Если наступит завтра

Хочется то ли сблевануть, то ли застрелиться — Артём сейчас не совсем может отличить одно от другого. Он вырубает аккумуляторы, с остервенением полощет марлю под проточной водой и очень надеется, что прокатит, прокатит, всегда же, блядь, прокатывало раньше. Щиты надёжные, ставни плотные, заражённые не настолько разумны, чтобы пробраться через дымоход. Снаружи творится пиздец. Просто полный Пиздец. Аз думал, он знает, как выглядит Ад на Земле. Аз заблуждался. Зомбари лезут со стороны леса и городских окраин, подбираются всё ближе и берут дом в плотное кольцо. Остаётся надеяться, что уползут с рассветом, и не дергаться понапрасну. Но Аз не может не дёргаться. У него есть штук пять сзг-шек, но этого ничтожно мало. Минут на пять боя хватит. Ну, ок, на десять. Потом зомбаки оклемаются и ломанутся в наступление с новыми силами. Артём зажигает одну свечу на столе в гостиной, заставляет себя сесть на жопу и ждать. Снаружи воет и скребёт так, будто демоны лезут из ада. Хотя, как подозревает Аз, с демонами было бы проще договориться. Они молча сидят на полу, друг напротив друга, и ждут, когда всё стихнет. На самом деле, не стихает снаружи нихуя. Где-то с отвратительным скрежетом сминается металл, и с треском ломается дерево. Аз глубоко рвано вдыхает и прикрывает глаза. Аз знает, что сегодня их последняя ночь в этом доме. Оставаться слишком рискованно. Если заражённые почуяли живую кровь, они приведут собратьев и не остановятся, пока не сожрут того, в ком кровь эта течёт. Артём не планирует становиться чьим-либо обедом. Всё равно пора выдвигаться на запад. Вот, и повод образовался. Надо просто донести это до Серёги. Когда можно будет говорить. Когда воющая орущая стая снаружи не будет прислушиваться к каждому звуку. Хочется курить. И выспаться. И, возможно, убиться головой об стену. Просто тупо расхуярить черепуху — чтобы кровь, ошмётки мозга, костная крошка… Чтобы свет выключился — и не включился никогда. Азаренко устал. Он так пиздецки, невыносимо, до воя устал, что хочется прижать дуло к местечку под челюстью, прикрыть глаза и нажать на спусковой крючок — и ебись оно всё кувырком. Серый очень тихо перебирается ближе, садится вплотную, так, что они соприкасаются через слои ткани бёдрами и плечами, и молча протягивает ладонь. Аз смотрит на него секунд десять, скептически изогнув бровь, потом обречённо закатывает глаза и ладонь эту всё-таки сжимает. У Любимого абсолютно идиотская лыба очень тупого, оттого очень счастливого человека. И руки у него холодные. И Аз всё ещё твёрдо уверен, что его Серёжи больше нет. Вот это — не Серёжа. Это какая-то китайская подъёбка — визуально вроде похоже, но по набору функций не соответствует совершенно. И вся та хуйня, которая была в городе… Нет, вроде на Серого похоже, даже очень, но настораживает другое. После такого марш-броска он выглядит ни грамма не усталым. Снаружи скребёт и воет. — Ты как? — шепчет Артём на грани слышимости. — Порядок, — улыбаясь, таким же шепотом отвечает Любимый. — Мышцы ноют? — снова закидывает удочку Аз. — Растереть? — Та не, норм, — едва слышно заверяет Серый, лыбится дебильно и отмахивается. Артёму эта хуйня не нравится. Она не нравится сплошняком и от слова «совсем». Нормальные люди не восстанавливаются с такой скоростью. И не бегают с такой скоростью, недавно сползши с госпитальной койки. Нормальные люди не сигают так через брошенные машины, особенно, если раньше не то что не практиковали, но понятия не имели, что оно такое, и не могли даже выговорить слово «паркур». «Что-то вкусное, Тём?» Да, бля, конечно! Люди этому учатся. Серёга не учился. Серёга не думал. Серёга просто инстинктивно скакал, как чёртов Курт Вагнер, блядь! Артём уверен: Любимый даже не осознавал, что делал. Даже не осознаёт до сих пор. Он не понимает, что это — ненормально. Для обычного среднестатистического человека, со стандартным хромосомным набором, даже с боевыми навыками и хорошей физической подготовкой, это — ненормально. Аз не уверен, что Серый — обычный. Аз уже даже не уверен в том, что его бывший командир, что его лучший друг — человек теперь. Человек не мог выжить в том пекле. Обычный, среднестатистический человек — не мог. Там всё детонировало и пиздачило ещё хуеву гору времени. А на Сером — ни царапины, ни шрама. Аз не знает, что вводил ему, что это за сыворотка под номерами, что значились в электронной карте. Там же всё зашифровано. Генератор сейчас не потянет, чтобы посмотреть, да и не врач Азазель, чтобы расшифровать все эти сраные назначения. Аз думает, что там были какие-то транквилизаторы, миорелаксанты, успокоительные, снотворные… Артём в душе не ебёт, что ещё. Но он подозревает, что кома была медикаментозной. Иначе как объяснить чудесное пробуждение Серого, когда система жизнеобеспечения накрылась пиздой? Объяснения у Аза нет. Но Аз подозревает, что перед ним не Сергей. Не человек в принципе. Больше — уже не человек. Куда Любимого собирались переводить из госпиталя и что хотели с ним дальше делать — Азаренко не знает. Но думает, что его медикаментозно вырубили подальше от греха. Не из-за повреждений и ранений. Нет. Ебучие медики не знали, что с ним таким делать, и держали в госпитале до приказа, но всем было ясно одно: то, что он цел после взрыва — ненормально. Аз коротко выдыхает, собирая мозаику в подсознании. Выступы идеально входят в пазы, шестерёнки вращаются. Всё становится простым, понятным, логичным и объяснимым. Аз хочет снять ствол с предохранителя. Вместо этого шепчет: — Значит, выдвигаемся завтра, если ты в норме. Внутри ничего не обрывается, не ухает в пятки, не замирает в груди. Внутри вообще… Ничего. Там пусто. Пусто, сука, как в декорациях к «Сталкеру», бля. Артём твёрдо уверен: Сергей — не человек. А ещё Артём не знает, кто, на самом деле, опаснее — Любимый или плотоядные твари снаружи. Артём подозревает, что, возможно, Любимый в миллион раз опаснее, просто пока сам об этом не догадывается. Пока сам не понимает, что больше не является человеком. Азу иррационально хочется раздеть Серого. Просто тупо содрать с него все шмотки, осветить ультрафиолетом и найти шрамы. Найти все старые отметины — у него на правом колене и плече осколочные были — и убедиться, что это Сергей. Что шрамы не исчезли. Хуже и настойчивее, чем зомбари снаружи, внутри, в черепной коробке Азазеля скребётся мысль, что крышняк у него всё-таки протёк. Что два месяца в мире, лишённом разумных существ, хорошенечко так приложили по мозгам, и Аз просто двинулся на этой почве. Что всё происходящее — бред больного воображения. Серый рядом живой и настоящий. У него холодные руки и дебильная улыбка. Аз рвано выдыхает и убеждается: всё взаправду. Но где-то там, в подсознании, бьётся в предсмертных конвульсиях слабая надежда: это всё — бред; он просто бредит; это он валяется в медикаментозной коме в каком-то госпитале на стерильных белых простынях, с ног до головы покрытый ожогами, и весь этот зомби-апокалипсис, все эти ужасы — просто кино, которое крутит ему одурманенное ширкой сознание. Артём всегда любил фантастику. Вот, мозг и шутит с ним так извращённо. Артём делает глубокий рваный вдох и, слушая скрежет с рёвом, доносящиеся снаружи, на дрожащем выдохе понимает: мозг не шутит. Этот Ёбаный Пиздец — реальность. Серый, в котором человеческого остаётся всё меньше с каждым новым днём — реальность. Азаренко запрокидывает голову, прикрывает глаза, дышит, чувствуя, как в воздухе образуются облачка пара, и думает. Думает-думает-думает. Думает, сможет ли пустить пулю Серому промеж глаз, если те самые глаза затянет белой поволокой, а сам Любимый внезапно возжелает отгрызть Азу башку. Думает — и не находит ответа. Думает — и понимает, что на щеках нормального человека сейчас должно, наверное, стать горячо и солоно. Кожа на его щеках абсолютно сухая. Только кончики пальцев едва ощутимо дрожат. Артёму хочется заорать. Просто запрокинуть голову — и орать до хрипа. Он спокойно, ровно, почти безэмоционально, очень тихо говорит: — Ложись спать, Волк. Я дежурю первым. А внутри рушатся небоскребы, пылают мегаполисы, и гибнут целые цивилизации. Аз не меняется в лице. Только застрелиться хочется сильнее. Артём садится на пол у дивана, упирается спиной в обивку и думает, как пиздецки истосковался по человеческому теплу. Думает, что это — одна из причин, по которым его так клинит. Думает, что хватило бы просто обнять Серого, просто чувствовать, как ровно бьётся его сердце под ладонью. Думает, что, если придётся, не сможет выстрелить, глядя в глаза — и эта слабость душит. Душит-душит-душит. Снаружи начинает потихоньку стихать. Рёв и скрежет уже не кажутся такими оглушительными. Аз думает, что нужно перебрать рюкзаки и ещё раз пробежаться по затёртой на сгибах карте, думает об оружии, о провианте, о скорости. Думает и запрокидывает голову на диван, прикрывая глаза. У Серого прохладные руки, осторожные касания, и такая уверенность во взгляде, о которую расшибается буквально всё — любые сомнения. Серый осторожно касается пальцами липких спутанных волос на затылке. По шее течёт горячее и вязкое. Солоноватым пряным запахом крови пропитывается ночь. — Потерпи, — шепчет Волк, потроша АИ, что-то шуршит, кого-то из них колотит дрожь, но кого — Артём не понимает. — Потерпи, родной, сейчас легче станет. Ты только смотри на меня, смотри, Тём, не закрывай глаза. Артём бы рад, только перед глазами всё так блядски плывёт, как у бухого на детской карусели, которую какой-то долбоёб раскрутил до предела. А ещё тошнит. И надо уцепиться. Ухватиться за что-то. Держаться. Артём окровавленными пальцами цепляется за пятнистую манжету куртки Серого. Кожу стягивает от подсыхающей крови. В ушах звенит так мерзко, по нарастающей, потом гудит тревогой и шумит вертушкой. А у Сереги руки приятно холодные. К горячей раскалывающейся башке — самое то. Где-то совсем близко, на юге ебашит так, что дрожит всё вокруг. Уши закладывает. Щепки, ветки и комья земли летят во все стороны, оседают на харю. Небо за левым плечом Волка сияет красиво и жутко. Не зарницами — фосфором горит. — Тём, — у Серого голос тихий-тихий — за звоном-тревогой-вертушкой почти не разобрать слов. — Даже не думай. Не сегодня. Ты будешь жить. От всполохов радужки Любимого кажутся почти кровавыми, а не чёрными, и в глазах что-то такое плещется… Аз плохо соображает. Кровь пропитывает ворот куртки, течёт за шиворот. Артём пытается вспомнить, когда у Серёги видел подобное выражение лица раньше — и не может. Хочется… Успокоить его. Сказать, что всё нормально. Что не больно. Вообще нихуя не больно. Азаренко просто нихера не чувствует. Хочется сказать, но пересохшие губы не слушаются, язык кажется распухшим, а нёбо дерёт так, словно абразивный порошок жрал. Артём пытается, но только силы тратит зря. Минуты растягиваются, капают, как вязкая тёмная кровь. Кап. Кап. Кап. Аз соскребает последние силы в кучу. Мышцы не слушаются. Тело кажется таким тяжёлым. Он протягивает руку и накрывает щёку Серого окровавленной ладонью. Кровь ночью кажется чёрной, густой, как нефть. На грани бреда мелькает мысль, что замша загрубела, вплавилась в кожу, прилипла, присохла с кровью, и, наверное, сейчас щеку Серому царапает. Аз мажет подушечкой большого пальца по скуле, оставляя неровный развод. В отблесках взрыва кровь не кажется чёрной. Грохота нет. Только вспышка — и сразу темнота. В памяти клеймом от раскаленного метала остаётся багровый мазок на скуле, взгляд красных, при таком освещении, глаз, треск липучки и тепло на запястье. И то, что у Серого руки холодные, даже сквозь слой залитой кровью замши. Артём рвано вдыхает, открывает глаза и понимает, что Любимый пытался тогда нащупать пульс. Чем, если пальцы у него всегда холодные и в тот момент отдирали липучку залитых кровью тактических перчаток?.. В гостиной серо и тихо. Щиты сняты и ставни открыты. За окнами поздняя осень. В доме пахнет кофе, немного дымом, немного — сладко — прелой тополиной листвой. Серый, уже полностью одетый и удивительно аккуратно постриженный, курит на веранде. Артём смотрит на его ровную спину, на проседь в тёмных коротких прядях на затылке, и думает, что просто сдохнет сейчас, если не сделает чего-то, если не почувствует реальность, если не убедится: он живой, всё это — взаправду. Он не валяется с мозгами наружу на больничной койке в медикаментозной коме. Он делает шаг. Ещё один, и ещё. Старые доски скрипят под подошвами ботинок. Серый не реагирует на звук. Артём подаётся вперёд быстрее, чем успевает подумать, чем успевает опомниться, чем успевает тормознуть себя. Тело двигается на рефлексах. Он сгребает Серого в объятия, прижимаясь со спины, сковывая движения. Вот так — просто сгребает — с чашкой, с сигаретой, с херовой горой сомнений по поводу человечности. И утыкается носом в короткие прядки волос на затылке. Волосы пахнут ментолом и Серёгой. Чужое сердцебиение ощущается под ладонью сквозь слои ткани. Артём никогда не делал так раньше. Если Серый сейчас оттолкнет, заржёт, съязвит — Артём рассыплется на сраные атомы, не сдвигаясь с места. Аз дышит. Секунды собираются в минуту. Серый не ржёт, не язвит, не отталкивает. Серый накрывает кисть ладонью, и пальцы у него, как всегда, холодные. Глотку сжимает, как тисками, и Артём даже не может выдавить из себя: «Побудь так, мне надо». Артём вообще не может ничего сказать. Только ловит чужое сердцебиение и дышит-дышит-дышит. И это начинает смутно напоминать паническкю атаку. Редкие листья, удержавшиеся на ветках после заморозков, рвёт ветер, подхватывает и кружит. Небо розовеет на востоке. Узкие ленты плотного молочно-белого тумана стелятся над жухлой травой. Мир не рушится. Ничего не происходит. Они не проваливаются в ад с этого самого места. Всё просто: мир рухнул, и они уже в аду. Серый чуть сильнее сжимает кисть и говорит: — Я тебе там кофе заварил, командир. Шевелись, надо выдвигаться. Времени мало, световой день короткий, — и Аза отпускает, и паническая атака разжимает свои когтистые лапы на горле, и Артём снова может дышать.