Если наступит завтра

Утро приходит, как избавление. Аз на всякий случай проверяет икру Серого, не обнаруживает на ней и намёка на следы укуса, чему ни грамма не удивляется, делает запись в дневнике и выходит во двор курить. Снаружи холодно и пасмурно. Пронизывающий северный ветер гонит по небу тяжёлые свинцовые тучи с бешеной скоростью. Где-то в деревушке что-то звенит. Шуршит опавшая сухая листва. Речные волны, с шелестом накатывая на прибрежные камни, крошат тонкую ледяную корку. Артём вдыхает поглубже и прикрывает глаза. От недосыпа и постоянного стресса кружится башка. Слизистую жжёт. Хочется упасть в тёплую постель и проспать пару ближайших десятилетий. В воздухе пахнет приближающейся зимой. Пахнет морозной свежестью. Первые срывающиеся снежинки оседают на покрытую инеем траву и не тают. Азазель наблюдает за их кружением, размышляя о том, как у них с Волком мало времени. Зима уже опасно близко. Зима дышит в затылок. А вместе с ней — в затылок дышит и смерть. Артём умывается ледяной водой, зачем-то вытаскивает зеркало на столик под сирень во двор, и бреется ножом. Пальцы с недосыпа дрожат, как у алкаша. Жрать не хочется совершенно. Спать нельзя. Аз бестолково шастает по двору ещё с полчаса, собирает вымерзшее за ночь барахло, возвращается в дом и шарит по тумбочкам. Находит банку кофе в одной из них. Когда ставит воду и собирается его сварить, будто слышит шум, но особого значения этому не придаёт. Просто глюк. Серый спит. С чего бы скрипеть половицам?.. Что Серый не спит, Аз выясняет уже постфактум, когда Любимый, абсолютно беззвучно подобравшись, прижимается к спине, упираясь ладонями в столешницы по обе стороны от печи. — Доброе утро, — почти шепчет он на ухо, щекоча кожу дыханием, и нюхает. Сука! Нюхает шею! За ухом нюхает. Тычется носом в отросшие пряди волос. Аз шумно сглатывает. Кофе шипит и убегает. Артём чувствует, как всё внутри натягивается струной. Какой-то мудак явно перекручивает колки. Как бы этот мудак — не Серый… Воздух кажется тяжёлым и вязким, наэлектризованным. Напряжение такое, что вот-вот заискрит. У Аза покалывает подушечки пальцев от с трудом сдерживаемого желания крутануться, сгрести, прижать… Дать по харе?.. И сердце заходится аритмией. И гонит снова по венам чистый адреналин. И Артём, как бы ни старался, не может вспомнить, когда его крайний раз так накрывало, и накрывало ли вообще. Противоречивыми желаниями, кажется, вот-вот разорвёт на части. Кровь пульсирует в висках. Аз медленно отставляет турку, прикрывает глаза, делает вдох и поднимает руку. И накрывает затылок Волка ладонью. Как с обрыва вниз, блядь — в прибрежные камни, в бушующие волны. Серый реагирует моментально. Притягивает к себе, переплетая пальцы замком внизу живота Азазеля, и тычется в шею сухими потрескавшимися губами — ловит биение пульса, мажет по коже. Артёма перетряхивает, стоит впечататься спиной в грудь Серого. Способность соображать, заодно с инстинктом самосохранения, вышибает нахуй, как пробки. Адреналиновая наркомания включается и от души жахает в ответ на каждое касание. А касаний много. Их, по сути, мало, но они сливаются, смешиваясь, и вызывают у Аза такой коктейль эмоций, что тот затрудняется наградить его названием. Кажется, Серёга касается везде — спина, шея, низ живота. Жарко. Любимый, как удав, обвивается вокруг Аза, и дышать становится в разы сложнее. — Ты не ответил мне тогда, — щекоча дыханием, мурлычет Серый в самое ухо, и голос — пропитанный патокой бархат. — А?.. — Аз едва способен выдавливать из лёгких воздух. Сердце силится проломить рёбра. — Какого хрена между нами ничего не было? — усмехается Волк, коротко прихватывая мочку уха. Сминает её под губами, легко оттягивает, засасывает, медленно выпускает изо рта — и Артёма размазывает к чертям. Тело движется в обход сигналов мозга. Аз в два движения высвобождается из хватки охуевшего от такой прыти Серёги, разворачивается, пользуясь тем, что Волк даёт пространство для манёвра, и смотрит в глаза. Злобно, наверное, раздражённо, нечитаемо смотрит. Он не может судить, но чувствует, как адреналин бурлит в венах. А потом сгребает Серого за шею, рвёт к себе, жмётся всем телом. В какой момент Серёга подхватывает под бёдра, Аз не знает. Он не сосредоточен на этом. Просто хаотично тычется губами, куда придётся, поймав лицо Волка в ладони, обжигается о щетину, тянет к себе, ерошит волосы на затылке, досадуя, что сгрести в кулак особо нечего, прижимается лбом ко лбу и шепчет скороговоркой — как пьяный, теряя окончания: — Ненавижу, ненавижу тебя, зараза, блядь, знал бы ты, падла, как я тебя ненавижу!.. — Тшш, — Серый улыбается, перехватывая его удобнее, приподнимая повыше. — Тём, ну, ты чего? — нет, он издевается, сука! — Ну, мы ж оба живы. — Завали, — рычит Артём, зло тычется в губы и мстительно, ощутимо цапает Волка за нижнюю. — Аз, тормознись, — тот рефлекторно отшатывается, но Азаренко из рук не выпускает. По нижней губе, по подбородку катится капля крови. — Я однажды грохну тебя, — ставит в известность Аз; во рту сладко-солоно. — Убери руки. Судя по ехидной гримасе на роже Любимого, он пару секунд раздумывает над тем, чтобы руки всё-таки убрать и с удовольствием пронаблюдать, как Артём приземлится на жопу, но, в итоге, решает иначе. Медленно скользит ладонями вверх — по ягодицам, пояснице и спине — до лопаток — и убирает только тогда, когда Аз касается ногами пола. Отступает на три шага, поднимает руки в примирительном жесте, и, гнидота ехидная, бессовестно лыбится. — Как скажешь, Тём, — и голос, блядь, мёд. — Я зол, — чеканит Артём, проходя мимо. — Когда злишься, ты тоже обалденно пахнешь, — продолжает как-то плотоядно, хищно лыбиться Серёга. — Так бы и куснул. Аз делает вид, что пропускает это мимо ушей, и уходит курить. Это всё — такой тотальный, сука, пиздец, что Азаренко даже паниковать не пытается. Куснуть, бля? Не, серьёзно? Куснуть?! Заебись, сука! Чё тут ещё, нахуй, скажешь?.. Ну, отгрыз бы уже голову тогда. Хуле толку ходить кругами? Азу бы взбелениться, разозлиться, устроить позорную и смешную бабскую истерику, башкой о промёрзшую землю побиться — хоть что-то сделать. Дать эмоциям хоть какой-то выход. Но Артём настолько эмоционально истощён, настолько вымотан, что просто не может. Чувствует, как они вьются и гудят внутри, где-то за рёберной клеткой, как копошатся и кублятся, но выползти наружу не пытаются — и это хорошо. Это позволяет пока держать лицо. А блядский адреналин не позволяет. Блядский адреналин плещется в венах, щекочет над солнышком, подливает соляры в огонь и подстёгивает упороть какую-то в высшей степени рискованную хуйню. Чтоб просто посмотреть, что будет. Чтобы убедиться, что Серёга — не Серёга. Чтобы убедиться, что Серёга — кровожадная тварь, и сожрёт Аза, не моргнув глазом. Чтобы… Просто чтобы адреналин скакнул выше — вот и всё. Наркомания — она, сука, такая. Азазель — конченый адреналиновый наркуша. Это никогда не было секретом ни для него самого, ни для Серого. Лёгкого всплеска адреналина всегда мало. Хочется ещё. Хочется сплясать со Смертью, пройтись по краю. Хочется… В случае с Волком, это — не пляска со Смертью. Неееет. Это рулетка. Хочется резануть по ладони — и посмотреть, что будет. Если Любимый удивлённо посмотрит и бросится останавливать кровотечение, у Аза в мозгу щёлкнет осечкой. А если нет?.. Если нет, и Любимый просто бросится, ощерив пасть — значит, кто-то просрал, значит, ошмётки чьих-то мозгов украсят стену живописным узором, но это произведение искусства уже никто не увидит. А ещё Азаренко посещает мысль дождаться ночи, пустить себе кровь и выйти во тьму под открытое небо. На девяносто девять из ста он уверен, что не будет ничего. Просто ничего не будет. Никто не попытается его сожрать. Потому что Серёга зарычит — и все заражённые позабиваются в тёмные углы, дрожа от страха. Аз уверен на девяносто девять процентов. Но тот один, что остаётся на осечку, пока не позволяет ему натворить хуйни. Хотя ещё не вечер же… Серый выходит во двор следом — привычный, обычный, знакомый — тот Серый, которого Аз три года знает. Забирает сигарету из подрагивающих пальцев, затягивается, наблюдает за кружением снежинок. Азазель изо всех сил старается не думать, какая, возможно, опасная и кровожадная тварь стоит рядом, с облачками пара выдыхая в промозглый воздух сизый дым. — Как ты чувствуешь себя? — спрашивает Артём. Губы сохнут. Голос сипит. — Нормально, — Волк пожимает плечами и возвращает сигарету. — Нам надо идти дальше, — говорит Аз тихо; башка кружится. — Мы двое суток потеряли. Холодает. Зима близко, и нам… — Мы пойдем, — перебивает Серый, сжимая плечо горячей ладонью — горячей, бля! — и этот жар чувствуется сквозь слои ткани. — Но не сегодня. Тебе надо выспаться. Пока я валялся на койке, в бреду сидя в окопах в грязи по колено, ты нихуя не отдыхал — уверен. Тебе надо поспать. Да и поздно уже сегодня выдвигаться. Темнеет рано, пройдём мало — нет смысла. Завтра на рассвете выйдем. — Лады, — Аз отдает сигарету, облизывает губы и на дрожащем выдохе прикрывает глаза. Как он заебался, Господи! Серёга опирается о перила, оказываясь к нему лицом, кривит губы в улыбке, эмоциональный окрас которой не удаётся определить, тянет руку, зачёсывает пряди чёлки Азу со лба на макушку, говорит: — Иди поспи, я в караул, — и подмигивает. И Азазель решает: а ебись оно всё кувырком! Если Серый отгрызет Артёму башку, не разбудив, то это даже неплохо. Азаренко шлёт всё к ебеням, идёт в спальню на втором и минут пять стоит возле постели. Простыни ещё тёплые, но не мокрые. Он раздумывает недолго. Расстёгивает ремешок, кладёт часы на тумбочку, пихает нож и ствол под подушку. А потом скидывает все шмотки — абсолютно все — нахер, на пол, горой — и заползает под одеяло, испытывая непередаваемый кайф. Это такое ни с чем несравнимое удовольствие — просто вылезти из опостылевшего, тяжёлого барахла и голышом забраться в постель, где ничто не сдавливает и не мешает. Артём со стоном вытягивается на простынях, ёрзает, прикрывает глаза, рвано выдыхает и вырубается. И нихуя, абсолютно нихуя, впервые, за долгое время, не видит. Не снится ему ничего. Ни обгоревших наполовину разложившихся трупов с оскаленными зубами, ни камуфляжа, залитого бурой от крови грязью, ни сожжённой техники, ни ночного неба, сияющего зловеще и жутко, ни взрывов, ни очередей, ни криков, ни треска в эфире — ни-че-го. Вообще. Впервые, за долгое время, Азу не холодно. Он понимает это сквозь сон, ёрзает, нехотя разлепляет ресницы и лежит какое-то время. Ощущения странные. В комнате горят свечи и пахнет воском. Спине тепло. На солнечном сплетении ладонь Серого. — Волк? — Аз рефлекторно возится, накрывая его кисть ладонью, но Серый только плотнее прижимает лопатками к груди и тычется сухими потрескавшимися губами в шею под линией роста волос. — Спи, — шепчет он. — Всё чисто, — и не кусает, не рвёт сухожилия, не выгрызает трахею. Серёга просто лежит рядом. Горячий и, судя по ощущениям, такой же абсолютно голый, как сам Артём. Тут бы внезапно взыгравшему кризису ориентации радостно Азаренко поприветствовать. Тут бы поёрзать, отереться, вжаться задницей в чужой пах, или, как вариант, развернуться в объятиях, прижаться, закинуть ногу на бедро, и… Аз шлёт мысль на хуй, не позволяя ей полностью сформироваться. Артём настолько морально заёбан вусмерть, что думать о ебле физической нет ни сил, ни желания. Он решает, что это — старость, закрывает глаза и отрубается снова.