Если наступит завтра

Остывший кофе неприятно горчит на губах, оседает кисловатым привкусом на корне языка и давит. Давит что-то изнутри. Давит-давит-давит. Силится проломить рёбра. Хочется курить, аж уши заворачиваются. Серёга отвлекается на непонятный скрежет за окном и охуело присвистывает. Порывом ветра сносит кусок шифера с крыши; позёмка из пыли и опавшей листвы взмывает вверх, закручиваясь в небольшие воронки, подхватывает пожухлые листья и швыряет обратно на брусчатку. Небо на горизонте затянуто свинцовыми тучами, и остаётся надеяться, что если они прольются, то дождём, а не сыпанут снегом. Охуенная погодка, хуле там. Самое то для марш-броска. Там, за окном, во всю разгулялся ноябрь, в самом своём хуёвом проявлении, и если бы они вчера так глупо не прокололись, то день для старта правильнее было бы выбрать другой. Но вышло как вышло. Серый хмуро отворачивается от окна, встряхивает пачку сигарет, выбивая парочку, и протягивает Артёму: — Будешь? Тот вскидывает на него неожиданно спокойный взгляд, на миг отрываясь от уже в который раз перепроверенных рюкзаков, и молча берёт одну, прикуривая. Зажав сигарету зубами, Аз приподнимает оба, что-то мысленно прикидывая, и вроде остаётся довольным. — Годится, — выдыхает он с облачком дыма прямо Серому в рожу. — Всего не унесёшь, но на первое время нам должно хватить. Распихав по боковым карманам фляги с водой, он отставляет рюкзаки и деловито осматривает Серого. Как ребёнка, бля! На самом деле, вчера удача была на их стороне, и экипировали Волка от «а» до «я», даже тактические ботинки нужного размера неожиданно нашлись. В общем, Аз одобрительно кивает и окидывает сканирующим взглядом комнату — не забыли ли чего? Серому на миг кажется, что Артём тянет время. И это понятно. Что ждёт их впереди — одному богу, или, скорее, чёрту известно. А эта хата, судя по всему, служила ему домом, как минимум, крайних пару месяцев. Азазель бросает беглый взгляд на окно, и будто разом включается. — Пора выдвигаться. Ты в порядке? Нам сегодня дохуя пылить по пиздорожью, — подмигивает он, докуривает в две затяжки и залпом допивает кофе. — Я в норме, — пожимает плечами Серый, приподнимая рюкзаки. Один ощутимо тяжелее. Его он и взваливает на плечи, продолжая молча возиться с ремнями на груди. — Это мой! — моментально вспыхивает Азазель, но Серёга и глазом не ведёт, поправляет лямки и пару раз приседает — вроде удобно. — Какого хуя, Волк? — продолжает Артём, порываясь всучить другой рюкзак. — Ты только с госпитальной койки, блядь! Нам переть через весь город и дальше — как минимум, до ближайшей… — Угомонись, — жёстко бросает Серый. — Я в норме. Аз больше не спорит, только упрямо пыхтит, метая взглядом молнии, и взваливает второй рюкзак на плечи. Ну и заебись. Выглядит Артём, при всей своей браваде, хуёво. Оно и понятно: ночь была беспокойной, а если учесть, сколько у него таких ночей было до, то тут большой вопрос, кому их предстоящий марш-бросок дастся сложнее. А если точнее — это и не вопрос вовсе. У Аза под глазами глубокие тёмные тени, белки покраснели от лопнувших капилляров, губы растресканы в кровь — в общем, красавчик ещё тот. Поэтому — нехер! — Погнали, — выдыхает Серый, распахивая дверь. — Будь начеку и не отставай, — Артём ещё злится, но больше не спорит, сразу задавая приличный темп. — Есть, командир, — усмехается Любимый и молча топит следом. На улице сыро и гадко. Глаза слезятся от резких порывов ветра, таскающего по земле опавшую листву и всякий хлам. На дорогах брошенные искорёженые детские велики, машины с битыми стёклами и с мясом оторванными дверцами — всё в багровых, уже высохших пятнах крови. Кое-где ошмётки одежды в тех же пятнах. Серый вглядывается, надеясь увидеть хоть что-то, хоть какие-то останки плоти, но всё выжрано подчистую. Жутко. И оглушительно тихо. Воющий ветер — не в счёт. Волк ещё по прошлой жизни помнит: тишина — это всегда не к добру. Серый невесело усмехается, ловко перепрыгивая через зелёную «Ауди», вмятую капотом в некогда шикарный мерс. Азазель оборачивается на звяканье металла и охуело округляет глаза, резко затормозив. — Ты… — он жуёт губу, задумчиво разглядывая Серого, и тому кажется, что язвительное: — Ты не Волк, ты слон, блядь, в посудной лавке, — это вовсе не то, что хотел сказать Артём. Любимый видит, да что там — он чувствует напряжение Аза, но не совсем понимает, что не так. Сиганув ещё через пару автомобилей, Серый практически не издаёт лишних звуков, но рожа у Азазеля становится ещё каменней. Впереди не просто пробка — там реально груда смятых, искорёженных, разбросанных по обочинам и встрявших в разбитые окна витрин машин, перевёрнутых автобусов, бэтэров — огромная груда металлолома, сколько можно охватить взглядом, вплоть до горизонта, где улица смыкается в точку. Адова пробка, блядь. Артём с трудом пробирается меж машин и с беспокойством оглядывается. — Ебучий случай! Этак мы до обеда из этой дыры не выберемся. Нужно как-то обогнуть. — Попробуй по верхам, — пожимает плечами Серый, лихо прыгая с крыши на крышу. Мышцы не ноют, дыхалка не подводит, и вес рюкзака почти не ощущается. Серёге легко. Даже дышится как-то легко, несмотря на влажность, на ветер, на холод и приближение зимы, на неизвестность… Серёге просто легко. Ему всегда легко, когда под ноги ложится новая дорога. Он не то, чтобы думает об этом. Он помнит. Смутно. Помнит какого-то блондинистого худого очкарика лет двадцати с лишним. Тот метался по квартире, что-то лихорадочно тарахтел, доводами какими-то сыпал… Серёга отметал этот шум, не вслушиваясь, пока выуживал с дальней полки шкафа камуфляж, берцы и рюкзак. Помнит, как пацан остановился, тупо хлопая ресницами, замирая над распахнутым чемоданом. Помнит, как бликовали очки. Помнит, как парень охуело спросил: — Котик, а что ты делаешь? Помнит, как от этого «Котика» перманентно хотелось блевать с разной степенью интенсивности. Помнит, как спокойно встряхнул куртку, пожал плечами и сказал: — Иду в военкомат. Помнит, что был четвёртый день войны. Помнит, что был спокоен, осознавая, что под ногами новая дорога, и обратного пути нет. И помнит, как легко было оставлять позади ненужный балласт, на эту дорогу шагнув. Как спокойно, вопреки всему. А имени пацана не помнит. Вообще ничего больше о нём не помнит. Волк выдыхает, соскальзывает на капот «Паджеро», оттуда на раздолбанный асфальт, и реагирует быстрее, чем успевает сообразить — на движение воздуха. Просто разворачивается, протягивая руки, и ловит оступившегося Артёма. Азаренко с матом падает в объятия и морщится. — Бля, аж желудок кувыркнулся! — у Аза глубокие тёмные тени под пушистыми угольными ресницами. Серый удерживает его на несколько секунд дольше необходимого. Смотрит. Пытается понять. Не понимает. Но слышит сердце Азазеля так отчётливо, будто оно бьётся в груди самого Серёги. Слышит, как сбивается дыхание Артёма. Чует, как от того пахнет кофе и сигаретным дымом, и гелем для душа, и каким-то странным лосьоном после бритья. Хотя… Вокруг апокалипсис. В таких условиях, откровенно говоря, воротить рожу от любого лосьона — дурость та ещё. Хоть какой есть — и заебись. — Серёжа? — Аз редко обращается к нему так. Только когда они запредельно близко. Ближе, чем стоило бы. Волк выдыхает, отпускает его, отступает на шаг. В башке какой-то винегрет, блядь. — Ты не помнишь, — во рту филиал пустыни, приходится облизнуть губы. — Я не рассказывал тебе, как звали моего парня? — Парня? — Артём пару секунд смотрит непонимающе, потом на дне его глаз мелькает осознание. — Бывшего? Того, что ли, который ссыкливо дал дёру в самом начале войны? — молчит недолго и пожимает плечами. — Ты как-то упоминал о нём. За три года, что мы с тобой знакомы, раза два, наверное. Но не помню, чтобы ты называл его по имени. — А как же я его называл? — искренне недоумевает Серый, шарит по карманам в поисках пачки, находит и закуривает. — В основном — «Этот Пидор», — криво усмехается Азазель, забирает у Волка сигарету, затягивается и возвращает. Хлопает по плечу. Плащёвка отзывается шелестом на касание. — Погнали, Волк. Часики тикают. Западная окраина выглядит так, будто здесь шли уличные бои. Стены трёхэтажных старых домиков — в решето. У обочин брошенные сожжённые бэтэры, перевёрнутая таблетка, вписавшаяся в покосившийся столб, и горы окровавленной рванины на раздолбанном асфальте. На секунду перед мысленным взором Любимого мелькает другая картина. Логика и подсознание подсказывают, что должны быть трупы, но трупов нет, сколько бы он ни искал их взглядом. Ни единого трупа. Лишь засохшие лужи крови у бордюров. Забор из сетки прорван, местами покрыт высохшей кровью и гарью. Ветер треплет обрывок шелкового шарфа на неровном краю рабицы у дыры. Они юркают в эту дыру и шагают за черту города. Не за черту, конечно. До прострелянного указателя ещё заправка и метров триста. Впереди, по обеим сторонам от дороги, виднеется лес. Они покидают родной город, чтобы не вернуться больше никогда. Тишина кажется почти осязаемой, звенящей. В этой тишине отчётливо слышно, как голодно каркает вороньё, как ветер шуршит опавшей тополиной листвой, как где-то вдалеке скрипят качели. Серый вдыхает полной грудью, выдыхает и оглядывается. Город без людей триггерит, коротит, явно пагубно влияя на какие-то контакты в башке. Слева, за крышами домов, виднеется колесо обозрения. Флэшбеком хреначит в солнышко с такой силой, что вышибает воздух из лёгких. Серый лежит на животе, курит, глядя, как котята, которых они подобрали неделю назад, копошатся на курточке Давида, заботливо запихнутой в коробку из-под вермишели быстрого приготовления. Чёрный грызёт рыжего за ухо. Машинка тихо жужжит. Иголка щекочет кожу на лопатке. — Аз, — зовёт Волк, рефлекторно пытаясь повернуться. — Дёрнись ещё раз — пропишу в пятак, — неразборчиво бубнит Артём, явно что-то зажимая в зубах. — Шо, бля? — Когда-нибудь война закончится, — размышляет Серёга, вертя сигарету в пальцах; на четыре затяжки. — Угу, — тянет в ответ Азазель, по ощущениям, тушуя красным. Котята копошатся на куртке. Любимый улыбается. — Когда-нибудь мы снимем камуфляж, — говорит он. — Угу, — тянет Артём, и интонация у него больше вопросительная, чем утвердительная. — Когда-то мы вернёмся домой, — улыбается Серый. — Мммм? — судя по звукам, Аз зело сосредоточен. — И тогда я приглашу тебя на свидание, — ржёт Волк, низко опуская голову. Что-то падает и звенит, гул стихает. Артём плюётся матом. — Бля, мне теперь нужна новая единица! Любитель хренов спиздануть какую-то хуйню в самый, блядь, подходящий момент! — А что, не пойдешь? — Серёга улыбается и пытается снова повернуться к нему. — Ляг на лавку и не дергайся! — рыкает Аз больше смущённо, чем злобно. — У меня и так зрение ни в пизду, ещё и тебе лишь бы копошится! Лежи смирно! Машинка снова гудит. Артём давит на позвоночник локтём. Серый глухо посмеивается, низко опустив голову. — Так как насчёт свидания, Аз? — Не тошни, командир, — рычит тот в ответ. — Мне не с кем покататься на лодочках, — бесить и смущать Артема внезапно оказывается забавным. — Сжалься, душа моя. Серый так душевно получает ладонью по затылку, что едва не впечатывается в край лавки зубами. — Ты заебать меня решил? — цедит Азаренко. — Возможно, после парка аттракционов, — ржёт Любимый. — Если ты, конечно, будешь готов к новому этапу наших отношений, милый, — играет бровями, сожалея, что Артём не видит этого, и получает по затылку ещё раз. — Иди в задницу, Серёжа! — Аз уже не рычит, больше смущается. — С удовольствием! — продолжает топтаться на месте Серый. — Но сначала лодочки. Мне реально не с кем! — Катайся сам, — психует Артём; под лопаткой начинает жечь. — Это парный аттракцион, — улыбается Волк. — Кроме того, у меня нога нормально не сгибается. Один я не раскачаю. — Придурок, — судя по голосу, Аз улыбается. Судя по ощущениям, прижимается к плечу горячим лбом. — Серый! Приходится мотнуть башкой, чтоб отогнать наваждение. Артём топчется на месте, и оба они всё ещё в камуфляже. Какая-то бесконечная, блядь, война. — Давай реще, — нетерпеливо шикает Азаренко. — Не лето, темнеет рано. — Пошёл по пизде парк аттракционов, — невесело усмехается Любимый и, поправляя лямки рюкзака, устремляется вперёд по пустой дороге. — Чё? — вроде бы удивляется Артём позади. Ветер гонит с севера тяжёлые низкие тучи. Кажется, вот-вот с них сыпанет снегом. Серый скользит взглядом по тёмному небу, по голым ветвям тополей, по разлапистым ёлкам, и думает, что есть ещё какое-то воспоминание. Про снег. Про Аза. Что-то… Что-то вертится, щекочет, копошится в подреберье, но что — вспомнить не получается. Это оказывается удивительно неприятным откровением, потому Волк молчит, полностью уйдя в себя, и изучает взглядом безрадостный пейзаж. Усталости он не чувствует, ноги и спина не дают о себе знать, вес рюкзака не тормозит. Что должен бы, Любимый понимает, только когда Азаренко скидывает свой рюкзак, застывая посреди дороги, потягивается и изгибает спину. Серому не тяжело, поэтому он молча подхватывает рюкзак Аза и идёт вперёд. Тот догоняет через минуту. — Отдай! — требует, сверкая глазами и поджимая губы, и Серому хочется подушечкой большого пальца скользнуть по этой сжатой тонкой полоске, но он только качает головой. — Выдохни, я понесу. Артём как-то непонятно, неуловимо меняется в лице, но спорить больше не пытается, и это Серёгу совсем немного напрягает. Аз — пожар и язва. Он не молчит, когда что-то не устраивает. Не молчал. Возможно, два месяца одиночества погасили пламя и залечили язву — кто знает?.. — хоть бы не насмерть. Впервые, там, где дорога делает изгиб и заканчивается нормальный асфальт, им встречается перевёрнутая бэха. Аз осматривается, скользит взглядом по краске и прислушивается. Серый прислушивается тоже. Не задумываясь. На инстинктах. Просто присаживается на корточки, стягивает перчатку и прижимает ладонь к земле. Тихо. Очень тихо. Нигде никакой вибрации. Совершенно. Волк прикрывает глаза и принюхивается. Сладковато пахнет прелой тополиной листвой, сыростью, мхом и хвоей, мазутом и старой смертью. А ещё Артёмом. Артёмом пахнет… Серый не знает, как классифицировать этот запах, каким названием его наградить. Он просто знает, что сейчас Тёма пахнет иначе. Это другой запах. Он точно учуял его вчера, когда Азаренко бесился. Это что-то резкое, пряное, чуть горьковатое и шекочущее внутренности. Что-то… Адреналин — понимает Любимый и мрачнеет. Всё очень странно. Ему не нравится эта хуйня. Вокруг никого не обнаруживается. Аз присаживается на поваленный тополь, вытаскивает затёртую карту, закуривает, смотрит, сверяет, а потом кивает на поворот, ведущий в лес. — Нам туда. Километров шесть. Серый прикидывает. Пасмурно. Темнеет рано. Но они должны успеть.