Если наступит завтра

Утро выдаётся по-зимнему морозным. Первые лучи рассветного солнца красят двор в кровавый цвет. Туман оседает инеем на жухлую траву. Вороньё, мерзко каркая, на несколько минут чёрной тучей застит небо. Серый курит, стоя на крыльце босиком и в лёгких пижамных штанах, позаимствованных из шкафа в спальне. Ему не холодно. Вообще не холодно нихуя. Волку кажется, он проснулся после укуса… Другим. Пока Серый не знает, хорошо это или плохо. Просто это… Иначе. Мир, кажется, изменился, внешне оставаясь прежним. Просто в букете осенних ароматов он теперь отчётливо различает запах прелой тополиной листвы, засохшей крови, хвои и сломанной сосновой ветки, запах сырой земли, смерти, страха, адреналина, возбуждения — он различает их все. И это должно бы напрягать, но почему-то не. Всё, в целом, просто. Это оно так просто для Сереги. По взгляду Тёмы ясно, что нихуя оно непросто. Оно дохуя сложно, блядь, но Артём не говорит. Только пахнет — страхом и раздражением, возбуждением и адреналином, тёплой бархатистой кожей и немного — кровью. Но, если не разбивать на составляющие, Любимому нравится запах Азаренко. Он пахнет… Вкусно. Да, наверное, именно так: вкусно. Серый присаживается на перила и хмурится. Это не флэшбеки. Скорее — воспоминания, в которых неясно, где истина, а где — игра воображения. Перед мысленным взором мелькают руки с длинными тонкими музыкальными пальцами, с короткими ногтями, покрытыми чёрным матовым лаком, с десятком браслетов на запястье, с тёмным вензелем, вытатуированным на безымянном. Руки месят тесто. В пиалках на столе цветные драже, шоколадная крошка, кунжут и пёстрая карамельная присыпка. Руки пахнут ванилью, ромом, апельсиновой цедрой, корицей и мятой. Руки движутся очень быстро, и Серый не может понять, как так получается. Серый тягает из пиалки драже и болтает в воздухе ногами. Сидя на стуле. До пола он не достаёт. Пол деревянный, покрытый лаком вроде бы. — Хорош, мелкий, диатез вылезет, — улыбаясь, произносит обладатель рук. Серый не видит его. Не видит лица, во всяком случае. Видит чёрный фартук, видит серые спортивные штаны и закатанные рукава свитера, видит полотенце на плече, об которое руки эти вытирают. Серый соскальзывает со стула, огибает стол и обнимает обладателя этих рук, тычась носом в ткань свитера чуть выше пояса фартука. — Ну, Марок, — собственный голос собственным не звучит. Обладатель рук смеётся, подхватывает его и усаживает на столешницу. Стол кажется пугающе высоким. — Знаешь, кто такой Марок, малыш? — руки обалденно пахнут — пахнут так, как сейчас пахнет весь Артём. — Это призрак, — пальцы касаются кончика носа. Пахнет мукой и ванилью. Серый трёт нос основанием ладони и соскальзывает с перил. Кто же ты, Призрак?.. С этой мыслью он колет дрова, находит большую эмалированную кастрюлю в кухне, вытряхивает из неё пачки макаронов, топит печку, тягает воду и кипятит. С этой мыслью моется и бреется. Хер знает, что ждёт их дальше, и куда заведёт дорога. Влажных салфеток не напасёшься всё равно, да и обтирание ими — такое себе удовольствие в лютый дубак. Аз просыпается и заглядывает в ванную в тот момент, когда Серый споласкивает нож и смотрит на своё отражение в запотевшем зеркале. — Какого ты хуя меня не разбудил, — хрипит Азаренко спросонок, хмурится, морщится — смешной. — Рано было, — пожимает плечами Любимый, впихиваясь в чистые шмотки, пахнущие морозом и немного — лесом. — Через полчаса выдвигаемся. Там вода скоро вскипит, кофе выпьем — и уходим. Артём смотрит пытливо и пристально. С минуту смотрит. Молча. А потом присаживается на тумбочку у зеркала и склоняет голову набок. — Что, Волк? — спрашивает, будто знает что-то, будто видит Серёгу насквозь. — Призрак, — отвечает тот, ныряя во флиску. — Что? — хмурится Тёма, явно не понимая. — Какой ещё, нахуй, призрак? — Я не знаю, — Серёга подхватывает куртку и выходит из ванной; Аз следует за ним. — Не могу вспомнить. Мне кажется, это… — тормозит в дверном проёме кухни, застывает вполоборота к Артёму и хмурится. — Имя? — Мне кажется, ты в сосну въебался, командир, — ехидно отзывается тот, пожимая плечами. — Позывной, — Серый не спрашивает — утверждает. — Я упоминал его раньше? Марок? Март? — Аз скептически изгибает бровь и молча смотрит в ответ взглядом «Ебанько, подай патроны». — Мне кажется, у меня есть брат, — недолго помолчав, делится Любимый и идёт варить кофе. Ну, как — варить… — Мне кажется, ты повредился рассудком, пока валялся в отрубях, — хмыкает Тёма ехидно и тихо — как только он умеет. — Ну, знаешь, Любимый, температура, закипание серого вещества, мозги сварились… — Аз, — Серый усмехается, прикусывает губу и ставит перед ним чашку заварного кофе, залитого кипятком. — Что? — тот садится прямо на столешницу, разводит руками, тянется за банкой сардин, вскрывает её и, сцапав вилку, выуживает кусок консервы. — У меня нет другого объяснения, — шлёпает на хлебец, отгрызает, морщится, но жуёт. — Ты никогда не упоминал о братьях. В смысле кровного родства, — добавляет, помолчав недолго и проглотив рыбу. — Единственный, в чей адрес я от тебя слышал слово «Брат» — это Давид. Меня ты так никогда не называл, — хмыкает, чуть насупившись. — Может, потому что ты вызываешь у меня несколько иные чувства, м? — Серёга усмехается, возвращая хмык, устраивается за столом, забирает у Аза жестянку и тоже тянет оттуда кусок сардины. — Сладкий. Артём давится консервами, долго и комично кашляет, отпивает горячего кофе, обжигает язык и, отдышавшись, смотрит на Серого осуждающе. Тот улыбается в ответ и играет бровями. — Ты меня пугаешь, — делится Азазель тихо. — Мне кажется, у тебя что-то сильно не в порядке с чердаком. А после того, как ты в бреду валялся… — затыкается он стремительно и непривычно, хмурится, прикусывает зубцы вилки, прижимая нижнюю губу и, похоже, даже не понимая, как при этом выглядит, переводит взгляд на Серёгу и меняется в лице. — Когда ты бредил. Я это от тебя впервые слышал — Март. Ещё подумал: имя дебильное. Может, позывной. — Потому что это производное, — решает Серый мгновенно. — Его зовут Марат. — Никаких Маратов за три года ты не упоминал, — Аз вроде возвращается в нормальное состояние и доедает сардины. — Упоминал Этого Пидора и Этого Гондона. Но то, насколько мне известно, относилось к твоему бывшему. Никаких упоминаний семьи. Никогда. Будто для тебя это — табу. — Мне надо его найти, — твёрдо решает Серёга. — Здравствуй, Вася, я снеслася! — фыркает Азаренко, закатывая глаза, и в два глотка допивает кофе. — Ты знаешь, Волк, вот, ты, как никто, блядь, другой, умеешь, сука, выбрать подходящее время, место и обстоятельства, — заводится с полоборота — и он такой красивый, такой неебически красивый сейчас, что у Серого дух захватывает. — Где ты, нахуй, его искать собрался, сладкий?! — мерзко коверкает крайнее слово и сам от этого морщится. — Инет лежит, все базы, все реестры — всё лежит! — зелёные глаза пылают каким-то колдовским адовым пламенем, щёки покрываются лёгким румянцем — и, бля, Серёга уверен: Аз сам не понимает сейчас, насколько хорош, насколько пьянит эта живая неудержимая энергия, бьющая ключом — ну, да, КР-46, да всё по темени пиздячит. — И они — не хуй — так просто не поднимешь! — Серёга смотрит, как Артём орёт — и губы сами собой растягиваются в исключительно дегенератской лыбе. — Нет света, связи, инета, почты, логистики! — Тёма прекрасен. — Нет людей, блядь, Волк! — он соскакивает со столешницы, наматывает круг по кухне, пальцы в волосы запускает… — Нет мира в том формате, к которому мы привыкли! — мог бы — рвал бы волосы не только на башке, но и на жопе. — Хуле там! Его просто нет! Закончился мир! — Азаренко мечется, как посоленый — и он очарователен. — Непонятный, явно искусственно выведенный вирус превращает всех в зомбаков! — от Аза жахает пьянящим, одуряющим коктейлем эмоций. — Апокалипсис, Любимый, оглянись! — Аз пахнет — так остро, так вкусно пахнет, что можно ошизеть. — И где ты, в этих условиях, собираешься искать какого-то гипотетического брата, о котором ты даже никогда не упоминал?! Может, его сожрали уже! Может, он на войне погиб и лежит в одной из братских могил! Или безымянных! Или его кости по степи зверьё таскает! Чё за моча тебе в голову опять струёй ебанула?! Серёга не выдерживает — на очередном витке по кухне встаёт поперёк дороги, перехватывает Артёма за плечи и прижимает к груди. Тот пытается выбрыкнуться, вывернуться, явно по инерции пытается, но тут он не угадал. Серый сильнее. Намного сильнее. И хватка у него крепкая. Любимый стискивает Азаренко и утыкается носом в волосы над его ухом. — Ша, Тёма, — выдыхает на грани слышимости. И Аз вздрагивает всем телом. И сердцебиение его ускоряется. И Серёга остаётся очень довольным. Не совсем понятно, голос так влияет на Артёма, непосредственная близость живого тёплого тела рядом, понимание того, что это Серый, или, может, все факторы вместе, но эффект очевиден. Аз затыкается, притихает, как-то весь сжимается и молча часто шумно дышит. — Ты так пахнешь, — Серый мурлычет и сам ужасается этим мягким, тягучим, бархатным ноткам в голосе. Он же не собирается подкатывать к Артёму! У него и в мыслях не было! Он просто… Это похоже на ДРИ — и осознание должно бы пугать до усрачки. Но оно не пугает. Даже не настораживает. Оно забавляет. Странная неведомая хуйня, творящаяся с Волком, не воспринимается болезнью. Просто другая, какая-то более хитрая, расчётливая, хищная личность лезет наружу из глубин подсознания, когда Аз рядом. Это она клеется — личность та! — не Серый! Это она почему-то глубоко убеждена, что имеет право на подобные фортели. Она убеждена, что Артём… Ей принадлежит? Наверное, это — ближе всего к истине. Серый прижимается теснее, прикрывает глаза и глубоко вдыхает, тиранувшись носом о волосы. И не сразу понимает, что урчаще-рычащий, какой-то мягкий, хищный довольный звук срывается с его губ. А когда понимает, охуевает на месте. Аз, кажется, не дышит. Только сердце колотится часто-часто. Только руки на бицаках подрагивают. — Серёжа, — и голос дрожит тоже. И дыхание. Хищник внутри, почуяв адреналин, урчит голодно и довольно. Он явно предвкушает хорошую, интересную охоту. Серый понимает ясно, как никогда: надо что-то спиздануть, ляпнуть какую-то в высшей степени дебильную хуйню, потому что добром это всё не закончится. Потому что Тёма всё острее пахнет адреналином и возбуждением, а сердце его колотится всё быстрее. Потому что Серому всё сложнее контролировать себя, сдерживать, тормозить. Потому что ещё пара секунд — и хищник вырвется наружу. И выебет Артёма просто на кухонном столе. Или на полу. Или где придётся. И, наверное, самое шокирующее в этой ситуации — понимание того, что Азаренко это понравится. А Серому — нет. Серый вот так — не хочет. Он не против быть участником, даже очень за. Но наблюдать, как одна из субличностей дерёт его лучшего друга — этого Волк точно не хочет. Потому он ляпает первое, что приходит в голову. Просто улыбается и ляпает: — Да ты ревнуешь, Тёма! — и получает в плечо так ощутимо, так душевно, что даже отшатывается, выпуская того из рук. — Да ты дебил, Серёжа! — в тон ему, ехидно выплёвывает Азазель, и снова становится собой — не кроликом напротив удава, а собой — жёстким, собранным, уверенным. — Собирайся, через десять минут выдвигаемся, — чеканит, уходя к рюкзакам, а Серый оседает на столешницу, прикрывает глаза и отпивает кофе. Обошлось. Вроде, обошлось. Вроде, хищник снова забился в тёмные закрома подсознания, заполз в свою нору и сидит там, тихо урча из мрака. Укротителем диких зверей Любимому пока бывать не приходилось. Он опасается момента, когда не сможет тварь эту удержать. Слишком уж вкусно, слишком тепло и аппетитно Артём пахнет. Его хочется разложить на любой доступной горизонтальной поверхности — или прижать к вертикальной, тут непринципиально — и облизать всего. И грызануть так, чтоб зубы сошлись. За загривок, допустим. А потом жёстко, от души выебать. Волк глубоко вдыхает, выдыхает и прикрывает глаза. Час от часу не легче, блядь. — Серый! — рявкает Артём откуда-то из гостиной. Щёлкают фастексы, шуршит плащёвка, вжикает молния на рукаве. Серёга сглатывает и выдыхает. Слишком хорошо он слышит каждый звук. Ненормально, как для человека. — Шевели жопой, выдвигаемся! — орёт Азазель. Любимый соскальзывает со стола, решая не думать сейчас, насколько, по стобалльной шкале, может быть опасным для Аза. И понимает, что там — за двести.