Если наступит завтра

Серый сидит в слабо освещённой кухне и лениво болтыхает ложкой в чашке с детским питанием. Жрать не хочется совершенно. Вообще аппетита нет. Всё тело ломит так, что выть хочется. А ещё спать. Очень хочется спать, причём постоянно. Слабостью размазывает. Серёга лениво полусонно наблюдает, как Артём варит макароны. Пар поднимается к потолку. В доме холодно и сыро. Азазель сливает кипяток в мойку. Азазель. Артём. Тёма. Глаза цвета молодой травы. Пушистые ресницы. Ямочка на правой щеке. Это — если улыбается. Теперь Тёма не улыбается — усмехается, скалится, ухмыляется. Но больше не улыбается. И не смеётся искренне. Оно и неудивительно. В такой жопе, как ни посмотри, не до смеха. Интересно, как же человечество дошло до такого. Как все они до такого докатились?.. — Тём, — тихо зовёт Серый. Тот вздрагивает, как от выстрела, поворачивается на голос, смотрит непонимающе, зачёсывает русую чёлку пятерней к затылку, чтоб пряди не падали на глаза, и смотрит. Флэшбеком шибает, как разрядом в двести двадцать — аж, кажется, искрит. От лунного света на ровной водной глади дорожка. Слышны далёкие отзвуки взрывов. И соловьиные, блядь, трели. Это страшно. Так, сука, страшно… В такие моменты не думаешь, что всё вокруг продолжает жить и стремится выжить. В такие моменты думаешь, что всё вокруг сожрёт война, ничего не оставив после себя — только пеньки и выжженную землю — и это страшно. Но Серый не думает. Серый стоит на стареньком лодочном причале, наблюдая сквозь мрак, как Аз плавает. Потом присаживается на корточки почти над водой и улыбается. Азазель ожидаемо выныривает рядом. Фыркает, таким же движением зачёсывает отросшие мокрые прядки к затылку, тянется и забирает сигарету из губ. Улыбается, отплывает на полметра, а в зелёных глазах черти пляшут. — Хорош, Аз, — Серёга старается быть строгим, только получается херово. — У тебя уже губы синие. Марш на берег. — А с каких это пор ты видишь в темноте, командир? — ехидничает Артём, отплывая дальше. — Видеть необязательно, — Волк так и сидит на корточках; где-то далеко, на востоке, зарницы. — И так понятно, что ты там замёрз нахер. — Хочешь согреть меня? — лукаво ухмыляется Аз, подплывает ближе, оставляет окурок на причале и утыкается подбородком в скрещенные на досках руки. Язва. Блядища. Адреналиновый конченый наркуша. Как же Серый любит его, бля… Не передать. Это чувство такое огромное и всеобъемлющее, что порой распирает грудак, не оставляя там места воздуху. Вот, потому Серёге иногда так тяжело дышать. — Ходишь по тонкому льду, Аз, — даже каким-то чудом удаётся оставаться суровым. Аж самому странно. Серый протягивает руку и стирает подушечкой большого пальца каплю воды с его брови. — Ты только пугаешь, Серёжа, — Артём улыбается, накрывая кисть ладонью, и руки у него ледяные. Где-то в отцветающих яблонях заливаются соловьи. Где-то на востоке гремит канонада. — Серый? — нынешний Артём другой. У него другой взгляд. Там, тогда, в прошлой жизни, он горел, несмотря на смерть и на кровь, на такое количество человеческой боли, что, казалось, не вывезти, на ебучую несправедливость, на потери, едва ли совместимые с жизнью. Тогда Артём горел. А сейчас он едва тлеет — и это жутко. — Ты говорил про дневник, — Серёга заталкивает в пасть детское питание через «не хочу». — Дай почитать. Ты ж знаешь, я не люблю не понимать, какая конкретно хуйня творится вокруг. Аз макароны свои не жрёт, но посуду перемывает и дневник приносит, а потом уходит в душ. Серый разбирает диван в гостиной, стелет постель, раздевается до термухи и, улегшись на пузо, башкой в сторону изножья, как раз поближе к свечам на журнальном столике, вертит в руках небольшую пухлую книжицу в зелёном кожаном переплёте. Он не знает, с чего начинать и откуда читать, не знает, стоит ли вообще, но делает глубокий вдох и открывает. В самом начале. В верхнем правом углу страницы значится: «29.09». Почерк у Азазеля красивый, разборчивый. Всё, в принципе, понятно. Только в его записях нет логики и смысла. Просто мысли вразнобой. «Ёбаная психологиня обувает, что говорить полезно. Я и говорю с ним, хуле. Говорю часами, блядь, пока в глотке не пересыхает, потому что больше-то и поговорить не с кем. Катька шугается, Андрюха смотрит волком. Я ухожу с утра к нему в госпиталь, сажусь возле койки и говорю. Только лучше нихуя не становится. Ни мне, ни ему». Следующая страница вырвана, и за ней ещё одна. Между обнаруживается заключение психиатра на лощёном сине-зелёном листке, но там всё равно нихуя непонятно, кроме номера части, звания, бригады и имени. Сплошные цифры и буквы, что за диагноз — хер проссышь. На следующей странице даты нет. В верхнем правом углу только время: «4:36». Артём пишет: «Опять подкинуло в сраную рань. Не могу спать нормально, а от синих колёс тошнит. Да и толку?.. Часа на три от силы. Снились пеньки от зелёнки, сырая земля комьями, и кровь на руках. Земля от взрывов тряслась, а я не мог докрутить Славке турникет. И потом смарт в окровавленных руках, пиздец скользких и липких. И это сообщение с чужого номера. Я же сразу понял, что от Серого. Я же запомнил каждое, блядь, слово. Лежу теперь и думаю: «Нам» — это кому? Мне и ему? Нашей группе? Кому?» Дальше страница вырвана, за ней ещё одна, а на следующей огромными буквами наискось выведенно: «Эпидемия». Серёга рвано выдыхает и прикрывает глаза, переворачивая дневник. Утыкается рожей в переплёт и дышит. И что он такого там написал Артёму с чужого номера?.. И когда? Он не помнит нихуя. Вообще нихуя не помнит — и это страшнее пиздеца, что вокруг царит. — Любимый, — Аз касается плеча горячей ладонью; волосы мокрые после душа, на шее полотенце, слева под ключицей чернеет грозовик, — херово? Мышцы? Растереть? — Нет, — качает головой Серый, поднимаясь с дивана. — У нас одинаковые? — протягивает руку, отводит край полотенца, смотрит с полминуты на чернеющие линии татуировки, прослеживает взглядом путь капли по груди, каким-то краем сознания отмечает, что Артёма мурашит, и отводит взгляд, убирает руку, отступает. — На спине тоже, — голос Аза непривычно низкий, не столько бархатный, сколько хриплый. — Два года уже. По узору хочется скользнуть пальцами, хочется прижать ладонь к влажной горячей коже, и Серёга не знает, что именно останавливает. Просто не касается. Предлагает вместо этого: — Одевайся и идём пить чай. — Самое время, — усмехается Азазель. — Скоро десять. Отбой. — Был бы, — тяжело выдыхает Волк. — Я всё равно не усну. Слишком много всего за день. Закрываю глаза и вижу затянутые поволокой зенки и синюшные губы. Адреналином плеснуло — нехуй делать. Тём, — выдыхает, помолчав недолго и пожевав губу. — М? — отзывается тот, наспех вытираясь и втискиваясь в новую чистую термуху. Видать, после начала эпидемии, о таких вещах особо никто не думал, потому и не растащили отовсюду. Никакой логики, сплошная паника — люди. — Дай мне немного времени, — просить стрёмно и почему-то пиздецки совестно. — Я понимаю, что ты не такого ожидал. Что ты, наверное, знал меня не таким. Но я вспомню. Я вольюсь. Я научусь выживать в этом новом мире. Ты только дай мне немного времени на адаптацию. Я стану прежним. — Серый, завязывай, — Артём смотрит в ответ прожигающе и злобно. — У тебя времени — вся жизнь до того, пока нас не сожрут. Вспоминай и восстанавливайся. — Ты чего бесишься? — не понимает Волк, зато искры злости в зелёных глазах ухитряется разглядеть даже сквозь полумрак. — Я? — ехидничает Тёмка. — Бешусь? Ни грамма. Даже не злюсь, — тяжело выдыхает и недолго молчит, видать, прислушиваясь к ощущениям. — Не на тебя, во всяком случае, уж точно. Я не могу изменить ситуацию. Значит, ничего другого не остаётся, кроме как принять её и научиться с этим жить. Над нержавеющими кружками поднимается пар. Чай пахнет чабрецом и ещё какой-то, неведомой Серёге, херней. В кухне холодно, а у Артёма волосы всё ещё мокрые. На кончиках потемневших русых прядей висят капли. Серый ловит себя на мысли, что воду хочется собрать — губами, пальцами. Тяжело сглатывает и отводит взгляд. Этой ещё, блядь, хуйни им не хватало! Тёмка зачёсывает прядки к затылку, стряхивает капли с ладони, выбивает сигарету из пачки и прикуривает. Серый смотрит, как сизый дым вьётся к потолку, слушает, как снаружи воет ветер и, кажется, воют дохляки. Сигарету забирает после третьей затяжки. Привычно. Так, вроде, как всегда. Как раньше. — Что я написал тебе там с чужого номера? — после недолго молчания, спрашивает он. Глаза у Аза становятся тёмными и глубокими, почти изумрудными. Серый грешит на освещение. Азазель забирает у него сигарету и докуривает до фильтра. — Ты, когда попёрся к Аслану с белой футболкой на плечах — я сам тебя убить был готов, мудак ты, Любимый! — ты… — Аз явно псешит, пыхтит, дыхания не хватает. — Я знал, что вижу тебя в последний раз. При любом раскладе. Мы все знали. Вышли кое-как, до эвака по зелёнке километров семь было. И мы короткими перебежками. Часов двенадцать. В этой грязище, кровище, среди разлагающихся трупов, где даже не понять, чей там на нём камуфляж, а каждые две минуты хуячит. Славке осколком ногу прошило, а у нас же нихуя не было к тому моменту уже. Что-то в кармане пиликало, но я не придал сразу значения, а когда мы за изрешечённые руины ушли, глянул. А там сообщение. Номер левый, но я сразу понял, что это ты. И как-то… Второе дыхание открылось, как в кино, бля. И мы выбрались, и Славку вытащили. Гор остался на краю села. Но о том я тебе когда-то позже расскажу. Такой же, как и ты, упрямый мудак. Был. — Расскажешь, — кивает Серый. — Только я не помню всего этого — хоть убей. Ни кто Славка, ни кто Гор, ни кто Аслан. И сообщения никакого не помню. Что я такого написал тебе? — Да не столь важно, — Артём криво болезненно усмехается. — Две строчки всего какого-то бессвязного бреда. Но я понял, что это ты. Что ты жив. Это понимание и вытащило меня. Всех нас. — Странно: нихуя не помню, но есть ощущение, что это было важно, — Серый закрывает дневник и поднимает взгляд, заглядывая Азу прямо в душу. Ещё более странно то, что Артём этот взгляд не выдерживает. — Лады, договорим позже, — пожимает плечами Серый, чувствуя, что его где-то пытаются наебать. — Всё это в прошлом, и уже неважно, — Тёма снова закуривает и настороженно прислушивается. И нет, Серому не кажется, что тот тупо пытается слиться с темы. Он тоже что-то слышит. — Ветер хуярит не по-детски, но… Сиди здесь! — Аз передаёт Серёге дымящуюся сигарету и осторожно, стараясь не издать ни звука, подходит к окну. То, что там, снаружи, кто-то есть, не вызывает сомнений. Шорох гальки под чьими-то ступнями; противный скрежет по стеклу — похожий на хаотичный стук ветки при порывах ветра. Только деревьев рядом нет от слова «Совсем». Так, декоративные вечнозелёные кустарники, стриженые метровыми шариками, и те — вдоль дорожки. — Уверен, что рядом не осталось чистых? — Серый с сомнением косится на Артёма, не сильно рассчитывая на ответ. — Знаешь, в чём я уверен стопудово, Любимый? — едва слышно выдыхает тот, бесшумно отходя от окна. — Рядом дохуя голодных «грязных», и если раньше я думал, что у нас неделя, то ошибался. Эти суки ещё не подходили так близко. — Ночька предстоит та ещё, да? — замечает Серёга, невесело усмехаясь. — Мы в безопасности, пока не издаём лишних звуков. Кровью от нас не тащит, так что… — Артём разводит руками, как бы показывая: видишь — всё ок. Натягивает флиску и коротко бросает: — Я обойду дом. А ты ложись. Я скоро. — Я с тобой! — шипит Серый, поднимаясь из-за стола слишком резко. Ножка табурета в звенящей тишине оглушительно грохочет по кафелю. Аз мгновенно напрягается и, обернувшись, прожигает его таким свирепым взглядом, что впору провалиться нахуй сквозь этот ебаный кафель. Никогда. Никогда ещё Серый не чувствовал себя так премерзко. Осознавать собственную бесполезность и понимать, что разочаровывает Артёма каждую секунду, оказывается слишком больно. Ну, ничё. Он справится. Больше нет недели? Значит, он восстановится за три дня. Прихватив дневник, Сергей молча бредёт в гостиную — пока ни на что другое не годен, есть время изучить матчасть.