Если наступит завтра

Двенадцать часов. Двенадцать сраных, блядь, часов. Это — всё, что им осталось. Азу хочется заорать. Просто запрокинуть голову и орать до хрипа, пока не сорвёт голос. Эта ублюдочная тварь прогрызла Серому ногу. Прогрызла, и кровавый след тянется за ними до самой опушки. Пока держит болевой, Серёга ещё как-то может ходить. Потом стечёт, сложнее будет, но Аз дотащит. Знать бы только, куда тащить. Где они этой ночью остановятся. Артём закуривает, жадно вдыхает дым и сканирует взглядом окрестности — только бы не думать обо всём этом дерьме. Не-думать-не-думать-не-думать. Нет! Совсем рядом, за внушительным забором, вполне неплохой двухэтажный дом, хозяйственные постройки и церквушка. Купола блестят в золотистом свете заходящего солнца. В целом, неплохо. Годится. Аз подхватывает Любимого под руку, помогая встать, и тащит в нужном направлении. Ворота закроют, ночь продержатся как-то. А там рассвет, и… Да, Господи, бля! Не доживёт Серый до рассвета! Он полностью обратится в четыре ноль семь. А это значит — не доживёт и Аз. Хотя бы по той простой причине, что не станет в него стрелять. Это эгоистично, негуманно, глупо, и вообще, не по-людски. Правильнее было бы дострелить, чтоб не мучился. Но Аз заебался поступать гуманно и правильно, Аз заебался поступать по уму, Аз просто… Заебался, блядь! Можно ему, пожалуйста, последние двенадцать часов жизни просто побыть эгоистом? Он не будет стрелять в Серёгу. Просто, бля, не будет. Даже если Серый обратится и попытается отгрызть Азу голову. Артём только голову эту запрокинет, чтобы Любимому удобнее было. Серый, конечно, не дурак, и может сообразить сам, но его ствол у Азазеля, стреляться, соответственно, нечем. А времени у них мало. А солнце, сука, садится. Аз втаскивает Серёгу во двор, озирается, усаживает на скамью около колодца и закрывает ворота. Не сказать, что они удержат стаю, но задержат точно. — Посиди здесь, — просит Артём, раздумывает недолго, и всё-таки возвращает ствол Серёге. — Я осмотрю дом и вернусь. Не ходи за мной. Крови и так дохуя вытекло. Сиди на месте. Скоро начнёт смеркаться, зомбари потянутся на запах. — Лады, — кивает Любимый, забирает ствол и рассматривает в лучах заходящего солнца так, словно видит впервые. Артём разворачивается и выдыхает. И идёт к дому, чеканя шаг. Перед глазами всё плывёт. По щекам течёт тёплое и солёное. Хочется нахуй застрелиться самому. Прямо сейчас. И не ждать. Не-ждать-не-ждать-не-ждать, блядь! Когда Волк перестанет быть Волком. У Артёма дрожат руки и, кажется, ноги, но это неточно. Он удобнее перехватывает «орла», пинает дверь и шагает в полумрак дома. Решётки на окнах первого — это хорошо. Это плюс к безопасности, только какая уже теперь-то, нахуй, разница?.. В коридоре пыльно и холодно. Ветер таскает по углам сухую листву и пух. Пахнет ладаном, воском и сыростью. Аз проходится по дому на автопилоте, но никаких признаков присутствия заражённых не находит. Засохшие лужи крови на полу да борозды от когтей на стенах — не в счёт. Гостиная как раз сгодится для ночёвки. Он выходит через кухонную дверь, пересекает небольшой яблоневый сад и добирается до церквушки. В ней пусто, темно и не особо напыщенно. Не сияет всё золотом. Обычный сосновый сруб, шесть икон, алтарь… Просто маленькая деревенская церковь. Абсолютно пустая. Если не считать здоровенного тёмного пятна на полу. Выходя во двор, спускаясь по ступенькам, Аз уже понимает, что что-то не так, но пока не может понять, что именно. Не может. А потом взглядом цепляется за Серого на лавке у колодца. Кусок оторванной, пропитанной кровью ткани лежит на скамье рядом. Любимый перетягивает косынкой рану на икре, заправляет края, берёт в руки ствол, лежавший на бедре, и переводит взгляд на Артёма. И тот всё понимает. Понимает, чувствуя, как на миг сердце замирает, обрывается, ухает куда-то в желудок, а после с дикой скоростью гонит по венам адреналин. Кровь грохочет в висках. Серый улыбается грустно и очень спокойно. В тёмных глазах что-то непонятное плещется. При таком освещении, они кажутся не карими, а… Цвета венозной крови. — Меня укусили, — тихо констатирует он мягким, бархатным голосом, продолжая ужасающе, обречённо лыбиться. — Серёжа, — Артёму кажется, что сердце останавливается и больше не бьётся, — послушай меня, — он осторожно и медленно, словно к раненому зверю, подбирается к Любимому, держа руки на виду. — Сколько у меня времени, Тём? — тот не ведётся — вертит ствол и смотрит так… Под таким взглядом невозможно врать. И дышать невозможно тоже. Аз чувствует, как густой холодный воздух, напитанный запахом прелой тополиной листвы и зимней свежести, комом встаёт в горле, отказываясь проталкиваться в лёгкие — просто застревает. Губы пересыхают. Хочется орать. — Одиннадцать с половиной часов, — каждое слово дерёт горло наждаком. Аз делает осторожный шаг ближе. Сердце бьётся под кадыком. Серёжа, бля… Серёжа. Только не делай хуйни. Не делай. Не надо, Серый. — Да? — Серый вертит ствол в ладони. — Негусто, — щелчок предохранителя в тишине заброшенной деревни кажется оглушительнее грохота взрыва. Аз делает ещё шаг. Просто протяни руку. Просто протяни руку и забери ствол, пока этот придурок не пальнул себе в висок — он же конченый, он же может, блядь! Его же, падлу, хлебом не корми — дай по-геройски сдохнуть. Самопожертвование, хуле! Как же Аз ненавидит всю эту блядскую геройскую ёбаную хуйню! — Будешь скучать по мне, Тём? — улыбается Серёга. Будь она, сука, проклята! Аз подаётся вперёд, выхватывает «глок» из окровавленной ладони Сергея и убирает за пояс. Серый улыбается и выравнивается, едва заметно меняясь в лице — ясен хуй, болевой стёк нахер. — Капитан, отдай ствол, — просит он спокойно и жутко. И Артёму хочется заорать. Заорать до хрипа. Хочется упасть, потому что ноги не держат, потому что, Господи-Боже, блядь, как он заебался! Как он заебался воевать с судьбой, со смертью и с собой заодно! Он не падает. Качает головой и не падает. Только перед глазами всё плывёт. — Тёма, — голос у Любимого мягкий и очень тихий. Майор делает ещё шаг навстречу. — Я сам, — у Артёма же голос дрожит. Руки, впрочем, дрожат тоже. Хочется то ли икать, то ли блевать. Но удавиться хочется в разы сильнее. Как он ненавидит врать… Как он ненавидит врать, Господи, бля! Серый оказывается вплотную. Накрывает мокрую от слёз щеку окровавленной ладонью, мажет липкими подушечками пальцев по коже. Азаренко трясёт. — Тём, отдай, — Серёга подаётся ещё ближе — так близко, что сердцебиение ощущается сквозь слои ткани, так близко, что горячее дыхание щекочет ухо, так близко, что улыбку можно почувствовать кожей. — Тёма, дыши, — падла эта улыбается — как всегда, бесстыже, бессовестно улыбается — срать ему на чужое мнение, он уже всё для себя решил. — Не утруждайся, я сам, дай. И хуле там — Артём даёт! От души и по еблищу. Да притом так, что Серый улетает через лавку в кусты краснеющей листвой ежевики. Чтобы взять себя в руки, требуется шесть секунд и три вдоха. Чтобы вытереть сопли — ещё две. Аз переступает через лавку, за ворот куртки поднимает Серёгу с земли, выволакивает из колючих кустов и тянет в дом. — Отставить, майор, — бросает он с нездоровым злым весельем. — Я три года с завидной периодичностью мечтал вышибить тебе мозги. Даже не надейся, что уступлю. Они устраиваются в гостиной. Обеззараживающие таблетки в ледяной воде растворяются хуёво, но греть не на чем и некак. Пока они шипят в тазу, Азаренко усаживает Серого на диван, рвёт выше окровавленную штанину, потрошит рюкзак и находит аптечку. Крови много, реально много, и от её мерзкого сладковатого запаха кружится голова. Тошнота подкатывает к горлу. Флэшбеками кроет посекундно, и на то, чтобы уцепиться за реальность, Артём бросает последние силы. Гора окровавленных влажных салфеток на полу растёт, липкие пальцы трясутся, антисептик шипит и пенится на ране. Аз обрабатывает на автопилоте, на автопилоте заклеивает, на автопилоте находит одеяло и пару подушек в спальне на втором этаже. Он не понимает, нахуя это делает. За окнами смеркается. Артём моет руки, выливает красноватую воду в цветник и решает: хер там! Так просто они не сдадутся. В гостиную он стаскивает все свечи из церкви. Осматривает забор на предмет повреждений и недолго возится с растяжками во дворе. Когда Азаренко заканчивает, на небосводе виднеется лишь одна кроваво-алая полоска. Сумерки окутывают деревню. Откуда-то со стороны реки доносится вой. Аз докуривает на крыльце, возвращается в дом, плотно закрывает двери и обходит гостиную. Серый с дивана лениво наблюдает, как Артём растыкивает свечи по всем горизонтальным поверхностям, пачкая воском тумбы, стол, пианино и паркет. Через пятнадцать минут помещение сияет в золотистых отблесках пламени десятков свечей. Кажется, даже теплее становится. Любимому, видать, тоже становится теплее. Он скидывает на пол куртку и флиску. Дышит тяжело и рвано. Бронхи пищат. Аз недолго роется в рюкзаке, находит на самом дне фляжку и протягивает Серёге. Тот фляжку берёт, отпивает и возвращает Артёму. Азаренко раздевается. Бросает на пол перчатки, куртку и флиску. Кладёт на журнальный столик, меж свечей, прилепленных прямо к полированной деревянной поверхности, два ствола, пачку сигарет и свои часы. Скидывает ботинки. Выдыхает. Забирается к Серому под одеяло и прикуривает. От дыхания в воздухе образуются облачка пара. Серый забирает сигарету. Аз отпивает вискаря, устраивается удобнее, упираясь спиной в подлокотник, раздвигает ноги шире и молча тянет Серёгу на себя, укладывая на грудь. Должно бы быть тяжело, но чужой вес не мешает. Азазель перебирает волосы Серого, скользит подушечками пальцев по скуле, по щетине на подбородке. Впервые Серёжа не кажется холодным. Понятно, в общем, почему. Организм борется. У Любимого жар. Дальше ебанёт давление. Но они его, конечно, сейчас предусмотрительно понизят. Артём отпивает ещё, отдает фляжку Серёге и надолго прижимается губами к его горячему лбу, прикрывая глаза. Серый тоже прикрывает, выдыхает тише, вроде бы улыбается. — Тём, ты знаешь… — тихо хрипит он. — Знаю, — Аз прижимает палец к его губам. — Молчи, командир. Снаружи жутко воют и голодно утробно рычат стаи кровожадных тварей. Через несколько часов Серёга превратится в такую же дрянь и, возможно, отгрызет Азу башку. Или выпотрошит когтями. Или выгрызет сердце, разломав голыми руками грудак. Азазелю спокойно. Впервые, за три с лишним года, ему так спокойно. Они с Серёгой докуривают. Аз раздавливает бычок в кофейной чашке, забытой кем-то на журнальном столике. Воск медленно стекает. Свечи оплавляются. Серёга дышит тяжело и поверхностно, словно стометровку под свистящими пулями бежал. Садится на диване, осматривается, потом кое-как стягивает лишние шмотки, оставляя только термуху, и устраивается так же, как лежал. — Жарко, Тём, — пожимает плечами он, выдыхает и прикрывает глаза. — А должно быть холодно, — Артём произносит быстрее, чем успевает сообразить, а после выдыхает и тихо спрашивает: — Как голова, Волк? — Нормально, — улыбается тот, не открывая глаз, перехватывает за запястье и тянет ладонь Аза к своей макушке. — А чё, рога должны полезть? — Не, — Азаренко улыбается, машинально перебирает его волосы и прижимается губами к виску. Серый возится, подаётся выше, немного вытягивается. При таком освещении, глаза его кажутся смоляно-чёрными. От улыбки трескается пересохшая нижняя губа. Едва заметные капельки испарины поблескивают на лбу. — Давай обезбол вкатим, Любимый, — тихо предлагает Аз, подушечкой большого пальца стирая капельки пота. — Нахуя? — вроде бы удивляется Серёга, продолжая улыбаться. — Мне не больно, Тём. — Надо было зашить, — Азазель чувствует, как внутри что-то трепыхается и больно обрывается. — Какой ты придурок, — улыбается Серый, подаётся ближе, и, кажется, за разлившимися зрачками в его глазах не видно радужек. — Боишься меня? — чуть ощутимее давит Азу на грудь, и тот накрывает его кисть своей ладонью, следит за алеющей каплей, наливающейся на нижней губе, и выдыхает: — Сам придурок. И не знает, как это получается. Просто понятия, бля, не имеет, кто подаётся первым, кто становится инициатором, кто… Кровь Серого на вкус ненормально сладкая. Такая, будто у него прогрессирующий диабет, в лучшем случае, лет десять. Губы обветренные и шершавые. И неестественно горячие. Это нельзя назвать поцелуем в общепринятом смысле. Нельзя назвать нормальным поцелуем в принципе. Просто касание губ. Просто контакт горячей кожи с кожей, от которого в башке случается короткое замыкание и ток волной прокатывается по телу. Просто давление должно ебашить у Серого, а по факту — ебашит у Аза. Просто он чувствует, как задыхается, когда Серёга отстраняется, чувствует, как кровь шумит в ушах, как лупит в виски, как солоновато-сладкий металлический привкус оседает на корне языка, и понимает, что не может собрать слова в связное предложение, что не может вообще ничего внятного сказать. Серый улыбается, прикусывая нижнюю треснувшую губу, и взгляд у него… Пьяно-больной, одурманенный. Так смотрят пациенты с охуенно высокой температурой. — Одного не понимаю, — с хриплым смешком начинает он, утыкается в грудь Аза и заходится долгим приступом кашля; Артём поглаживает по голове, потому что, что тут ещё, нахуй, можно, блядь, сделать?.. — Одного не понимаю, — стараясь отдышаться, продолжает Серёга с шутовской вымученной лыбой, — какого хрена между нами ничего не было? Аз шумно вдыхает, тяжело выдыхает и театрально закатывает глаза. Часы на столике показывают девятнадцать ноль девять.