Если наступит завтра

В двадцать один ноль девять Серый спит. Огарки свечей тихо потрескивают. Отблески пламени золотят комнату. От этого, кажется, теплее не только визуально, но и физически. Пиздёж, конечно. Азу тепло не от пламени. Просто Серый рядом горячий. Очень, ненормально, не по-человечески горячий, и, по-хорошему, ему надо бы вкатить жаропонижающее, надо бы раздеть до белья и завернуть в мокрую простыню, надо бы… Азаренко просто лежит. Лежит и изучает вены на руках Любимого, закатав рукав термухи. Дегенеративных изменений кровеносной системы не наблюдается. Во всяком случае, визуально — их нет. Нормальные вены, никаких гематом. И тахикардии вроде тоже нет. Артём прислушивается специально. Сердце бьётся ровно и спокойно. Дыхание глубокое. Да, бронхи пищат, но больше никаких изменений. Аз перебирает короткие тёмные пряди на макушке Волка и думает, что будет, когда тот откроет глаза. Что будет, когда глаза эти затянет поволокой, а их обладатель захочет крови. Думает, успеет ли схватить ствол со стола, захочет ли — и понимает: не захочет. Думает: больно ли умирать, когда тебе отгрызают башку, рвут сухожилия и ломают рёбра, чтобы вытащить из груди бьющееся сердце. Думает, как Серый загрызёт его. Думает, что не станет сопротивляться и секунды. Потому что Аз не хочет быть последним выжившим. Аз не хочет идти дальше без Серого. Аз вообще нихуя без Серого не хочет. Потому что без Серого вся эта возня вокруг попыток выжить теряет всякий смысл. Любимый открывает глаза в пятнадцать минут первого. Нормальные человеческие глаза — с радужками, со зрачками. Пусть чуть пьяные от жара, но человеческие. Облизывает пересохшие растрескавшиеся губы, ловит Аза за запястье, приподнимается, смотрит долго, будто пытается осознать что-то, потом хрипит едва различимо: — Тём, так пить хочется — пиздец просто. Тёма кивает и выбирается из-под внушительной туши Любимого. Находит фляжку с водой, приподнимает того над диваном, придерживая под затылок, подносит к его губам горлышко и долго держит, пока Серёга пьет. Любимый отключается моментально, стоит только снова коснуться затылком подушки. Артём убирает огарки, зажигает новые свечи и курит, сидя средь них на полу. За окнами голодно воет ветер, которому вторит стая кровожадных выродков. Просто заебись перспектива, если те ломанутся через забор. Но… Это все — такая хуйня, на самом деле. Такая незначительная ебаная хуйня, правда. Как-то отобьётся, хуле. Все мысли Артёма сейчас заняты другим. Серый не обращается. Не то чтобы вирус не воздействовал на его организм. Он воздействует. Жар наблюдается. Наблюдается затрудненное дыхание, чего у других заражённых раньше Аз не замечал. Будто он, бля, раньше так близко находился хотя бы к одному из них! Азаренко курит, грызёт фильтр и подозревает, что в организме Любимого вирус пошёл по какому-то другому пути развития ещё на ранних стадиях. Ещё на этапе заражения. Вопрос теперь в том, сможет ли организм Серого справиться. Откроет ли Серый глаза. И, если откроет, будет ли человеком. Аз раздавливает окурок в чашке. Стоп. Стоит задаться другим вопросом. А был ли Серый человеком, когда открыл глаза на госпитальной койке? Честно — Азу похуй. Просто похуй. До смешного, блядь. Главное — Серый разумный, визуально вполне человечный, и некоторыми словами, некоторыми поступками напоминает прежнего Волка. Если Любимый таким и останется — Артёма всё устроит. Но теперь Аз глубоко задумывается: а остальные заражённые?.. Раньше он не замечал за ними признаков интеллектуальной деятельности. Но девочка, стая… Это была четко спланированная акция. Это была ловушка. Была охота. Артём тянется к рюкзаку Любимого, находит в кармане ручку и свой дневник, раскрывает на пустой странице, пишет вверху дату и время, снова закуривает, вертит сигарету и выводит первую строку: «Любимого покусали в шестнадцать ноль семь. На данный момент, признаков прогресса вируса не наблюдается. Заражение остановилось на первом этапе инкубационного периода. У Волка наблюдается повышение температуры тела, но тахикардия, но внешние проявления дегенеративных изменений слизистых оболочек и кровеносной системы отсутствуют. Организм борется. Пока рано делать выводы, но, надеюсь, побеждает. Сегодняшняя встреча с заражёнными наталкивает на определённые умозаключения. Инфицированные начинают проявлять признаки интеллектуальной деятельности. На нас охотились, чётко продумав действия. Нас заманили в ловушку. Не знаю, стало причиной появления зачатков интеллекта уменьшение количества пищи, что вынудило этих уебней стать изобретательнее в плане добычи пропитания, или вирус мутирует, но происходящее мне не нравится. Тупых кровожадных тварей валить проще, чем разумных. Если так пойдет и дальше, человечеству пиздец. Не то чтобы уже не. Но хочется наивно верить, что люди, пусть и немногие, смогут пережить эту пандемию». Пачка сигарет заканчивается в третьем часу ночи. Серый стонет и выгибается на кровати так, словно у него выламывает кости, выворачивает сухожилия и в узлы завязывает вены. Аз сидит на полу. Смотрит на распотрошённую аптечку, на градусник, и хочет орать. Орать нельзя. За окнами ещё темно, а где-то снаружи голодно воет стая изобретательных и, похоже, вполне разумных тварей. Голодная стая. Которая разорвёт их на клочки. Серого это не останавливает. Серый орёт так, что, кажется, полопаются оконные стёкла и нерабочие лампочки в выёбистой хрустальной люстре. Он орёт сначала хрипло, почти задушенно, выгибается дугой, и Аз, конечно, подаётся ближе, подхватывает Серёгу под поясницу, держит, а потом… Потом Серый распахивает глаза. И зрачки его, кажется, на миг вытягиваются в вертикальные звериные. А потом он орёт, срываясь на ультразвук. Затыкается Серёга так же внезапно — просто оседает в руках Азазеля, обрывая крик. Мышцы расслабляются, на лбу блестит испарина. Ресницы подрагивают на прикрытых веках. Любимый дышит. Дышит ровно, спокойно и тихо. Бронхи больше не пищат. Сердцебиение у него абсолютно нормальное, человеческое. Аз несколько минут наблюдает, как Волк дышит, после сам делает глубокий вдох и зачем-то подаётся вперёд. Ясен хер, зачем. Пальцы Азаренко подрагивают. Он оттягивает верхнюю губу Любимого и долго смотрит на абсолютно нормальные человеческие клыки, на резцы. Затем осматривает ногтевые пластины, так и не уплотнившиеся, не потемневшие. Оттянуть веко, чтобы проверить реакцию на ультрафиолет, Аз не решается. На часах четыре ноль семь. Он приваливается спиной к дивану, запрокидывает голову и закусывает кожу на кисти, чтобы не заорать. Позорной, неуместной, абсолютно идиотской истерикой накрывает, затягивая потроха узлом. Хочется ржать. Всё тело колотит, а воздух отказывается проталкиваться в лёгкие. Они справились! Справились, блядь! Критический период позади! Серый жив! Серый дышит, сердце его бьётся, кожа не посерела, не полезли когти и клыки. Хер знает, каким он откроет глаза, и откроет ли вообще, но Любимый не превратился в кровожадную голодную тварь, и это — уже небольшая победа. Артём беззвучно ржёт, чувствуя, как мокро и горячо на щеках, зачем-то пытается вспомнить, когда позволял себе подобное вообще, думает, что два месяца апокалипсиса его сломали нахуй, думает, что это утро будет лучшим в жизни, если Серёга очнётся собой, а потом мысли обрываются так резко, как крик Любимого несколько минут назад. До Артёма с заметным запозданием, медленно и нехотя, доходит: снаружи не скребутся и не воют. Снаружи никто не орёт. Зомбари взвыли, вторя Волку, и заглохли. И теперь дом окутывает глухая тишина. Тишина — это всегда не к добру. До рассвета ещё есть время, а твари эти молчат. Не воют, не бегают, не пытаются забраться в дом, добраться до живого тёплого мяса… Почему? Аз рвано выдыхает и смотрит на ровно дышащего Серёгу. Может, твари не пытаются забраться в дом, потому что внутри куда более опасная и кровожадная тварь? Аз не знает этого, и решает до поры не выяснять, но склоняется ко мнению, что хищники лучше людей шарят в своей иерархии. Артём находит в нагрудном кармане куртки Серого початую пачку сигарет и выходит на крыльцо. Долго стоит, глядя, как небо окрашивается в кроваво-красный цвет, как летит куда-то стая каркающего воронья, как поблескивает в первых лучах восходящего солнца покрытая инеем жухлая трава, и думает, что такого пиздеца на его практике, блядь, ещё не случалось. Аз мог бы написать диссертацию на тему пиздецознания, но кому она теперь, нахуй, сдалась. Он в две затяжки докуривает до фильтра, идёт к колодцу и вытаскивает ведро воды. Бродит в красноватых солнечных лучах по двору, находит цинковое корыто у западной стены дома, притаскивает на скамью, наполняет ледяной водой, после возвращается в дом, собирает испачканные кровью шмотки и долго стирает. Лучше не становится. Кровь отстирывается в ледяной воде. Процесс помогает не думать. Аз прекращает мутузить несчастный камуфляж только тогда, когда пальцы немеют нахер. Развешивает шмотки на подпорках у ежевичных кустов, выливает воду в цветник, курит, сидя на скамье у колодца, не сразу понимает, что одет только в термуху и штаны, но холода не чувствует. Требуется полчаса времени, полпачки сигарет и титаническое усилие воли, чтобы, образно говоря, зажать яйца в кулак и вернуться в дом. Серый спит, как спал. Аз стоит около него минут пять, слушает дыхание. Потом наклоняется, прижимаясь ухом к груди, убеждается, что сердцебиение присутствует, и вполне себе спокойное, тычется губами во влажную горячую кожу на лбу и остаётся недовольным. У Азазеля температура, спасибо выдающимся врачам, ещё на гражданке спасавшим его от пневмонии, теперь пожизненно выше, чем у обычных людей. Это нормально, он привык, хотя мудаки в белых халатах нигде не зафиксировали, конечно, свою лажу. Вылечили? Жив? Ну, и заебись. Оно-то, может, и заебись, только организм стареет быстрее, выносливость хромает. Но то хуйня. Учитывая нынешние реалии, старость — последнее, о чем Аз думает. Волнует его сейчас другое. На ощупь определить, насколько температура тела Любимого выше нормы, не получается. Артём делать этого не хочет почему-то от слова «совсем», но градусник подмышку Серому всё-таки пихает. Почему-то… Аз никогда не был спецом по части самообмана. Знает он, почему. Боится увидеть показатели, несовместимые с жизнью. Градусник пищит. У Серого тридцать девять с половиной. Хреново, конечно, но некритично. Аз раздевает Серёгу полностью, выпутывая из мокрых шмоток, сваливает их кучей на полу и долго рассматривает Любимого в мягких лучах утреннего солнца. Убеждается, что все шрамы, все татухи на местах. А потом зачем-то отдирает пластырь и снимает повязку с икры. И охуевает. Рана выглядит так, словно ей несколько дней. Жуткие рваные края стянулись, покрывшись заскорузлой коркой запёкшейся крови. Шить здесь явно нечего. Аза это и волнует, и, одновременно с тем, радует. Радует — что организм восстанавливается. Волнует — что тот же организм, если, конечно, он человеческий, неспособен регенерировать с такой скоростью. Азазель гонит прочь весь сраный бред, от которого заходится сердце, с трудом проталкивает воздух в лёгкие и идёт шарить по дому. Находит на нижней полке кухонной тумбочки бутылку уксуса, мешает его со спиртом из аптечки, разбавляет колодезной водой и идёт на поиски простыни. Долго искать не приходится. Подходящая обнаруживается в спальне на втором этаже. Артём кое-как пихает её в кастрюлю с раствором, отжимает, кажется, сильнее необходимого, и кутает Волка в мокрую вонючую тряпку. Ширять жаропонижающее не решается. Хуй знает, как организм может на такой финт отреагировать. На компресс организм Серого реагирует, определенно, положительно, а сам обладатель организма, определенно, отрицательно. Серёга матерится, шипит, дрожит, клацает зубами, распахивает вполне человеческие глаза и смотрит на Аза мутным от жара взглядом, но температура падает. Пока Серого трясёт, корежит и ломает, Аз сидит на полу, прижимая его к себе. Со временем Любимый успокаивается, отрубается, и таким горячим больше не ощущается. Аз думает недолго. Потом подхватывает его на руки и, пыхтя, утаскивает в спальню на втором. Пока чужой вес давит к ступенькам, пружина, скручивавшая внутренности, распрямляется. Дышать становится легче. Артём уверен, что критический период они пережили. О том, что будет, когда Серёга откроет глаза, Аз старается не думать.