Если наступит завтра

Если день они с Волком ещё кое-как переживают, то ночь кажется Азазелю полнейшим пиздецом. Не адом, нет. На ад Аз насмотрелся на сотню лет вперёд. Но пиздецом происходящее назвать можно смело. Температура не сбивается. Никак. Ничем. Аз ширяет коктейли из жаропонижающих, которые были в аптечке, шлёпает компрессы, но температура не падает ниже тридцати девяти. Артёму жутко и тошно. Ему кажется, у Серого кровь в венах в любой момент может закипеть и свернуться. Если градусник показывает тридцать девять, то, по факту, у Серёги сорок с половиной. Азова же хуйня, только в зеркальном отражении, где врачи от слова «врать», а рученьки у них всех золотые. Жаль только, из жопоньки растут. Альтернативная анатомия — она такая… Аз топчется, грызёт губы, разминает парацетамол в порошок, мешает с водой и, подхватывая бессознательного Серёгу под затылок, пытается влить тому в рот мутное горькое пойло. Серый морщится, шипит, матерится сквозь бред, и глотать пойло не торопится. Получается в час по чайной ложке, а может, и того меньше. Аз недоволен. Он начисто не знает, что, блядь, делать, и потому недоволен. Ясно, как божий день, ему становится одно: никуда они пока не идут. Покуда солнце достаточно высоко, Азазель разбирает небольшой сарайчик на доски и заколачивает ими окна изнутри во всём доме. Играться времени нет. Да и нехуй, по сути. Свечей в церквушке оказывается столько, что не только осветить, но и отопить можно было бы несколько окопов. Артём стаскивает всё в дом, потом рубит дрова — благо, хозяева были запасливыми, и поленьев под навесом целая гора — проверяет тягу и топит печь. В закромах хозяйской кухни оказываются крупы и мука. В погребе стеллажи с консервацией, солонина и сыр. Готовить что-либо нет ни малейшего желания, но, так как печь уже топится, Аз варит кашу и заваривает чай. Потом идёт проверять Серёгу. Тому лучше не делается. Волк стонет, орёт, зовёт Давида или Аза, или какого-то неизвестного Марта, мечется по постели, грызёт растрескавшиеся пересохшие губы и, в целом, выглядит сильно нездоровым. Но синюшных пятен на его теле Азазель не видит. Он меняет компрессы и пристально всё рассматривает, пока Серёга дрожит и клацает зубами. Аз помнит, с каким охуением и ужасом наблюдал эти процессы в самом начале эпидемии, и сейчас может с уверенностью сказать, что, в данном случае, они отсутствуют. Организм Серого воспринимает этот вирус… Наверное, как грипп. Может, как пневмонию. Аз не доктор, он не шарит. Просто дыхание у Любимого затруднено, а в лёгких что-то периодически булькает. Если бы не такой симптом, можно было бы списать всё на ранение. Обычная реакция на серьёзные повреждения мягких тканей. Интересно, тот факт, что от твоей ляхи пытались отгрызть приличный шмат, можно считать серьёзным повреждением?.. Ну, о’кей, не от ляхи, от икры. Но дела это особо не меняет! Короче, скачок температуры Аз готов списать на надкушенную жопу. Жопу! Он настаивает! Потому что вся ситуация, в которой они очутились — это одна глубокая, тёмная и непролазная, как дремучий терновник, жопа! Успокоиться получается, пусть и с трудом. По крайней мере, больше не тянет позорно, абсолютно по-бабьи залить всё вокруг соплями и слезами — уже прогресс, хуле! Хорошо, что Волк этого не видел. Провалиться сквозь землю. Позорище, бля. Аз делает глубокий вдох, собирается, наматывает круг по комнате и активно думает. Мозг думать явно не торопится, и, в целом, это Азаренко печалит. Грёбаный градусник подмышкой Серого истерично пищит, показывает тридцать девять, и никакой ебучий парацетамол, никакая сраная тройчатка, никакие хвалёные выёбистые инъекции ничем, блядь, не помогают. Любимый мечется в бреду, орёт, горит, сминает простыни, выгибается дугой и жутко, по-звериному рычит. Аз курит, сидя на полу у кровати, и ощущает себя семилетней медсестрой в госпитале, битком набитом трёхсотыми — каждый второй с осколочным в живот, а тебе, блядь, семь, и ты в душе не ебёшь, что надо делать. Почему медсестрой, а не медбратом — Аз даже не задумывается. Но воображение очень красочно рисует белые стены, хреновые койки, ширмы, стоны, горы залитых кровью бинтов, и его — в розовой юбочке на полу, с игрушечным стетоскопом на шее. Хочется то ли ржать, то ли блевать, но розовая юбочка для охреневшего воображения имеет почему-то принципиально важное значение. Видать, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации. Бычок обжигает пальцы, Аз шипит, морщится, и его, как обухом по башке, припечатывает прозрением. Артём лупит ладонью по паркету, подскакивает и срывается с места. Солнце клонится к западу. К моменту, когда оно полностью скрывается за тёмными тучами, Азаренко успевает натягать полную ванну колодезной воды и порядком заебаться. Решение заполнять ледяной водой ванну на втором гениальным казалось только за третьей ходкой. Ну, мол, Серого тянуть на первый опять не придётся. К последней ходке Артём пыхтит и о решении своём жалеет, но поздно трепыхаться. Серёгу из влажной горячей простыни он вытряхивает, перехватывает удобнее и тащит в ванную. И запихивает в ледяную колодезную воду, надеясь, что это не усугубит ситуацию, а поможет сбить температуру. Орёт Серый жутко — не по-человечески высоко, срываясь на хрип, выгибаясь, брыкаясь, взбивая брызги. Аз сначала пытается его удержать, а потом с ужасом замечает, что вода парует, отшатывается и, загнано дыша, смотрит на этот пиздец, пытаясь осмыслить. Волк меж тем прекращает орать и выгибаться, сначала целиком уходит под воду, после выныривает и распахивает глаза. Артёму даже кажется, вполне человеческие. Но кажется недолго. Серёга моргает. Очень медленно. На секунду кажется, что его глаза покрывают тонкие полупрозрачные мембраны. Всего на секунду. А после нормальный человеческий зрачок вытягивается. Аз делает шаг назад и гулко сглатывает, чувствуя, как сердце лупит в кадык. Сказать, что очко у него непроизвольно сжимается — это ничего не сказать. Серый сидит в ванне и парует. И смотрит на Аза жуткими змеиными глазами, медленно, плавно склоняя голову влево. Затем облизывает растрескавшиеся губы, на удивление, нормальным человеческим языком, сглатывает, выдыхает, прикрывает глаза, а когда размыкает ресницы, зрачки снова выглядят нормальными, человеческими, и радужки прежние, и всё, в общем, как всегда. Но Азу пиздец жутко. Где-то на краю сознания мелькает хилая, хотя и вполне здравая мысль, что сжавшееся очко не разожмётся теперь больше никогда. — Тём, жрать хочется, — беспомощно выдыхает Серый с каким-то странным свистящим звуком, продолжает паровать и вырубается до того, как Аз успевает сделать шаг к нему. Вода в ванне оказывается тёплой. Не кипяток, но и не лёд. Зато Любимый больше не горит. Аз оставляет его, ну, на всякий случай, ещё ненадолго в воде. На всякий случай закрывает дверь ванной с обратной стороны и идёт менять постельное. Тряпьё в хозяйском шкафу находит на автопилоте, на автопилоте рвёт с кровати мокрые простыни, на автопилоте сваливает кучей на полу. Хочется заорать. Звука не получается. Аз возвращается, вытаскивает Серёгу из воды, обтирает полотенцем, тащит до постели и укладывает на свежие простыни. Заботливо подтыкает края одеяла, садится на пол, по-турецки скрещивая ноги, кладёт перед собой на паркет ствол и магазин. А потом долго бездумно раскручивает, как бутылку в общажной комнате в прошлой жизни. Смотрит и думает, что недурно, наверное, было бы обхватить дуло губами, нажать на спусковой — и ебись оно всё кувырком. Озверевший Серёга, поди уж, сможет о себе позаботиться в мире, где от него шугаются другие заражённые. Те, у которых даже зачатков страха раньше не наблюдалось. Это пиздец таких масштабов, что… Аз просто не может объять необъятное. Ночь напрягает глухой тишиной. Звенящей, как после взрыва. Снаружи тихо. Ненормально, неестественно тихо, и от этого у Аза тоже сжимается очко. Никто не воет. Никто не скребётся. Никто не лезет даже близко к воротам. Не видно и не слышно ни единого зомбаря. Аз встаёт на колени и в золотистых отблесках пламени свечей рассматривает оттиск зубов на икре Серого. Рана выглядит так, словно её запекли недели две назад. Повреждений почти нет. Заскорузлая корочка только местами виднеется. А под ней — нежная розоватая кожа. Азаренко пиздецки хуёво. Не дурно. Нихуя! Дурно ему было в самом начале всего этого пиздореза. А теперь ему пиздецки хуёво! Он медленно рвано выдыхает, максимально осторожно присаживается на кровать рядом с Серёгой так, чтобы матрас не пружинил под весом и, подсвечивая, едва ощутимо скользит подушечками пальцев по горячей неровной коже Волка, по рубцам на плече, по шее и ключицам, по линиям татух под ними и на груди, по прессу… Ищет признаки ороговения тканей — и не находит. Кожа Любимого непривычно горячая и привычно упругая. И Серый такой цепкой хваткой ловит за запястье, когда Аз добирается подушечками пальцев до ткани простыни под пупком, что Артёму хочется позорно взвизгнуть и отскочить на десять метров с места. Но отскочить не получается. Серый держит крепко и смотрит пытливо. Мутными от жара, но вполне человеческими глазами. Затем медленно облизывается, так же медленно, шумно вдыхает и спокойно, мягко, на пару тонов ниже привычного, выдает: — Ты охуенно вкусно пахнешь, Тёма. До охуевшего Артёма с заметным запозданием доходит: Серёга подушечкой большого пальца ловит биение пульса на запястье — и сердце от этого начинает ещё быстрее гнать кровь по венам. — Ты меня боишься? — всё так же мягко, спокойно и бархатно, с нотками недоумения вопрошает Любимый, садясь на кровати. Простыни шуршат. За окнами ветер свистит в голых кронах деревьев. Аз хочет сдохнуть. Пожалуйста, Господи, прямо сейчас! Пусть какой-то сердечный приступ! Пусть тромб! Пусть… Инфаркт, или чё там?! Аз не знает, куда деться. А Серёга смотрит со смесью странной пугающей нежности, какой-то незнакомой снисходительности, понимания и… Голода, блядь! Аз уверен, что это — голод. Так смотрят на кого-то, когда хотят сожрать. Артём сглатывает, титаническим усилием воли заставляя себя дышать. Убеждается, что из пасти Серёги слюни не капают на простыню, и старается высвободить руку. — Серёжа, — тихо зовёт он, надеясь достучаться до него — ну, должно же в Любимом было остаться хоть что-то человеческое! — Отпусти. — Зачем? — вроде бы недоумевает тот и рвёт Аза к себе. И в руках Серого столько силищи, что Артём даже понять не успевает, как оказывается на его груди в тесном кольце непривычно горячих рук. Тут бы выбрыкнуться — но как, блядь?! Хватка у Любимого крепкая. Он издаёт странный, нечеловеческий, какой-то утробный урчаще-рычащий звук, накрывает затылок ладонью и тянет Аза ближе, утыкаясь в шею. Шумно втягивает воздух и ведёт носом линию по коже до уха, щекочет дыханием. У Азазеля шерсть дыбом встаёт в таких местах, в которых она даже не растёт! — Серый, ты чего? — начинает он максимально спокойно. Руки дрожат. Голос предательски срывается на фальцет, блядь. — Вкусно, — урчит Серый и, кажется мажет по коже раскрытыми шершавыми губами. — Ты так одуренно вкусно пахнешь, когда боишься, Аз… Он настолько пугающий, насколько и завораживающий. Артём не думает больше, что очко снова сжимается. Просто потому, что оно не разжимается, бля! Вместо этого он твёрдо, насколько это вообще возможно сделать дрожащим голосом, произносит: — Я тебя не боюсь. У Серёги взгляд такой, будто он бредит, будто не понимает, что вообще говорит и делает, а если понимает, то явно не до конца. И весь он под Азом — литые упругие мышцы под бархатистой кожей — горячий. Не обжигающе, но ощутимо. Артёма потряхивает, хотя, по идее, должно быть жарко. На миг, всего на какой-то миг перед мысленным взором мелькает картинка, как он устраивается на Сером удобнее, отираясь одним тягучим плавным движением, как прижимается плотнее, как, запрокинув голову, рвёт Волка к себе и подставляет шею — на уж, сожри меня, чего ты телишься?.. На какую-то микроскопическую, тысячную долю вероятности, подсознание допускает вариант развития событий, в котором Серый опрокидывает на лопатки, подминает под себя, впечатывая в матрас, рвёт ворот термухи к плечу — и… Не жрёт. Не вгрызается в шею, не рвёт сухожилия, не прокусывает артерию — просто нюхает. Ведёт носом по коже, повторяет путь языком, слизывая пульсацию крови под ней — и не грызёт. Яйца у Аза поджимаются не ко времени и не к месту, как и пальцы на ногах, зато очко — удивительные, блядь, вещи! — рефлекторно неконтролируемо сжиматься с дурной силой от сложившейся ситуации перестаёт. Чудеса, бля! Пока Азазель на двадцать девятом году жизни, лёжа поверх Сереги, с ужасом переживает явно припозднившийся кризис ориентации, или, проще говоря, пытается понять, что это, нахуй, было, Серый рвано выдыхает, ослабляет хватку и падает, прикрывая глаза. Отрубается он на третьем шумном выдохе. Аз продолжает лежать, тупо глядя поверх рожи Любимого в никуда. Стоит неуместно и неприлично крепко. До боли и желания прострелить себе, к ебеням, башку.