Если наступит завтра

У Серёги чёрные, как переспелые вишни, глаза. Отросшие волосы серебрятся сединой на висках. Артём отстранённо думает, что Любимый красиво седеет. Хоть и дохуя рано. Отстранённо думает об этом, чтобы не думать, в какой они, блядь, жопе. Чтобы не думать, сколько у них двухсотых и трёхсотых. Чтобы не думать, что у них антибиотиков, блядь, по нулям. Чтобы не думать, что эвака не будет. Чтобы не думать, что Серый, из всех хуёвых вариантов, как всегда, выберет самый хуёвый. Потому что мы же хер на себя ложили. Потому что инстинкт, блядь, самосохранения, у нас нахуй атрофирован от рождения. Ещё в момент вылупа, бля. Как атавизм. Как пуповина отвалился. А теперь, хуле, если подыхать, то с музыкой же, бля. Если подыхать, то хоть не одному, конечно, мы ж умные. Мы ж попытаемся с десяток этих пидоров с собой на тот свет захватить. Ну, хоть полдесятка. Как же Артём его ненавидит, Господи! Боже, бля, как он его ненавидит! И стискивает зубы до скрежета, до стёртой эмали. И молчит. Молчит. Потому что Волк прав. Волк, падла такая дурноватая, прав. Они не выйдут все. Они не выйдут при другом раскладе. Но и отпускать Серёгу к Аслану он не хочет. Не может. Не может, бля. Орёт всё внутри, разрываясь на части. Потому что Артём же не сегодняшний. Артём же всё знает. Артём же помнит, что этот уёбок делает с пленными. И он не хочет потом найти Серёгу, повешенным на дереве, среди пары десятков трупов. Хотя хуй того обмудка знает. Может, и не на дереве. Уж очень мило Серый с Асланом беседовал. Учитывая их «тёплые дружеские отношения» с третьего месяца войны… Привяжет к бамперу? Затолкает в крематорскую печь живьём? От сладковатого тяжёлого запаха горелой плоти и разложения тошнота подкатывает к горлу, а глаза застит багровая пелена. Да нахуй, нахуй, блядь, они не на базаре! Артём на хую вертел это командирское желание всех спасти, всех вывести, всех… Невозможно, бля, спасти всех! И, уж в чём Аз уверен на двести процентов из ста, ебал он покупку своей жизни по цене чужой. Потому на Серого хочется орать, хочется по пиздаку прописать — от души так, искренне — с ноги. Хочется скатиться в абсолютно позорную бабскую истерику, вся мораль которой такова: нехуй шастать. Как они жить вообще после этого должны? Как каждый из них жить дальше должен, зная, что Серый за них сдох? Что это он купил им жизнь и свободу ценой собственной. Хуёвая идея. Хуёвая настолько, что хуже не придумаешь. Бред сивой кобылы в три часа ночи — торговаться с террористами. Они просто не дадут им выйти, и похуй на весьма своеобразную попытку Любимого прикрыть отход. Все тут сдохнут. Разница только в том, как. Артём так не согласен. Артём согласен на одном дереве болтаться под прохладным осенним ветерком. А так — нет. — Ты чего? — Серёга улыбается, хлопает по плечу, садится за стол напротив, сдвигая карты, планшеты, магазины, выпотрошенные аптечки. — Тём, — его интонация меняется, улыбка стекает с лица; командир тулит кружки сверху на мятые карты, — не начинай. Я не хочу спорить с тобой. Артёму хочется заорать. Хочется выть. Хочется… Он утыкается рожей в мятые карты, вытягивается по грубо сколоченной столешнице и молча мотает башкой, насколько позволяет поза. Истёртая бумага шелестит. Серый молча отдирает липучки и стаскивает с его немеющих рук залитые кровью перчатки. Аз никак не реагирует. — Тём, — тянется, мажет подушечкой тёплого пальца по виску, по уху, по скуле… Артём, не открывая глаз, подаётся за прикосновением и выдыхает на грани слышимости: — Я ненавижу тебя, блядь, Серёжа. Азаренко подкидывает на диване. Сердце под кадыком колотится. Тошнотворный сладковатый запах горелой плоти, тёплой крови и разложения, кажется, намертво въелся в кожу — и ничем его не вывести, ничем не отмыть. Пальцы ещё покалывает от холодного дождя и пронизывающего ветра. Кожа липкая от подсыхающей крови. Артём делает три глубоких вдоха, прикрывает глаза и трёт рожу абсолютно чистыми ладонями. Вот же блядство! Серый спит по стойке «Смирно» — и даже не вздрагивает. Аз идёт в душ — отрезвляющий, ледяной. Благо, тут своя скважина, и утром можно запустить генератор, не опасаясь, что эти кровожадные уебни сбегутся на шум. Аккумуляторы уже тянут херово. Конец ноября, зима дышит в спину, солнечного света мало. Зима — это смерть. О смерти Аз старается не думать. У него есть два укомплектованных рюкзака, стволы и патроны. Они с Любимым не будут здесь зимовать. Надо идти на запад, надо искать базу. Может, там ещё остались чистые. Может, получится пережить эту зиму. Артём открывает ставни, выходит во двор и снимает с окон щиты. Холодно. Туман инеем оседает на сизую жухлую траву. Зима совсем близко. Скоро выпадет первый снег. Им надо уйти до снега. Надо уйти до морозов. Аз садится на пороге, вытряхивает сигарету из помятой пачки и закуривает. Серому нужны тёплые шмотки, ботинки, куртка. Ещё им в аптеку надо. Хоть в какую-то. Где хоть что-то ещё осталось. Идти долго, идти далеко. Любимый хуеву тучу времени провёл, валяясь на койке. Его организм не готов пока к таким нагрузкам. Мышцы, по-любому, о себе напомнят. Да и не жрёт Серый толком пока ничего. Нужно детского питания где-то достать. Серёге надо как-то восстановиться, а как — Артём в душе не ебёт. Он — не врач-реабилитолог. Он вообще, бля, не врач. И не нянька. А Серый — как ребёнок. И необходимость искать детский корм для него — вообще меньшая из проблем. Основная, буквально глобальная проблема в том, что Волк не помнит нихуя. Младенец в мире плотоядной, голодной, бегающей по стенам хуйни — ну, просто счастье, бля! — Привет, — сонное «счастье», кутаясь в одеяло, выползает на порог и садится рядом, забирает у Артема сигарету, затягивается, на миг прикрывает глаза, а после пырит на затянутую туманом опушку, на окраину дачного кооператива и жухлую траву за забором. — Какой у нас план, командир? — голос хриплый и непривычно низкий. Но это тоже восстановится, наверное. Со временем. — Назови меня так ещё раз — и получишь в бубен, — абсолютно беззлобно отвечает Азазель, поднимаясь на ноги. — Сейчас завтракаем, я потом в город. Тебе нужно детского питания где-то взять. И ещё согревающие мази поискать. Может, не все аптеки разнесли к хуям. Ну, и, как всегда, бензин. Ты остаёшься здесь, отдыхаешь, на улицу не суёшься, ствол держишь в пределах досягаемости. Если до темноты не вернусь — меня сожрали. В гостиной у стенки рюкзаки. В одном из них, в боковом кармане, компас и карта с проложенным маршрутом. Порядка восьмиста километров на запад — там есть военная база. Крайний сигнал был оттуда. Избегай больших городов и шоссе, ночуй всегда в укрытиях, про машину забудь, на дорогах делается такой пиздец, что далеко на ней ты не уедешь. Береги себя и постарайся дойти до морозов. — Ты ошизел? — очень тихо, спокойно, по-волчьи — так, как раньше, вкрадчиво интересуется Серёга, прожигая взглядом глубоких тёмных глаз. — Я с тобой. Подыхать — так вместе. Без тебя я и суток здесь не протяну. — Я не планирую подыхать, — глухо хмыкает Артём, криво усмехаясь. — У тебя ослаблен организм, пиздецки ноют мышцы, скорость реакции хромает на обе ноги — твоё тело ещё не восстановилось. Пойдешь со мной — это будет нас тормозить. Ты обязательно где-то налажаешь, я полезу тебя вытаскивать — и сказочке конец — нас сожрут. — Я буду идти в твоём темпе, — упрямится Любимый, поджимая губы. — Не возвращайся, если отстану. Дострели, если укусят. Если что-то пойдет не так — уходи один. — Да щас, бля! — вскипает Азазель и, от души саданув ладонью по косяку, уходит готовить завтрак. Кулаком не рискует — ссадин им тут не надо. Набежит зомбарей — не отстреляются. А патронов и так кот наплакал. В этом мире, как выяснил Аз, бензин, патроны и сигареты — на вес золота. Ещё, конечно, бухло. Но пить он не рискует в принципе. Пожить ещё хочется. Серёге он заливает кипятком сухое пюре и наливает полстакана яблочного сока, на всякий, разбавляя кипятком. Себе разогревает макароны и варит кофе. Серый приходит на запах минут через пять, заметно посвежевший и умытый. На бороде капли воды блестят. — Тебе надо побриться, — замечает Артём, подвигая тарелку с пюре к нему, ловит вопросительный взгляд и добавляет: — Не прямо сейчас. Это терпит. Сначала в город. Любимый вроде удивляется, но молчит. Видать, думал, что Аз будет упираться и спорить. Хрена с два. Слишком давно Азазель Волка знает. Тут логика и здравый смысл дружно идут на хуй, взявшись за руки. Что-то втолковывать не имеет смысла. Это ж Волк. Сопротивление бесполезно. По итогу всё равно будет так, как Серый решил. А если так, то смысл безрезультатно гробить нервные клетки?.. Пригород тих и, на первый взгляд вполне безопасен утром. Брошенные машины поскрипывают распахнутыми дверями под порывами ветра, сквозь дыры в указателе можно разглядеть обочину впереди, город за поворотом молчит и тонет в тумане — ничего нового для Артёма. Это не начало эпидемии, когда всё горело и взрывалось, когда люди в панике сносили консервы и крупы с магазинных полок, когда ни на одной заправке не было топлива. И толку?.. Помогло это всё?.. Нихуя. Тут нужно было оружие, гранаты, огнемёты, стволы и патроны, а не тушёнка и макароны. Но то уже такое. Нет у истории сослагательного падежа. Цивилизация в проёбе. Человечеству пиздец. Назад не отмотаешь. Серый во все глаза смотрит на глубокие борозды от когтей вдоль дорожной разметки, на легковушки, вскрытые, как консервные банки, на кровавый отпечаток пятерни на указателе… Пытается собрать картинку в кучу, небось. Информации слишком много и она ему, надо полагать, кажется абсурдной. Ничего. Привыкнет и научится выживать. Нет у него вариантов. В город они заходят легко и беспрепятственно. Оно и неудивительно. Все зомбари по норам сидят. Осень, конечно, уже поздняя, световой день короткий, у этих кровожадных уёбков больше времени на охоту. Одно радует — пока светло, заражённые не высовываются. До супермаркета на окраине они добираются относительно быстро. Серый держит темп, хоть и пялится по сторонам. Аз не видит смысла лезть глубже в город. У окраин, в любом случае, безопаснее. Тех зомбарей, которые сразу ломанулись к сеткам, в самом начале эпидемии, отстреливали военные, массово и безжалостно. Пока уцелевшие зомбари не разорвали и их. Потом инфицированные сожрали то, что осталось от больных и здоровых. Им похуй, на самом деле. Главное — съедобно. Сейчас сетки зияют огромными дырами, и, как ограждение, абсолютно бесполезны. На них местами болтаются ошмётки плоти, чьи-то пряди волос, вырванные с кожей, чьи-то руки, чей-то залитый кровью автомат. Бетон вокруг чернеет и лоснится. Около металлического штыря неудавшегося забора валяется чья-то нога. Серый шумно сглатывает и выдыхает. Артём не реагирует. Они пробираются мимо брошенных танков и бэх, проскальзывают в бреши и оказываются на территории города. — Может, надо прошерстить? — кивает Серый на технику позади. — Любимый, я это сделал дне на третьем, когда кровь ещё не успела остыть, а вороньё тягало тут чужие потроха, — криво усмехается Аз. — Особо нечем было разжиться. — Вороньё, — задумчиво пыхтит Серый, но не остаёт. — Они жрали дохляков, так? Значит… — Я не замечал пока странного поведения за птицами, — пожимает плечами Аз. — Заражённые млекопитающие мне тоже не попадались. Но мы в городе. Здесь фауна не особо богата. Может, не попадалось заражённых собак и котов, потому что их сожрали ещё в первые две недели. Оно ж как, Волк, — тяжело выдыхает, а перед мысленным взором чётко, будто секунду назад, рвутся сухожилия и вены, целые куски плоти болтаются в чьих-то зубах, — когда заканчиваются люди, зомбари переходят на подножный корм. — Так ты ж сказал, они плотоядные, — удивлённо пыхтит Любимый, всё-таки нагоняет и хлопает ладонью по плечу. — На то, что мешается под ногами, — криво усмехается Азазель. — Собаки, коты… Когда-то я видел в заброшенной квартире спального района, как девочка жрала хомячка. Девочка, Серый. Только глаза белые, зубы, как бритвы, длиннющие когти и синюшная рожа. А так, со спины, ну, ребёнок — перекошенные бантики, всклокоченные кудряшки, грязное платьице. Я думал, она чистая. Шагнул ближе, а она дёрнулась, заверещала и затолкала себе в пасть живого хомяка. Занавес, бля. Серый не задаёт резонный вопрос: «И что ты сделал» — и Артём ему за это благодарен. Убивать детей — это всегда тяжело, пока мозг помнит, что это люди, что это дети. Когда девочка лет восьми пытается отгрызть тебе башку и выпотрошить когтями, задача внезапно переходит в разряд почти простых. Супермаркет, естественно, темнеет провалом в стене. Света нигде нет, а тот, что проникает через окна с улицы, выхватывает из мрака лишь первые ряды стеллажей. Любимый сразу тянется за стволом, но Аз накрывает его кисть ладонью и шепчет: — Угомонись, Волк. Палить — только в крайних случаях. Они на шум реагируют примерно так же, как и на кровь. Нам не нужна здесь стая голодных зомбарей. Разорвут на клочки за секунды. Я уже насмотрелся. Если видишь одинокую особь, медленно, без шума, не дыша, отступай. На свет они не полезут. — А если нет? — упрямо сводит брови Серёга. — А если нет — стул, монтировка, совковая лопата, что под руку подвернётся — тебе в помощь, — отрезает Азазель. — Но в бой старайся не вступать. Идём. Он юркает во мрак супермаркета, думая, как зверски, невыносимо, несказанно заебался. Ещё и суток не прошло с тех пор, как Волк очнулся невменяшкой, а Аз уже заебался. Красота, бля. В магазине царит пиздаж, достойный кисти художника. На сером полу засохшая грязь, смешанная с кровью, конфеты, художественная роспись крупой и горчицей, разбитые банки и брошенные корзины. Кровавые разводы уходят в сторону запасного выхода, и Аз хмыкает. Там подвальное помещение, не исключено, что оно битком набито зомбарями. Серый топчется рядом, только дышит тяжело и шумно, шуршит тканью куртки, вертя башкой. Артём старается не раздражаться и спешно ищет стеллажи с детским питанием, силясь не наступить на осколки и брошенный хлам впотьмах. Получается с трудом, но всё же. Серый, по крайней мере, не мешает. Ступает след в след, как по минному полю, и молчит. Стеллаж обнаруживается у отдела воды, опасно накренённый и упёртый в стену. Аз скидывает рюкзак, зажимая фонарик в зубах, и, не глядя, сгребает с полок сухие смеси, какие-то банки с детским пюре, печеньки… Потом разбираться будут. Банка неудачно звякает о банку в рюкзаке. Азаренко с Любимым переглядываются. Где-то вдалеке что-то шуршит и затихает. Аз чувствует, как капля холодного пота впитывается в ворот флиски, и думает, что так, наверное, чувствуют себя сапёры. — Куда теперь? — шепчет Серый, кивнув на рюкзак в руках Артёма. — Дальше, — одними губами отвечает тот, закидывает рюкзак на плечо и устремляется к разбитым стеклянным дверям. За ними, если он правильно помнит, магазин косметики, посудная лавка и аптека. В вестибюле темно, как в гробу. Из подвала доносится характерный скрежет и хруст. И, как назло, блядь, ни одного выхода. Тот, что был, забаррикадирован наглухо. До аптеки — пара метров в темноте, и Аз, конечно, уходит вперёд, снимая ствол с предохранителя, выхватывая светом фонаря из тьмы углы и кафель под ногами. В аптеке тоже почти цивильно, только мониторы кровью забрызганы. На стенке возле кассы багровая пятерня, а на полу валяется чей-то скальп. Серый охуело шарит светом фонаря по тёмным углам, пока Аз лихорадочно выдвигает ящики и ищет лекарства, сметает антибиотики, обезболивающие и жаропонижающие в рюкзак, сметает мази, бинты и пластыри, сгребает стеклянные бутылки со спиртом. Это происходит за секунду. Флаконы звякают друг о друга, скользят по оливковой замше перчатки, и одна из бутылок выскальзывает. Пока она летит до пола, у Азазеля в башке успевает случиться Армагеддон, ядерный взрыв, Великий Потоп и пришествие Антихриста одномоментно. Он пытается её поймать, но всё как в замедленной съёмке. Серый бросается вперёд, бутылка со звоном разбивается о пол, и в эту самую секунду аптекарь бросается к Любимому из-под стола. У девчонки сизо-серая, сухая и потрескавшаяся коже, синюшные губы и белые глаза. В светлых взъерошенных волосах мусор, кровь, грязь и сухие листья. Халат порван, неприлично длинные ногти чернеют и отблескивают, как нефть, а из пасти тонкой струйкой стекает тягучая слюна. Серый сразу теряется, пока заражённая слепо вертит башкой и шумно принюхивается. Любимый, охуело глядя на неё, плавно отступает ближе к Азазелю. И тогда девчонка орёт. Вопит так, что закладывает уши, а Аз вопит себе: — Ходу, ходу, Волк! — хватает его за запястье одной рукой, удобнее перехватывает рюкзак второй, и они мчатся наружу, плюя на то, что под подошвами ботинок трещит стекло и мусор. За спинами воет и просыпается целая стая. И Аз молится, молится, хер пойми, кому, потому что бог их в этом аду явно оставил. Мысленно молится: хоть бы не вылезли наружу, хоть бы Серый не тормозил, хоть бы солнце… Они вылетают на парковку и тормозят посреди брошенных машин, гор мусора, шуршащих пакетов. Зомбари прут из тьмы плотной стеной. Серёга качает башкой и снимает ствол с предохранителя. Сердце замирает в груди. И в эту секунду парковку озаряет холодными лучами ноябрьского солнца. Тучи немного расступаются. Зомбари воют и тормозят у линии кафеля на границе тротуарной плитки и разрушенной стены. Шипят, орут, тянут когтистые руки, синюшная кожа которых на солнце мгновенно покрывается волдырями, и Аз с облегчением выдыхает. Несколько минут форы у них есть. — Валим, Любимый, — бросает он, закидывая лямки рюкзака на плечи, и топит по ближайшей тропинке в сторону центра. Там есть заправки, которые он не проверял. Может, им ещё раз повезёт.