Если наступит завтра

Он открывает глаза и резко садится на койке. Как выходит из комы. Собственно, почему «как»?.. Сердце пиздачит в грудачину так, словно стремится проломить рёбра. Вокруг стерильно чистая, белая до омерзения палата. Белые полы, белые стены, белые окна, сквозь которые в помещение проникают лучи тусклого то ли осеннего, то ли весеннего солнца. Встать с койки не позволяют провода и трубки. Он осматривается, загнано дыша, и понимает, что все мониторы смотрят в ответ чернотой экранов. Вся аппаратура молчит, включая дисплей на изножье кровати. Провода он распутывает и иглы выдирает. На пару секунд-минут-вечностей залипает, глядя на набухающую багровую каплю у сгиба локтя. Флэшбеками пиздячит с такой силой, что припечатывает к койке. Кровь с копотью на пальцах. Фильтр отвратительно липнет к коже. Темно. Темно настолько, что не видно нихуя кругом, пока от оседающего фосфора не вспыхивает небо, дома, деревья, брошенные машины… Сглотнуть получается с трудом. В горле будто пустыня. Дико хочется пить и понять, какого хуя он вообще здесь забыл. Он — кто? И здесь — это где? Пол обжигает холодом босые ступни. Он стоит, как новорождённый жеребёнок, на дрожащих ногах. От тишины в ушах звенит, как после взрыва. Он подходит к окну и какое-то время стоит, сквозь стекло глядя наружу. Там тихо, светло, пусто, и будто никого. Вообще никого. Ни людей, ни птиц, ни собак. Просто пусто и от этого жутко. Так жутко, как в заброшенных пустых городах, где мирняк успели эвакуировать. Но там хоть есть собаки. Коты. Голодные и бесхозные. Бездомные. Брошенные и забытые. Почему он это помнит? Это — помнит, а как очутился здесь — нет. Здесь — где? Кто — он? Выдыхает, отходит от окна, тыкает по дисплею на койке, по кнопке вызова медсестры — без толку. Зато панель замка на двери палаты раскурочена нахер. Понимает сразу: парой выстрелов. Снаружи тоже никого. Коридоры пустые и тусклые. Госпиталь — понимает он. Но не понимает, почему пустой. Никого вокруг: ни медиков, ни санитаров, ни медсестёр — пусто. Неоновые лампы под потолком не горят. Кое-где свисают даже, косо кренясь вбок. Цветы в кадках в красном уголке давно не поливали. Он не знает, сколько времени здесь провёл. Не знает, как тут оказался. Почему так пусто. Почему никого вокруг. Почему он один. Госпиталь эвакуировали? Мирняк эвакуировали? Город закрыли? Что случилось? Его забыли? Его оставили умышленно? Как их всех тогда? Как их группу? Какую группу? Когда — тогда? Он пытается собрать себя в кучу, пока босиком и в больничной пижаме идёт по коридору, осторожно ступая меж россыпи осколков. Он пытается заставить мозг функционировать. Память — включаться. Нихуя не получается. Мозг с памятью до кучи дружно шлют его на хуй, гаденько усмехаясь в ответ. В башке пусто, как в госпитальных коридорах, как в морге после закрытия, как на пустых улицах брошенных городов. Если это война, то с кем они воюют? Кто — они? Где свои, а где чужие? Где хоть кто-нибудь в этом стрёмном пиздеце пустых госпитальных коридоров? Возле дверей нерабочего лифта темнеют пятна давно свернувшейся сухой крови. Громадные лужи. Давно сухие. Он присаживается на корточки, касается пальцами. К подушечкам не берётся. На ступеньках тоже капли, кляксы, разводы такие, будто труп тянули. Он осторожно переступает и идёт по лестнице вниз. Хорошо, что окна есть. Хорошо, что хоть какой-то свет. Ни одна лампа не горит. «И врут календари» — подкидывает слабо копошащаяся, будто отходящая после наркоза, память. В башке гулко, как затвор, щёлкает: «А замок на двери, ведущий на лестницу, тоже прострелен…» Внизу, в вестибюле, огромная плазма на стене немо чернеет широченным экраном. Не светятся кофейные автоматы и аптечные окна. Пусто. Ветер тихо скрипит входными дверями, таская по белому мрамору пола сухую листву, фантики, какую-то непонятную ебурень. Он провожает её взглядом и слушает вой ветра в пустых коридорах. Вокруг пиздаж, достойный кисти художника. Он смотрит и думает, что видал пиздажи покрасочнее. Наверное. Возможно. Битые стёкла, оборванные провода, сухие чернеющие пятна крови на полу, в которые влипла листва, валяющиеся стаканчики, мусор, грязь, бардак… Это не похоже на поле боя. На побоище. На стенах брызги крови, на стёклах регистратуры заскорузлые отпечатки ладоней, кругом мандец, дышащий смертью. Не той, когда сердце лупит в кадык, и думаешь: «Блядь, только б сразу, только бы, бля, сразу. Лучше двухсотым. Только бы не трёхсотым, только бы не беспомощность, не бесполезность, не этот весь ебучий мир наизнанку, где ты не знаешь, куда себя деть, как жить, как быть, потому что мозги давно перестроились, организм перестроился, сознание перестроилось — и ты в душе не ебёшь, как жить дальше, как жить иначе, как просто… Жить. Потому что всё, что ты умеешь делать хорошо, всё, что, в принципе, умеешь — убивать» — а он так думал?.. Если думал, то когда? А важно ли? Кругом мандец, дышащий и пахнущий смертью. И смертью старой. Холодом, засохшей кровью, пылью, немного — медикаментами. И не воняет гарью. Не воняет раскалённым металлом, горелой краской, копотью, палёным мясом… Странно. Он помнит этот запах. Он знает этот запах. В ушах звенит. Кажется, кровь вот-вот потечёт, но не течёт. Только мрамор холодит босые ступни. Только ветер из распахнутых дверей пробирает до костей. И пусто. Пусто-пусто-пусто. Безжизненно. Мёртво. Ни одного, блядь, журнала на столе меж диванчиков, ни одной газеты, сука. Он идёт в регистратуру, только толку?.. Нихера толку в этом нет. Ни один компьютер не работает, планшеты чернеют в ответ на касания, табло регистрации чернеет — чернеет всё. Ни даты, ни времени, ни локации — нихуя. Он стоит в небольшом помещении, забрызганном кровью, и какое-то время тупо пырит в чёрные экраны. Потом садится на тёмный от сухой крови стул, трёт переносицу, дышит. В ушах звенит. Дико хочется пить. И ещё жрать. И мышцы. Мышцы, сука, ноют. Он же понты прошёл, пять этажей, бля. Значит, мышцы атрофировались, но не полностью. Встать же смог. Значит, лежал он достаточно долго, но не критично. Холод кусает и отрезвляет. Понималка слабо шевелится, словно тоже отходит от наркоза — хоть бы блевать не начала. Кровью, бля. Надо одеться и обуться. И выйти за стены госпиталя — в город. Там же какой-то город? Надо искать своих. Искать живых. Искать хоть кого-то. Хоть кого-то, кто знает и понимает, что тут, нахер, за ебанина творится. Он обходит первый этаж от регистратуры с приёмным до запасного выхода рядом с моргом. Промёрзлая земля колет холодом. Жухлая трава под босыми ступнями скользит от изморози. На натянутых верёвках во дворе ветер треплет бельё — простыни, пододеяльники, чьи-то куртки, штаны и тельники, хэбэху, термуху… Он сдирает то, что визуально подходит по размеру. Шмотки чуть влажные от оседающего инеем тумана. На чьей-то куртке, приколотой за воротник, стопорится. Чужая фамилия на липучке лупит по хреново работающим мозгам. По ощущениям — как КР-46 пизданули по затылку. Он рефлекторно тянется к груди, ищет на шее шарики цепочки, помня, как они ощущаются под пальцами, ищет жетон — и не находит. Призрачный шанс узнать, кто же он такой и откуда, подыхает у ног, в конвульсиях корчась на пожухлой траве так, будто ему пробили печень. Дострелить бы, чтоб не мучился — милосердие, блядь, в действии. Он одевается быстро, насколько получается. Зависает, рассматривая в тусклом свете, пробивающемся с улицы сквозь матовое стекло в маленьком окошке, свои руки, и не может вспомнить. Флэшбеки накатывают и откатывают волнами, пока он скользит пальцами по узорам на коже, по чёрным линиям и цветным пятнам, по блэкворку на запястьях, по пёстрому зверью, рунической вязи и соснам под нереальным ночным небом на предплечьях. Красная краска, мешаясь на салфетке с зелёной, расплывается чёрными разводами. Машинка жужжит. Кожа даже не горит. Просто щекотно. Пальцы горячие, как радиатор — обжигают даже случайными касаниями. Ухмылочка эта блядская на губах, от которой ямочка проступает на правой щеке. Ресницы пушистые и длинные, как у бабы. Холод. Вспышка. Сквозь пропитанную антисептиком салфетку проступает лес. Башка кружится до тошноты, словно пьяным забрался на детскую карусель, и какой-то гондон раскручивает её, раскручивает, раскручивает так, что мир вокруг превращается в размытые летящие пятна. Надо бы присесть, но получается только цепляться дрожащими пальцами за холодный эмалированный бок раковины. А флэшбеками кроет, кроет, сука, накрывает, блядь, как взрывной волной. «Нарисуй мне эскиз». У пацана напротив смеющиеся зелёные глаза и эта блядская ухмылочка до ямки на щеке. Он вертит в пальцах огрызок простого карандаша и переворачивает старую бумажную карту изнанкой вверх. На столе пепельница, пара металлических кружек с парующим чаем, планшет, магазин и пауэрбанк. В отблесках пламени окопной свечи хитрая кривая лыба кажется почти демонической. «Чем рассчитываться будешь, командир?» Голос тихий, обманчиво мягкий, знакомый до последней интонации. Усмешка эта, едва уловимое ехидство, вечная подъёбка… «Натурой возьмёшь?» Собственная подъёбка куда как очевиднее. Стоять над умывальником, согнувшись в три погибели, тяжело. Сердце ебашит так, что почти оглушает. Тело ноет пиздецки. Постоянно кидает то в жар, то в холод. Отросшие волосы на затылке мокрые и липкие от пота. Хочется лечь. Просто лечь и полежать — часок, денёк, годик — вечность. Мысли о том, что надо найти ботинки, приходят лениво и нехотя, когда он умывается вонючей застоявшейся водой из плюющегося крана, пьёт её долго, набирая в сложенные лодочкой ладони, а потом выпрямляется и смотрит на своё отражение в забрызганном кровью зеркале. У него, оказывается, карие, почти чёрные, при таком освещении, глаза — как свернувшаяся запёкшаяся кровь. И отросшие волосы седые на висках. И щетина по линии челюсти седая. В правом ухе два серебряных шарика и два чёрных креста. Один перевёрнут. Он разворачивает по-людски. Долго смотрит на мужика в зеркале — и не узнаёт. Побрить ебало бы чем-то. И лохмы эти состричь к хуям. Мешает, бля. Но всё потом. Когда разберётся, что за хуета тут творится. Он решительно отдирает от ткани куртки на груди липучку с чужой фамилией и идёт искать обувь.