Если наступит завтра

Электрочайник уютно шумит, закипая. На столе только что сваренные макароны и тушёнка. Аз суетится, открывая овощную консерву, и краем глаза косится на Серого, растирающего натруженные мышцы ног. — Тебе нужно восстановиться. Ты долго отдыхал, знаешь ли, — между прочим, бросает Артём, и осторожно ставит консерву на стол, стараясь не издавать лишних звуков. — Я быстро верну форму, — в голосе Серого звучат привычные упрямые нотки, и Аз невольно улыбается. — Кто бы сомневался, — выдыхает Артём с усмешкой, пододвигая Серёге тарелку со жратвой. — А пока ешь. С этим тоже нужно осторожно, ты всё это время был на капельницах. Аз зажигает свечу, вырубает свет, ставит на подогрев бойлер и возвращается, усаживаясь напротив. Серый без аппетита косится на тарелку, долго елозит в ней вилкой, и всё же пихает макаронину в рот. По виду сразу ясно: жрать расхотелось. В воздухе висит такое напряжение, что можно зарядить аккумулятор, блядь. Нужно с чего-то начинать, но Аз медлит, хмуро поглощая пищу. — Расскажи, кто я. И кто ты, — Серёга решается первым, и Артём с облегчением выдыхает: — Ну, здесь всё просто, — улыбается натянуто, встречаясь с Серым взглядом, потому что нихуя это, бля, не просто. — Помнишь нашу бригаду? Ты — командир группы, майор Сергей Романович Любимый. Я… — Почему ты всё время язвишь, блядь? — явно начинает беситься Серёга, и в отблесках пламени свечи морщина меж его бровей проступает отчётливее. — Какой я тебе любимый?! Или мы… Артём прыскает со смеху, едва не подавившись макаронами, и, отдышавшись, продолжает, не в силах упустить возможность съязвить: — Ну… Мы, конечно, могли бы, Любимый, — играет бровями он, — но это — всего лишь фамилия. Фамилия у тебя — Любимый, понимаешь?! — М-да. Вот уж свезло с папашей… — хмыкает Серый, продолжая жевать макароны. — А семья? У меня есть семья? — Ну, отец, мать — точно есть, — важно заявляет Аз, резонно добавляя: — Не из яйца ж ты вылупился. Но… — Артём делает паузу и заглядывает Серёге в глаза. — Ты никогда не говорил о них. Никому. Даже мне. — Допустим, — Любимый не отводит взгляда, будто сканирует Аза. — Ты. Кто ты? — Да, ебать! Ты даже имени моего не помнишь? — Артём злится, отодвигая тарелку, но тут же берёт себя в руки — нельзя орать на Серёгу. Просто. Нельзя. На него. Орать. — Я капитан Азаренко. Артём Николаевич. Аз. Азазель, — терпеливо разжёвывает он, тщетно стараясь не выходить из себя. — Да, блядь! Волк! Вспоминай, ну! Серый напряжённо разглядывает Артёма, явно пытаясь вспомнить. Но что-то идёт не так. — Я видел тебя во снах, — пожевав губу, точно как раньше, задумчиво произносит. — Или в глюках — хуй его знает. Но я не помню. Прости. Снова повисает ёбаная пауза. Так не должно быть! Не между ними. Аз заваривает чай, кладёт три ложки сахара Серому и садится напротив, ставя перед ним кружку. Нет, он не станет помогать, задавая наводящие. Пусть его мозг трудится. Пусть вспоминает! — Расскажи, что случилось. Где все? И что за хуйня нас преследовала? Я не понимаю, — Серёга осторожно обнимает горячие эмалированные бока ладонями и тупо смотрит на клубящийся над чаем пар. Медитирует, блядь! — Ну, что же. Разговор будет долгим, — сразу настраивает Азазель, и делает глоток, на секунду прикрывая глаза; тут самому настроиться бы, бля. — Сразу начну с эпидемии. Тогда я уже знал, где ты. Найти было почти просто. Но всё завертелось с такой скоростью… — Эпидемия? — Серый включается быстро, возвращая разговор в нужное русло. Хороший знак. — Да. Сразу не придали должного значения — очередной вирус. Сколько их было?.. — хмыкает Аз, отставляя кружку, и тянется за пачкой сигарет, вытряхивая одну. — Будешь? — Давай, — машинально бросает Серый, вытаскивает сигарету и прикуривает, привычно затягиваясь. Ну, хоть что-то помнит. — То, что это — необычный вирус, стало ясно через двенадцать часов. Ровно столько нужно, чтобы мутация в организме проявила себя полностью. — Что за мутация? — Серый затягивается снова. — Я не генетик, всех деталей объяснить не могу, но насмотрелся на этих тварей вдоволь. Даже дневник завёл, знаешь ли. Чтобы не свихнуться. И чтобы помнить, — Азазель невесело усмехается. — Ладно. Поехали дальше. Передаётся эта хуйня через укус. Что-то в слюне, видимо. Но первые симптомы вполне обычные: повышается температура, давление ебашит. На человека страшно смотреть — лопаются сосуды, раздуваются и чернеют вены. Часов через восемь резко падает температура, сахар в крови, потом наступает гипертонический криз и останавливается сердце. И если бы! Если бы сразу поняли, что будет после… — Азазель в две затяжки докуривает сигарету и сразу тянется за второй. — Сжигали бы их к хуям, и делов-то, — кашлянув, продолжает он. — Но мы ж, блядь, гуманные! А ещё нам нужно исследовать вирус! Вот, сука, блядь, необходимо просто! Доисследовались. Артём говорит без пауз, вываливая на Серого всё, что накопилось за месяцы этого ада разом — без жалости. Так, как говорил бы Волку. — Помнишь наши приколы про апокалипсис? — нервно хмыкает Аз. — Теперь мы в нём живём, Серый. Всё рассыпалось за считанные дни. Ебать, что здесь творилось! Спецуры нагнали уже после, когда контроль над эпидемией пошёл по пизде. Нас оставалось процентов сорок, но число чистых сокращалось ежеминутно. — Наши приехали эвакуировать население? — интересуется Серёга, но Аз криво, горько усмехается. А самому тошно. Тошно-тошно-тошно, блядь! Не сблевануть бы. Макаронами. — Ты ещё не понял? Наши… — воздух в лёгкие проталкивается со свистом. — Взорванный мост видел? Военные приехали отрезать город от материка. На всех тупо поставили крест, но даже с этим опоздали. Поначалу, знаешь, даже работали инет и телевидение. Из панических новостных сводок стало ясно, что вирус распространился дальше. От прифронтовых городов вглубь страны, а там — и на другие материки. Последним перестало работать радиовещание. — Пиздец, Аз, — Волк смотрит тупыми-тупыми коровьими глазами, и от этого хочется застрелиться нахуй. Прижать дуло к виску, нажать на спусковой крючок — и чтобы мозги, блядь, по стенке. Чтобы не думать. Не-думать-не-думать-не-думать. Чтобы не осознавать каждую секунду, в какой они тёмной и непролазной жопе. — Ага. Он самый, — вместо этого, соглашается Азазель. Потому что, бля, надо угомониться. Надо держаться. Хоть кому-то надо. Серый же сдохнет посреди этого пиздеца один. Хуле толку теперь истерить? Небо рухнуло на плечи? Рухнуло. Следовательно, надо выстоять. Истерить, биться в падучей, прошибать башкой подмёрзшую землю или стены опустевших домов будет потом. Когда потом — хуй проссышь. Но точно не сейчас. Азу, собственно, кажется, что и потом не будет. Сил нет. Просто тупо нет. Он заебался. Заебался трепыхаться, бороться, выживать, хуй пойми теперь, ради чего. Заебался воевать с собой, с врагами, с зомбарями — с Судьбой. Он, нахуй, блядь, просто заебался. Самое то состояние, чтобы выйти навстречу поезду, широко раскинув руки. Но больше не ходят поезда. А выйти навстречу зомбарям — это нихуя! Аз ещё повоюет. Так просто эти суки его не сожрут — поперёк горла станет. Но заебался он всё-таки конкретно, а на какую-либо помощь со стороны Серого надежды ноль. И от этого хочется то ли проблеваться, то ли удавиться — Артём пока затрудняется определиться. «Здрасьте, дядя, мы знакомы? Я часа два, как из комы». Пиздец, блядь. Просто моральный, сука, оргазм. Мозг занимается самоебанием, а Аз от этого морально кончает. Непрерывно, бля. Как физиологически невозможно. Ржать хочется. Заебись — сказочка. Оригинал «Белоснежки» — и то помягче. — Постой. Ты хочешь сказать, что теперь нет никакой информации извне? — Серый устало потирает лоб, прикрывая глаза — будто так легче переваривать то, что только что услышал. А может, он надеется открыть глаза, и увидеть ржущего Аза, типа — что, придурок, повёлся?! Не помогает. Азазель пробовал. Вся эта хуйня — реальность, в которой им двоим предстоит жить, а если очень повезёт… — Нет людей — нет информации, знаешь ли, — отрезает Артём жёстко. Ржать нельзя! Нельзя ржать! Никаких истерик. И в большем море дерьма плавали. Хотя не. Пиздёж. Это превосходит масштабами все, что были до. — Ты хочешь сказать, что во всём городе только мы вдвоём? — в голосе Серого столько непонимания и неверия, что Азу хочется ему вмазать. Ну, так, по-дружески. Чтобы серое вещество в черепной коробке, наконец, привычно начало извиваться. — Ну, почему же? — вместо этого, изображает крайнюю степень задумчивости он. — Есть ещё тысяч двести зомбарей. Как тебе компания? — язвит Артём и глухо продолжает: — Крайний раз человеческую речь я слышал вот из этой хуёвины, — суёт Волку в руки немой приёмник и тяжело выдыхает. — Это было месяц назад. Есть координаты. Есть карта. Но я не знаю, остались ли теперь там люди. В комнате становится так тихо, что Артёму кажется, он слышит биение сердца Серого. И это зашибись, как кайфово. Они живы. Оба. В этом ебаном аду — они живы. И они ещё повоюют! — А теперь слушай. Внимательно. Любая ошибка и неосторожность равна смерти. Понимаешь? — Аз говорит чётко, буквально чеканит, потому что каждое из правил было написано чьей-то кровью. — Любой порез, любая рана — смерть. Находиться вне убежища после заката — смерть. — Ты же говорил, опасен укус, — перебивает Серёга хмуро. — О, поверь, укус не заставит себя ждать, — горько усмехается Артём. — Эти твари обладают звериным чутьём, и запах крови чуют за километры. Следующее. Если встречаешь одного, не обольщайся. Зомбари собираются в стаи, и ты даже моргнуть не успеешь, как окажешься их ужином. Дальше. Они нихуя не видят днём, но ночью единственная фора для нас — ультрафиолет. У меня есть фонари на солнечных батареях, но это — на крайняк. Убить этих выродков можно только выстрелом в башку. Выстрел в сердце даст минут пять времени — эти твари, возможно, не имеют сердца, хуй знает. С дырой в сердце они жрут ни чуть не хуже, — Артём усмехается и снова теребит пачку сигарет, выбивая одну. — Они тупые и очень голодные, нихуя не чувствуют боли, жрут всё, в чём есть кровь. И ещё. Самое неприятное. Это не просто зомбари. Они прекрасно передвигаются по стенам, так что шансов выжить, при встрече со стаей… — Ты говорил, что у тебя есть дневник, — задумчиво тянет Любимый и делает глоток остывшего чая. — Я бы хотел почитать. — Уверен? — губы сами собой растягиваются в ухмылке. — Там есть и о тебе, — пожимает плечами Артём, докуривая. — В любом случае, не сейчас. А сейчас нужно принять душ. Вода как раз нагрелась. В ванной холодно. Дом не протоплен как следует. Аз, если начистоту, сегодня гостей не ждал. Хуле там. Знал бы, что Любимый очухается, если вырубить систему жизнеобеспечения, ещё два месяца назад перестал бы заправлять генераторы. Зеркало покрывается конденсатом. Серёга мнётся у ванны в нерешительности, сквозь полумрак кидая косяки на Аза. Тот только устало качает головой, оставляет на тумбочке чистое полотенце, бельё, термуху — и выходит. Хочется то ли курить, то ли сдохнуть — хер поймёшь, чего больше. Любимый плещется недолго — ясен хер, не май — выползает подрагивающий, хохлится, как мокрый воробей, и устраивается на стуле напротив. Артём раздавливает бычок в жестянке из-под сардин и кивает на распахнутые двери гостиной. — Идём спать. Серый меняется в лице, вопросительно изгибает бровь и смотрит явно непонимающе. — Нет, я могу постелить тебе в спальне, — ехидно усмехается Азазель, отвечая на немой вопрос. — Благо — спален тут аж три. Но хата не протоплена. Я тебя не ждал сегодня, Спящая Красавица. Даже если постелю в спальне, ты, потолок, через полчаса припрёшься ко мне в гостиную с отмороженной жопой и клацающими зубами. Хочешь? Хочешь, я тебе постелю отдельно? На втором, допустим. Но иногда ночами там зомбари по крыше скребутся. Короче, нормально поспать не получится. Стелить? — Обойдусь, — отрезает Серёга и, поднимаясь, уходит в гостиную. Тупо стоит возле тёмного камина, пока Артём разбирает диван и стелет постель. Надоедает этот великий тупняк быстро. Прилетевшая в еблище подушка заставляет Любимого отмереть, вздрогнуть и ринуться к противоположной стороне дивана, чтобы помочь заправить простыню. Молча. Всё молча, бля. Артём не помнит ни единого дня, когда бы они столько молчали, находясь рядом. И это тоже ёбаный, сука, пиздец. У него забрали Серого. Серый умер. Погиб, бля. Подорвался нахер с Асланом и его пидорами, по-блядски усмехаясь и приговаривая: «А колечки-то вот, мудачьё…» Не суть. Не роляет. Важно одно: Сергея Любимого больше нет. Есть вот этот незнакомый, неизвестный, молчаливый и пиздецки тупой некто. А его Серёжки больше нет. В госпиталь привезли и там подменили. И что с вот этим вот «Здрасьте, дядя, мы знакомы» делать — Аз в душе не ебёт. Они ложатся. Так же, в полной тишине. И у Артёма тянет, тянет, скручивает все потроха внутри. Завязывает в узлы вены и сухожилия, пока он пихает под подушку нож и ствол, пока регулирует свет, пока раздевается до термухи и ложится на противоположном краю дивана. У него кровь прекращает циркулировать, блядь. Замерзает. И дело не в том, что постель холодная, что в воздухе от дыхания пар повисает — нет. Этот Серый… Просто, бля, вымораживает. Артём чувствует, как спина покрывается инеем. Чувствует вплоть до того момента, пока к ней не прижимается относительно теплая спина Серёги. И становится легче дышать. И узлы внутри вроде развязываются. И, кажется, не всё так критично, когда Любимый на грани слышимости произносит: — Не ссы, Тёмка. Выберемся. Не из такого дерьма же выбирались.