Магия откликается на его прикосновения, на его волю, на само его существо. Как и у Тома. — Клянешься ли ты никогда, ни при каких обстоятельствах, сознательно и преднамеренно не причинять мне вреда? Гарри стоит напротив него, его глаза такие зеленые, что в темноте кажется, будто они светятся. Легкий ветерок отбрасывает челку с его глаз, открывая жутковатого вида шрам. Авада Кедавра, эти глаза манят, как песня сирены. — Клянусь. Том улыбается этой клятве. Лукаво и порочно. Гарри хмурится, заметив это, но не кажется, что он шокирован. Все эти жеманные светские львицы, которых они называют однокурсницами, задрожали бы от его улыбки. Гарри же просто выпрямляется, не теряя самообладания. Хороший мальчик, думает Том, не позволяй никому себя одурачить. Мир будет пытаться раздавить тебя. Ты должен научиться держать себя в руках. — Клянешься ли ты пойти со мной на Святочный бал, Гарри? — спрашивает Том застенчивым и вкрадчивым тоном. Улыбаясь, он радуется своему успеху. Он пытается сохранить невозмутимое выражение лица, изображая кокетство. — Да, — выплевывает Гарри с явной неохотой. Ему ужасно трудно сдаться. Тому незнакомо это ощущение, но он может себе представить. Гарри двигает рукой, чтобы скрепить узы, но Том продолжает. — И, Гарри, ты клянешься называть меня по имени? Он не собирался включать это в клятву. Он уже получил то, чего хотел больше всего — шанс убедиться в том, что, как он уже знал, было правдой. И все же, не спросишь — не узнаешь. — Что? Это не входило в условия сделки, Риддл! Это правда, но уже не имеет значения. Том хочет этого так сильно, что это почти причиняет боль. Сейчас Гарри стоит перед ним, и весь вес его внимания ощущается на коже как солнечный ожог. — Это безобидная просьба, Гарри, — настаивает Том, стараясь выглядеть обиженным, — я хочу, чтобы ты доверял мне, а что может быть лучшим способом проявления доверия? — О, ну, конечно, — выплевывает Гарри. — Почему ты так сильно хочешь, чтобы я звал тебя по имени? Мысли Тома возвращаются к их уже ставшему привычным логову. Гарри стоит на коленях, его зеленые глаза не отрываются от глаз Тома. Его шея наклонена, а бледная кожа открыта. Он его охотничий трофей. Губы Гарри шепчут его имя, обхватывают его член… — Я же говорил тебе, Гарри. Я бы хотел, чтобы мы стали друзьями. Руки Гарри лежат на нем, обжигающие, как звездный свет. Они обхватили его подбородок, губы Тома переплелись с его губами. Его рот, его зубы впиваются в разгоряченную кожу Тома. Он чувствует себя потерянным в невидимых ощущениях, он на грани, но не ощущает вкуса. — Я вижу, как ты относишься к своим друзьям. Я не хочу иметь ничего общего с твоим маленьким культом, Риддл. Фантазии Тома обрываются. Это ужасно неожиданно, не говоря уже о том, что для него это крайне неблагоприятно. Он пытается изобразить невинность, тот ее вид, от которого профессора в восторге, но это не работает с Гарри. Эта маска неестественно натягивается на его кожу, словно воск, словно имитация. Правда в том, что Том не хочет, чтобы она выглядела реалистично. Он наслаждается своей порочностью. Он никогда не признается в этом, но какая-то его часть жаждет кого-то, кто знаком с его тенью. Том чувствует это. Как маска легко сползает перед Гарри. Ему не нужно притворяться. Он скорее монстр, чем человек, и тяжесть этого ложится на них как пуховое одеяло, удивительно уютно. Душа Гарри — его родственная. — Что ты имеешь в виду, Гарри? — тихо спрашивает Том, не зная, как продолжить. Он не рассчитывал, что Гарри так хорошо информирован. Однако, по какой-то причине, именно этот вопрос, кажется, выводит его из себя. — Ты сказал мне, что не считаешь меня глупцом, Риддл. Посмотри на себя, сейчас ты лжешь мне в лицо, как будто я идиот. А. Пожалуй, это справедливо. — Прошу прощения, Гарри. Я и не подозревал, что ты так неблагоприятно относишься к «Рыцарям». «Вальпургиевы рыцари» действительно были его величайшей работой. Он убедил тех самых детей, которые плевали ему в лицо, что он их бог. Кого волнует, что именно ему пришлось сказать, чтобы добиться этого? Он построит новый мир на спинах их детей, а Гарри просто научится быть благодарным. — Неблагоприятно? — Ну, да. Это всего лишь общественный клуб, Гарри. От разочарования он переходит к ярости, и искра негодования быстро разгорается. Она вспыхивает на его лице, отливая бронзой. Мысли Тома возвращаются к греческим мифам и праведному гневу богов. Он снова думает о Персефоне, которую увели туда, где не светит солнце, и ему становится дурно от ревности. Чего бы он только не сделал, чтобы забрать Гарри, укрыть его лишь своими тенями и плащом. Мысль о том, что Гарри наконец-то вырвали из чужих лап, доставляет такое удовольствие, словно по его венам течет ихор. — В котором вы обсуждаете что? Темную магию? Превосходство крови? Я попал в самую точку, Риддл? — Гарри почти шипит. Его брови еще сильнее приподнимаются. Он, кажется, весь горит от ярости. Его лицо раскраснелось, глаза ярко горят… Прекрасный. Все это обернулось для Тома довольно плачевно. — Социальные проблемы нашего времени, Гарри. Он хочет прикоснуться к нему. Он хочет прикоснуться к нему так сильно, что почти готов совершить невозможное. Уступи, и он обхватит своими шелковистыми когтями твое горло. Он чувствует себя измученным, отчаянно нуждающимся в этом; скованный собственными желаниями. — О? И каково же твое мнение, — говорит Гарри, едва не задыхаясь от гнева, — по поводу этих социальных проблем? Том хочет встряхнуть его. Разве ты не видишь? Они ненавидят нас. Они ненавидят нашу грязную кровь и наши еще более грязные желания. Том хочет того, что никогда не сможет получить, не требуя этого. Он хочет, чтобы Гарри стоял на коленях, задыхаясь от чего-то другого, кроме своей дерзости. Он хочет, чтобы Гарри был одет в изумруды и меха, как какой-нибудь король древности. Он хочет облачить его в вещи, которые Том никогда не мог себе позволить. Да и как он мог? Пока эти счастливые дети ждут, когда же они унаследуют все хранилища, Том вынужден бороться за объедки с их столов. Гоблины набивают свои карманы золотом и артефактами, которые должны принадлежать ему, а он не получает ничего. Удача — жалкая госпожа, и Том давным-давно оставил всякую надежду заслужить ее благосклонность. Пока эти дети пьют и растрачивают дар, которым их наградила магия, он не будет сидеть сложа руки. Он лучше, чем они. Сильнее, умнее, быстрее. В его жилах течет кровь самого Слизерина. Побитые собаки кусаются, а Том всю жизнь был дисциплинирован. Он решил поступить стратегически. Отступление — это не капитуляция. Ему пришлось действовать в условиях дезинформации. Он не мог предположить, что за такое короткое время Гарри раскроет то, что большинство никогда не узнают о Томе Риддле. Уступить, чтобы получить то, чего он действительно хочет, будет самым хитрым, но верным решением. — Полагаю, я понимаю твое разочарование. Ты думаешь, что я тебе не доверяю, — дружелюбно говорит Том, решив не отвечать на вопрос Гарри, вместо этого докопавшись до причины его разочарования. Гарри ненадолго замирает, внезапно выглядя очень растерянно. Том ужасно хорошо умеет читать людей. Неудивительно, что Гарри не ожидал, что его раскусят. — Все в порядке, Гарри. Я полагаю, это было не очень справедливо — добавлять такие вещи в клятву, не обсудив их предварительно. Нам не обязательно для этого связывать себя такими серьезными узами. Том улыбается ему, так открыто, как волк в волчьей шкуре, и наслаждается этим. Гарри знает его душу, как старого друга. Родственная душа, снова думает он, и это его успокаивает. — Просто дай мне слово, что ты постараешься называть меня по имени, как я тебя, — великодушно просит он. Гарри, похоже, это не понравилось. Если уж на то пошло, то вид Тома Риддла, который потакает чьим-то желаниям, кажется, только еще больше расстраивает его. Неужели ты не понимаешь? Я сделал для тебя то, чего никогда не сделал бы для другого. — Ты сказал, что я должен был поклясться только в том, чтобы пойти с тобой на этот дурацкий бал! Этого уже достаточно, Риддл. Том не понимает, почему с ним так трудно. Почему он не осознает, что вместе они могли бы достичь невозможного? Разве он не чувствует того же, что и Том, даже если он презирает политику Тома? — Я веду тебя на бал, Гарри, а не хороню заживо, — холодно говорит он, внезапно расстроившись. В груди словно что-то сжимается. Почему Гарри так настойчиво пытается убежать от него? Возможно, он просто хочет, чтобы за ним побегали, думает Том, вспоминая, как дети в «Вуле» дергают друг друга за косички. — Ладно, — наконец шипит Гарри — музыка для ушей Тома. Без дальнейших пререканий он протягивает ему ладонь. В одно мгновение магия, словно плющ, расползается по их рукам, переплетая. Когда Гарри наконец-то прикасается к его коже, тепло его ладони снова делает Тома целым. Он чувствует, что может дышать. Судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и удивляется: когда же он успел забыть, каково это — дышать свободно. Внезапно все вокруг становится золотистым, плавясь в горниле прикосновений Гарри. Остатки его сердца, которые долгое время крошились и подвергались эрозии, сияют под умелыми пальцами Гарри. Сердце. Изъеденная молью вещь, почерневшая от неиспользования и ветхости. Том представляет, каково оно на ощупь: неотшлифованный мрамор, скорее всего, такой же холодный и бесчувственный, как и он сам. Он думает о том, как твердый на вид камень крошится в мягких руках Гарри. Его прикосновения очищают мрамор от грязи. Он краснеет. Его ладонь больше, и она полностью обхватывает ладонь Гарри. И тут же его окутывает тепло, под воротником становится так жарко, что хочется стянуть верхнюю одежду. Несмотря на декабрьский холод, его практически лихорадит. Знакомое тепло ласкает живот, настойчивое в своем голоде, и Том его жаждет. Он нуждается в этом. Желание было его самым старым и единственным другом, первым спутником. В груди у него всегда была бездонная яма. Чревоугодие, сказал священник после своего первого обряда экзорцизма. Ему никогда не насытиться, он всегда хочет большего. Том крепче сжимает руку Гарри, и магия между ними словно поет, становясь все ярче. Она неустанно струится по их соединенным ладоням. Пальцы Тома дрожат, он прижимает их к коже Гарри. Тепло словно невесомо целует кончики его пальцев. Идеально подходящих к пальцам Гарри. Он буквально пропитывается силой этого чувства. Родственная душа, зовет магия, мое, хочу, беру. Нити их магии сплетаются друг с другом, как у влюбленных, обвиваясь змеей вокруг их запястий. Том весь горит, пламя доходит ему до пупка. Риддл тверд, как никогда, его глаза остекленели, щеки порозовели. Он смотрит на юношу, который разорвал его, чтобы вновь собрать и наполнить. Его будто выковали в этом пламени. Руки Тома расслабляются, напряжение спадает. — Дааа, — шипит Том, змеиный язык срывается с его губ прежде, чем он успевает себя остановить. Его разум кажется вялым, тягучим, как ириска. Это ошеломляет: он не может сосредоточиться, его внимание нестабильно, течет медленно, как патока. Что-то незнакомое бурлит в груди. Чем дольше длится их контакт, тем сильнее он ощущает удовольствие. Не останавливайся, не останавливайся, больше. Хочу, необходимо, беру… — Что с тобой? — спрашивает Гарри, озадаченный его реакцией. Гарри выглядит немного нервным. Его лицо неловко приняло какое-то странное выражение, которым, похоже, так редко пользовались, что оно запылилось и забыло, как должно смотреться на человеке. Очарователен, думает Том, хотя для него нехарактерно мыслить в таком ключе. И тут магия внезапно начинает мерцать, а затем тускнеть, медленно тая, как следы лета пропадают с кожи. Нет, нет, нет. Том пытается удержать это мгновение, но Гарри растерянно стряхивает его руку. Вырвавшись из хватки Тома, он недоверчиво смотрит на него. Только после того, как сон после пробуждения. — Гарри? — очень, очень медленно произносит Том, приходя в себя. — Что? Гарри смотрит на него так, словно думает, что Том сошел с ума. Том чувствует, как смех рвется из его горла, словно безумие. Ему хочется прижать его к земле и встряхнуть. Он хочет залезть Гарри в грудь и выведать все его секреты. Том подумал, что Гарри беспокоил язык его предков. Но он понимал его. Считалось, что Том был последним из ныне живущих змееустов, последним потомком великого Салазара Слизерина. И все же вот он — Гарри, стоит здесь, томясь под лучами заходящего солнца, и говорит на языке змей. Партнер, шипит какая-то его глупая, рептильная часть, и он действительно готов рассмеяться, каким бы непривычным ни было это действие. Он мог бы ревностно отнестись к новому открывшемуся факту, собственнически охраняя свои права наследования, но он знал истину. Гарри не наследник. Он принадлежит Тому, предначертан самой судьбой. Не кровь дала Гарри дар парселтанга, а магия — из-за Тома. Он думает об Инь и Ян, дополняющих друг друга в своей непохожести. Свет и тьма, половинки, что объединяются в единое целое. В каждом есть зерно другого. Он думает о зияющей пасти своей души, о своих голодных ребрах, о пустоте в груди. Он думает о Гарри, омытом золотом, говорящем на его языке; заполняющем всю его пустоту. Гарри, который тянется к нему даже сквозь собственное отвращение. Гарри — это половина его души. Он никогда и ни в чем не был так уверен. Том особенный, а Гарри принадлежит ему. Лишь одна только эта мысль почти наполняет его. — Риддл? Он почти взрывается от этого, в груди что-то разрастается. Он поглощен всем этим: прикосновениями Гарри, его глазами, самим его запахом. Он уже хочет снова прикоснуться к нему, отчаянно этого хочет, руки дрожат. Эта дрожь уже не приносит удовольствия. — Том? В его груди разгорается лесной пожар. Он не может оторвать взгляда от губ Гарри, которые изгибаются на каждой букве его имени. Он уже не в первый раз желает, чтобы его имя было каким-то более великим и менее распространенным. Что-нибудь с большим количеством букв, чтобы Гарри мог каждую обхватить своими губами. И все же звук его имени, слетающего с языка Гарри, — библейский. Том снова думает о священнике, который вечно слонялся по приюту, полный решимости спасти их от самих себя. Если Бог и существовал, то он был глух. Спасите наши души, кричали магглы, когда с неба дождем сыпались бомбы. Никто их не спас. Как и Тома — он сам выбрался из грязи и нищеты, сам восстал из пепла. Гарри явно ненавидит его политические взгляды. И все же то, как он смотрит на него сейчас, будто беспокоится за Тома и ненавидит себя за это, еще больше повергает в замешательство. Этот мальчик — сам дьявол, — говорила надзирательница, — его не спасти. — Ты… Том, мне позвать целителя? — Все в порядке, Гарри, — мягко говорит он, а затем делает то, чего никогда раньше не делал. Никто не заслуживает милости, кроме него самого. Том всегда это знал. И Гарри, прекрасный Гарри, — это его половина. — Спасибо. Гарри выглядит немного расстроенным этим словом. Его широко раскрытые глаза сканируют лицо Тома в поисках любого намека на обман. После нескольких секунд бесплодных поисков он, кажется, сдается. — Забей. Здесь холодно. И тут он задирает нос, розовый от холода, и разворачивается на одной ноге. Одинокий силуэт отправляется в долгий обратный путь к замку. Том наблюдает за ним, стряхивая снег с волос, улыбка растягивается на его лице, а затем он следует за Гарри домой. Если он и отстает на два шага, находясь в полной боевой готовности, заостренный, как нож, что ж... Леса полны хищников и воров. Никто не имеет значения, кроме него, а теперь и Гарри. Драгоценного Гарри, оберегающего его душу. Все, кто попытается встать у него на пути, узнают, что бывает с теми, кто думает, что может украсть у Тома Риддла. Его Гарри — звезда, только Том достоин видеть его взлет. И делать он это будет в тени восхождения Тома, вращаясь вокруг него. Том хочет влить свою кровь в вены Гарри, пока они не перестанут быть половинками друг друга, а станут единым целым. Сейчас он довольствуется запахом его волос, который доносит легкий ветерок. Гарри — это душа Тома, а Том намерен жить вечно. У них есть время.