Если наступит завтра

Вокруг пусто и жутко до дрожи. Тихо так, что кажется, будто уши заложило нахер. Спасает только свист ветра, только шорох мусора и листвы, которую таскает по асфальту. Нет, нихера не заложило. Не нравится ему тишина. Ему тишина давно не нравится. Обычно она не к добру. Хотя, казалось бы, вокруг пиздец, чего ещё недоброго? Рекламные щиты маячат хаки, фотографиями покойных, надписями, надписями с незнакомыми фамилиями и позывными, с приглашениями присоединиться, вступить, с призывами защитить семью, защитить родину, с призывами бороться. Он идёт по пустому городу мимо брошенных машин и ставших трамваев, мимо магазинов с разбитыми огромными окнами, мимо погасших рекламных экранов. Идёт вниз по склону, прямо по проезжей части, вдоль трамвайных путей, и удивляется пустоте. Ни котов, ни собак, ни птиц. Ни трупов. Ни одного трупа. Ни на тротуарах, ни в машинах, ни на фонарных столбах. Нет брошенной расстрелянной сгоревшей техники, хотя он почему-то уверен, что она должна быть, нет пустых бэх, нет оружия, валяющегося на асфальте, нет гильз. Только кровь. Тёмные пятна высохших луж на тротуарах, на сидениях автомобилей с распахнутыми дверьми, на ступеньках трамваев. Дорога ведёт с холма вниз, и отсюда отлично видно водную гладь вдалеке. То ли река, то ли море. А ещё — мост. На мосту яркими точками виднеются брошенные машины, но не это напрягает. Мост взорван. Разрушен. Будто кого-то не хотели впускать в город. Или выпускать. Пиздец. Он останавливается, делает глубокий вдох, подставляя рожу влажному холодному ветру, и дышит, дышит, думает. Думать получается со скрипом. С чего начать? Куда идти? Хоть бы какой-то, блядь, газетный киоск, хоть бы какая-то возможность увидеть дату, понять, когда пиздец этот случился, когда город опустел, когда из него ушла жизнь. Только чем это поможет? Он всё равно не знает, какой сейчас день и год, не знает, где находится и почему, даже имени собственного, бля, не знает. Он не знает нихуяшеньки, и ровно столько же помнит, но ноги сами несут его в военторг. Благо, такого говна здесь по склону через магазин натыкано валом. Внутри, конечно, холодно и темно, и витрины расхуяренны нахуй все. И толкового тут нет нихера. Камуфляжная косынка, рюкзак, ботинки по размеру, пара ножей, фляжка, фонарь на солнечной батарее, нержавеющая кружка, пара флисок и перчатки — по сравнению с нихуём, уже что-то. Надо бы в оружейный. Надо стволы и патроны. Хоть один ствол, хер с ним. Если это война, то нет смысла таскаться по пустому городу безоружным. Хуй знает, может, город не так пуст, как кажется. Понимать бы ещё, кто свои, а кто — чужие. И вообще, кто он сам. Холодное осеннее солнце не греет и потихоньку клонится к западу. Дни, видать, уже короткие. Он не знает, но, по ощущениям, осень где-то на границе зимы. Впервые за день хоть какой-то звук заглушает эту ебучую тишину и свист ветра, заставляя запрокинуть голову. Хрипло каркая, стая воронья летит куда-то на запад, и небо чернеет от количества этих птиц. Он провожает их взглядом и думает, что скоро стемнеет, думает, что где-то надо ночевать. Надо какой-то жратвы, сухого спирта, спичек, аптечку, спальник, воды. И оружие. Хоть какое. Хоть что-то. Надо разобраться и понять, куда двигаться дальше. На месте сидеть нельзя. Надо идти, только куда — неясно. Подсознание гаденько ехидничает, что идти надо на хуй, судя по тому, что его тупо забыли в пустом госпитале. Идти надо прямо в ад. А потом сладко язвит чужим, бархатным, чуть хрипловатым голосом: «Ад пуст, любимый. Все демоны давно здесь». Он почему-то помнит этот голос. Помнит, что у его обладателя охуенные глаза цвета молодой весенней травы. Помнит, как обладатель этого голоса смеётся. Поэт бы сказал, наверное, какую-то хуйню про серебро и хрусталь. К счастью, он понимает, что нихуя не поэт и не романтик, потому что обладатель голоса ржёт, как конь. И ехидничает, как последняя конченая, блядь, язва. В нём яда столько, что хватило бы отравить целый, сука, континент. Яда, колкости, насмешек — над собой, над тобой, над судьбой, над пиздецом, что вокруг творится, над жизнью. А страшнее всего — и над смертью. Он не помнит своего имени. Не помнит его имени. А ржание это конское почему-то помнит. Помнит блядскую ехидную лыбу, помнит ямочку на правой щеке. И чертей в зелёных глазах помнит тоже — каждого из его чертей. Надо его найти. Только кого — его? И где искать? Темнеющее небо над головой молчит. Вороньё где-то на западе молчит. Всё вокруг до тошнотного приступа молчит, и только ветер свистит в обесточенных проводах линии электропередач, пока он бестолково плетётся зачем-то к блестящей водной глади и разрушенному мосту над ней. Шум слышится издалека. Сразу. И резко заставляет замереть, застыть, вслушаться. Топот шагов — как в пустом коридоре. Грохот такой, будто кто-то с ноги ебанул по целой пирамиде мусорных баков, и теперь она рушится. Где находится источник шума, понять не получается ровно до того момента, когда запыхавшийся источник в куртке нараспашку на дикой скорости вылетает из третьего поворота вверх по улице и мчится вперёд с такой скоростью, что можно ошизеть. Кажется, снесёт к херам, но не сносит. Слабым узнаванием холодит мозги. Глаза зелёные. Улыбочка эта кривая, блядская, до ямки на правой щеке, и голос, которым пацан орёт: — Беги, сука, любимый! — хватает его, охуевшего на месте, за запястье, и тащит за собой в тот момент, когда из переулка показывается чернеющая толпа. Разглядеть не удаётся. Понять не удаётся. Дышать толком не удаётся. Мышцы ноют от боли. Пальцы на запястье обжигают, а их обладатель ржёт, ржёт, как конь, таща за собой по пустым улицам мёртвого города, пока за ними какого-то хуя гонится озверевшая толпа. Его вталкивают в двери пустого автовокзала, тащат мимо касс, мимо брошенных киосков к самому дальнему выходу, выволакивают на платформу и тянут дальше, вниз по склону, по узким улочкам, не таким крутым, как возле госпиталя. До замутнённого сознания доходит медленно и постепенно: пахнет водой, пахнет водорослями и солью, волны совсем недалеко плещутся о камни. Флэшбеком вмазывается в память, как летящим болидом в стену — насмерть, всмятку — без вариантов. Небо над головой тёмное и низкое. Звёзды так близко, что можно, кажется, дотронуться рукой. Если бы на небе мерцали только звёзды — было бы почти красиво. Они курят одну на двоих, передавая после трёх затяжек, прячут огонёк сигареты в рукавах, мёрзнут, дышат, соприкасаются плечами — и чужое тепло обжигает сквозь слои ткани. И хочется жить. Впервые, за крайние годы, так безумно, так безбашенно, до одури, до воя хочется жить, плюя на грязь и кровь, выжигающее отчаяние за рёбрами, на то, что вера разлетается вдребезги, как сраный хрусталь, на чувство вины, на желание удавиться, на желание лечь в землю рядом с каждым, кто с этой земли уже не встанет, кто умер у него на руках, кто умер по его вине, кого он не смог вытащить, вылечить, защитить. Впервые, за долгое время, хочется выдохнуть, отпустить и жить — дальше, сколько получится, сколько отведено. Хочется поверить: весь этот пиздец когда-нибудь закончится, они переживут, они выживут, они доживут — до мира ли, до Победы, до весны — уже не так важно. Он устал, так пиздецки устал, как не уставал, наверное, за всю свою жизнь на гражданке — устал бестолково отмывать руки от крови каждый ебаный день, устал терять, устал бороться, устал вырывать зубами из лап смерти каждого из своих пацанов. Устал, блядь. И ему больно, сука, больно, блядь, за каждого. В миллион раз больнее. И не накрывает болевым шоком, как назло, а жрёт, падла, жрёт, как раковая опухоль, чувством вины, выгрызая наживую потроха и огромные куски мяса изнутри. Он устал каждый день видеть смерть, каждый день плевать ей в рожу и смотреть в глаза. Устал от того, что она ежесекундно дышит холодом в спину. И именно сейчас, перед её мерзким злорадным еблищем, хочется жить. Впервые за долгое время — хочется. Его толкают плечом в плечо, улыбаются до ямочки на щеке. Дотлевающая сигарета обжигает пальцы. — Подумай, где мы встретимся, если Большой Пиздец всё-таки случится, — голос мягкий, бархатный, с едва уловимыми ехидными нотками. — Если Большой Пиздец случится, мы все сдохнем, — усмехнуться получается с трудом; ком в горле поднимается и душит, холодит, царапает, как зимний ёж. — Да ну, — собеседник со смешком фыркает. — Я подыхать не собираюсь, и тебе не позволю. Представь просто: вокруг пиздец, апокалипсис, зомбари, легла связь, лёг инет, мир парализован… — Заебись картинка, блядь, — истеричное ржание поднимается откуда-то из желудка, но только сдавливает горло, не вырываясь наружу. Ёж сворачивается клубком и мешает. — Немного терпения, любимый, дай дорисовать, — от наглой ехидной лыбы трескается пересохшая нижняя губа; даже во тьме видно, как в зелёных глазах пляшут черти. — Так вот, давай договоримся заранее, где мы встретимся в шесть часов вечера после войны. И апокалипсиса, — в голосе проскальзывают смешливые нотки, но это напускное. Шутка без шуток. — Когда? — получается проглотить колючего ежа, застрявшего в горле, и даже дышать; получается подыграть, потому что цирковое представление перестаёт быть таковым. — Если ляжет связь, инет, мир парализует, как мы договоримся о дате? — Никак, — собеседник улыбается и пожимает плечами; от движения тепло. — Каждый день, с момента, когда туда доберёмся. В шесть часов вечера. Надо только определить место. Я и спрашиваю: где? — Погоди, — он так любит, до одури любит этого конченого придурка, так безгранично и безусловно, что губы сами в улыбке растягиваются наперекор словам. — Если кто-то из нас сдохнет по пути, другой будет, получается, ждать всю жизнь?.. — В том весь смысл, — отвечают ему со смешком. — Где мы встретимся, любимый, в шесть часов вечера после Большого Пиздеца? — Дома, — говорит он с абсолютно идиотской лыбой, немного подумав. — Возле лестницы, ведущей к морвокзалу. Там, где солнечные часы. Они вылетают на площадь в сгущающихся сумерках, сгибаются пополам около часов, и дышат, дышат, а потом зеленоглазый пацан сгребает его в охапку, стискивая до боли, и ржёт сквозь сбитое дыхание — как конь, истерично, до всхрапа. — Серый, бля, ты даже не представляешь! Я чуть не обосрался, когда не нашел тебя в палате! — парень выдыхает, отстраняется, ослабляя тиски объятий, сжимая плечи, заглядывая в глаза и… Видать, по еблу, как выясняется, Серого, понимает, что что-то не так. Мрачнеет рожей, пытливо смотрит сквозь полумрак своими невозможными зелёными глазами и тихо, бархатно, осторожно спрашивает: — Ты в порядке, любимый? Любимый трижды моргает, пытаясь из ебуры, смешавшейся в башке, сложить слово «Реальность» — и не может. Потому в ответ задаёт вполне логичный, нормальный, как кажется, закономерный вопрос: — Ты, нахуй, кто? Пауза длится секунд тридцать, и за это время в зелёных глазах напротив умирают целые цивилизации, гибнут армии, рушатся города. Всё топит таким отчаянием и ужасом, что впору захлебнуться. — Волк, Серый, ты охуел, блядь? — хрипит пацан, впиваясь взглядом в его лицо. — А я кто?.. — медленно выдыхает Серый Волк, и в глазах напротив, кажется, отражается тотальный пиздец буквально глобального масштаба. Кажется, случается его собственный локальный апокалипсис.