Если наступит завтра

Стоя сейчас посреди опустевшего мёртвого города в сгущающихся сумерках, Азазель чётко и ясно, как никогда, понимает: вот это — пиздец. Нет, не так. Пиздец! Просто, блядь, громадный, тотальный Пиздец буквально глобального масштаба. Нет, не то чтобы за двадцать восемь лет жизни он не видел пиздецов. Видел. Дохуя и разных. Он, можно сказать, уже знаток, спец, бакалавр в области пиздецознания! Пиздецовед! Но. Вот такой конкретно пиздец Азу приходится наблюдать впервые… Он думал пару лет назад, что война, которая затягивает, жернова которой перемалывают в фарш, в кровавое месиво, в труху — это пиздец. И, нет, не ошибался. Это пиздец. Но с этим пиздецом можно бороться, можно стоять до последнего вздоха, до последней капли крови, до последнего удара сердца. С этим пиздецом можно сражаться, чтобы в итоге победить! Аз думал, когда Волк попиздовал один к этим пидорам с белой футболкой на плече, что это — пиздец. Аз видел, что они делают с пленными и как. Но больной на всю башку Серый, как всегда, отмочил от души — и выкрутился, остался живым, не вполне целым, но не сыграл в цинковый ящик, по крайней мере. Серый спас их. Серый их вывел. Он прикрыл их отход. Не Азазель. Азазель тогда выть хотел. Азазель тогда подыхал и захлёбывался кровью где-то глубоко внутри, до хрипа орал в тёмное небо, а снаружи… Выполнял приказ. Молча. Стиснув зубы. С абсолютно каменной рожей. Он же — кремень. Он же — гранит. Он же — каменная стена. Его рожа — кирпич! Если надо. И похуй, что внутри с грохотом рушатся небоскрёбы и пылью обращаются города. Целые, сука, мегаполисы. По-хуй. Он умеет внешне оставаться собранным и спокойным, внутренне подыхая и считая, что вокруг, нахуй, лютый Пиздец. Он и считал так, и не верил, что не. В первые дни эпидемии, в самом начале конца, Аз тоже считал, что вокруг творится лютый Пиздец, что он сожрёт их с Серым, затянет в жернова, перемелет в муку. Только Серый останавливал его от логичного и вполне обоснованного решения пустить пулю себе в висок, чтобы не покусали, чтобы не обратиться, не стать кровожадной тварью. Чтобы хотя бы сдохнуть человеком, если уж не получалось им жить. Можно было бы. Казалось, что можно, особенно, после того, как эти выродки сожрали Катьку и Андрея, после того, как разорвали на куски маленькую Таню. Хотелось сдохнуть. Застрелиться нахуй. Но нельзя было. Нельзя. Нельзя было Серого оставлять одного. Он бы умер. За аппаратурой надо было следить, надо было заправлять генераторы, надо было хуячить лекарства. Надо было выжить. Ради Серёги. Хотя бы ради него — даже не ради себя. И тогда Аз понимал, что это пиздец, что хуёвее просто некуда, но… Оказалось, есть! Всегда есть, блядь, куда! И, вот, сейчас, Азазель понимает: вот это — Пиздец. Не то чтобы война или эпидемия — не Пиздец. То тоже. Тотальный. А это — его личный, персональный локальный Пиздец, от которого хочется прострелить себе башку. Пиздец стоит напротив, смотрит сквозь полумрак тупыми-тупыми коровьими глазами, хлопает ресницами — и нихуя, совершенно, вообще нихуя не понимает. Он не прикалывается, не стебётся. Он серьёзно нихуя не помнит. И от этого хочется упасть на колени посреди пустой площади, запрокинуть голову и заорать — и пусть все зомбари сбегутся, пусть разорвут на части, пусть сожрут. Им с Волком всё равно теперь хана. Это вешалка, блядь. Просто, сука, вешалка. Аз так надеялся, что Серый очнётся — и придумает что-то, сообразит, поведёт за собой, узнает, что надо делать, чтобы всё… Исправить?.. Он же всегда знал, как выкрутиться, как выбраться, как исправить. Он всегда вёл за собой, не прилагая особых усилий, не стараясь даже. Потому что за ним хотелось идти, его хотелось слушать, ему хотелось верить и доверять. А сейчас он, бля, даже имени своего не знает. А сейчас перед Азом ребёнок в теле здорового тридцатилетнего мужика. И вот это — Пиздец. Как с ним таким теперь быть и что делать — Аз в душе не ебёт. Да что делать, бля?.. Уводить отсюда — ясен хер! — Ты — мой командир, Серёга, — говорит он, устало опуская голову и прикрывая глаза; ощущение такое, будто позвоночник по сегментам разобрали и через горло вынули. — Мой побратим. Мы вместе воевали, помнишь, Волк? — Смутно, — не очень меняясь в лице, отвечает Любимый. — Войну урывками помню. Кто победил? — «Бывший подъесаул в той войне победил, — тяжело вздыхает Артём, криво усмехаясь, — в той жестокой войне за народное дело. И за это его совнарком наградил — в двадцать первом году на Лубянке расстрелом». — Что?.. — тупо хлопает ресницами Серый. — Нет победителей, — с трудом произносит Аз, выжимая из глотки слова. — Все проиграли, Серый. Я расскажу тебе позже. А сейчас погнали, пока не стемнело совсем, иначе эту войну со смертью проиграем и мы. — Пока не стемнело? — Серёга тупо озирается по сторонам, будто пытаясь выявить, откуда будет исходить угроза, но шаг ускоряет, продолжая вертеть башкой. — Где все? Где, блядь, хоть кто-нибудь? И что здесь… Да что за нахуй здесь творится? — в его ошарашенном взгляде столько непонимания и невысказанных вопросов, что хочется взвыть. — А, это… — мельком окинув раскуроченные у заправки машины, Артём даже сам удивляется, насколько буднично и безэмоционально отвечает. — Это кто-то пытался выжить, а кто-то — пожрать. Вторым повезло больше. — Ты хочешь сказать… — Серый притормаживает, уставившись на искорёженную груду металла, некогда бывшую мерином, и это не есть хорошо. — Я хочу сказать, что если мы не ускоримся, то сегодня отужинают нами, Любимый, — очень стараясь не закипать, выплёвывает Аз. Блядь! Ну, как ребёнок же! И что, нах, с этим делать? Аз, казалось, был готов к любому повороту событий. За время, пока Серый отдыхал в госпитале, он научился выживать, научился ценить световой день — каждую ёбаную, блядь, минуту, от которой зависела его жизнь, и жизнь Серёги — в том числе. Он знал, что Любимый рано или поздно очухается, а до тех пор следует просто выживать, ежедневно добывая топливо для генераторов, поддерживать систему жизнеобеспечения, искать провизию и еженощно оберегать покой этого спящего красавца. И Аз справился! Даже более чем! Дом, который он успел оборудовать и оснастить всем необходимым, на первое время вполне мог стать их крепостью. Но дальше… Дальше Азу рисовалась совсем иная картина. Его командир, его Волк вернётся. Вернётся вместе со своей холодной головой, смекалкой и умением решать любые вопросы — даже самые пиздецовые, даже самые нерешаемые. Так всегда было, и так должно было стать теперь. А теперь случился Пиздец. И судя по всему, он только ширится. Потому что от того, что Азазель слышит после, у него — прошедшего, казалось, уже все круги ада — начинается забег на очередной. — Что же, значит, ускоряемся, командир, — Серый произносит это так естественно, будто даже не понимает, какую глыбу на него взваливает. Теперь Аз — командир, блядь! Азазель — командир. Если бы кто из их пацанов услышал… Но не услышит. Нет больше никаких пацанов. И Артёму иногда начинает казаться, что и не было никогда. Всё разделилось на «До» и «После». У него будто вымерзло всё внутри за эти два месяца ада. Единственное, за что держался, что придавало жизни смысл — Серый. Серый, который очнётся и всё решит. И Любимый решил, блядь! Вот так, одной фразой — и решил. — Командир, говоришь? — невесело усмехнувшись, Аз настороженно всматривается в едва подсвеченный закатом горизонт. — Тогда шевели задницей, Серёга. У нас минут десять, не больше. — Мы в жопе, командир? — странно, но Артёму хочется заржать — так нелепо, так издевательски это звучит. — Ага. В глубокой, — отвечает Азазель со смешком, продолжая переть вперёд — мимо разграбленных магазинов, брошенных машин и забрызганных кровью указателей. Быстрее. Надо передвигаться быстрее. Темнеет в ноябре стремительно, а эти суки настолько изголодались и озверели, что теперь не боятся выползать даже при свете дня. Блядство! — Осталось только шторки повесить? — запыхавшись от заданного темпа, выдыхает Серый. — Ну, в своей я уже повесил, — бросает Артём, сворачивая по брусчатке к небольшому дому. — Входи, Любимый. Реще, реще давай. — Ты хоть понимаешь, как двусмысленно это звучит?.. — Серёга пыхтит, едва переводя дух, и попытка пошутить выходит не очень. Впрочем, сейчас явно не до его гейских шуточек. Вот, странно — ничерта не помнит ни о себе, ни о том, какую хуйню упорол почти три месяца назад, но о том, что голубее августовского неба, помнит. Это святое, блядь. Времени совсем мало. А если точнее — нет нихуя. Азазель заталкивает Серёгу внутрь и тут же запирает дверь. Остаётся снаружи, выдыхает, на миг прикрывает глаза, прислушиваясь к свисту ветра в голых ветвях деревьев да к вою оголтелой толпы зомбарей, доносящемуся со стороны города, и собирается. А после его действия отработаны до мелочей. Металлические щиты на херово, кое-как прикрученных петлях закрывает на автомате, обходит дом, убеждаясь, что периметр чист, возвращается на крыльцо и с противным скрежетом запирает входную дверь. Серый так и стоит в темноте прихожей, не сдвинувшись с места. — Свет не включай, — бросает Артём, торопливо закрывая окна изнутри ставнями, так же косо и наспех прикрученными, но это не суть. Свою функцию они выполняют отлично. — Судя по всему, ты из тех, кто пытался выжить, и тебе удалось, — усмехается Серёга, разглядывая перекошенную дверцу кухонного шкафа, закрывающую окно. — У меня не было вариантов, Волк, — закончив с окнами, Аз врубает аккумуляторы в коридоре, щёлкает выключателем и идёт в кухню. — Погнали, — бросает Серому, и тот плетётся следом, будто нехотя. — Заебался? — с грохотом опускает рюкзак на стол, вынимая из него трёхлитровую баклажку с бензином, и бросает взгляд на Серёгу — пытается определить степень заёбаности. — Нам повезло, Любимый, — довольно лыбится, убедившись, что не критично. — Доставать топливо, скажу тебе, была та ещё задачка. Этого хватит и на помыться, и на пожрать. В общем, сегодня гуляем на все. Ща заправлю генератор, и… — Это для госпиталя? — перебивает Серый глухо. Аз впотьмах не видит его взгляд, но это и к лучшему. Видеть Волка настолько потерянным, таким уязвимо-беспомощным — больно. — Давай оставим госпиталь в прошлом и сосредоточимся на настоящем, ок? — Артём возится у генератора, думая, что Серого надо будет выгнать в гостиную, а дверь плотно закрыть. Хрен его знает, что в той башке… Странное ощущение — вроде Серёга рядом, живой. Аз так долго этого ждал! Да он только и жил ожиданием, что командир очнётся, а дальше… Ну само собой, он что-нибудь придумает. Это же Волк! Его Волк. Сколько раз он вытягивал их с пацанами из дерьма, сколько раз казалось, что всё — пиздец, но Серый никогда не сдавался. Никогда! А сейчас… Да бля! Аз думал, сгребёт Серого в охапку, стоит тому открыть глаза, встретится взглядом, как бывало — не нужно ни слов, нихуя, просто глаза в глаза, и всё становилось яснее ясного. Но не теперь. Теперь Серый неуверенно топчется, не понимая, куда себя приткнуть, и хуже того, явно чувствует себя не в своей тарелке. — Нам нужно поговорить, — наконец, выдыхает он, устало опускаясь на табурет у стола. Потом шарит в рюкзаке, вынимает пару ножей — хуй знает, где взял — но их наличие Аза радует — значит, не всё потеряно! — Тебе нужно отдохнуть, для начала, и пожрать. А разговор у нас будет долгим, Любимый…