Мар

Жизнь под землёй. Что она из себя представляет в моём мире? Есть некоторые определенности. Чем глубже, тем лучше. В самых глубоких и дальних уровнях подземной жизни находятся сливки общества. Богачи живущие припеваючи на средства и крови более низких слоев общества. Повыше, примерно посередине, средний класс, рабочие, более менее хорошая жизнь. Что же на самых верхних уровнях? Обычные рабы. Мы трудимся над тем, чтобы нижним уровням жилось хорошо, чтобы человечество в целом сохранилось — эта мысль утешает всех нас. Утешает меня. Мне, девятнадцатилетнему парню, не повезло родиться на самом верхнем, на первом, уровне. Всё, что я помню, это работа с утра до вечера. Дубинки и автоматы военных, которые на месте уничтожают строптивый народ или тех немногих, что пытаются бежать. Помню голод, холод, тесноту в бараках, где все спят практически друг на друге. Помню отлично, потому что это продолжается и сейчас. Иногда мне снятся сны из ещё более глубокого прошлого, видимо, я тогда был совсем мал, потому что так и не припомню целую картину. Лишь отрывки во снах, светлое небо, ярко светящий шар — звезда Солнце, зелень... очень много зелени и тишины. Иногда кажется, что это лишь выдумки подсознания. Но родители рассказывали, что я и правда застал старый мир. Мне было четыре года, когда ухудшилось положение, и даже низший класс пустили под землю. До этого ещё можно было находиться на поверхности, но сейчас нет. В воздухе витает яд, солнце днём жарит до пепла, а ночью наступает холод, который сразу морозит всю жидкость. Воды на поверхности тоже нет, только под землёй. Зелень мы выращиваем сами, воздух с поверхности фильтруем машинами, работающими по принципу растительности. Собственно этим тут на верхнем уровне мы и занимаемся, перерабатываем газ, который подается вниз, и по мере пути становится чистейшим кислородом. Здесь же нам не достается всей прелести того, что мы создаём, поэтому мы ходим в специальных масках и защитных костюмах. Два уровня ниже нас обходятся только масками. А дальше уже без них. Всего двенадцать уровней, с десятого идёт элита. Честно сказать я никогда не бывал ниже третьего. И то только по делам, так как я молод, я могу легко ездить ниже за этим. У людей старше просто напросто не хватает сил. Здесь на первом уровне долго не живут. Высокая смертность, и ещё выше рождаемость, поэтому рабочая сила всегда есть. К тому же к нам отправляют преступников с уровней ниже. Это считается помилованием. Тюрем в нашем мире нет. Либо смерть, либо работа на первом уровне. Равноценно. Иногда, после рабочего дня, ночью я не могу уснуть. Смотрю в потолок, вокруг храп мужчин, иногда чей-то тихий скулеж боли. Тихий потому что будь он громче, человека сразу убивают. Помню это очень хорошо с детства. Иногда мне это даже снится в кошмаре. Тогда мне было лет семь. Я ещё находился в бараке женщинами, им позволяют держать маленьких детей до одиннадцати лет при себе. Была ночь, и я почему то капризничал, может, был банально голоден, может, болен, я уже не помню. Но я очень громко кричал. Теплые мамины объятия пытались успокоить, она целовала меня и пыталась утихомирить. Я помню её горячие слезы на своих щеках, помню тихие мольбы перестать плакать. Но я никак не мог заткнуться... А потом пришел человек в форме. Ничего не сказав, он стукнул мать прикладом автомата. Наверное, он хотел ударить меня, но этого не случилось. Мама спрятала меня от военного своим телом. Я уже не плакал. Казалось, что он бьёт мою мать бесконечно долго. Я видел, как кровь течет по её лицу, прямо на меня. Видел открытые глаза без блеска жизни. Она не дышала, а он –человек в форме – продолжал ее бить. Когда он ушел, к нам тихо подошли другие женщины. Они стащили с меня мертвое тело моей матери, замотали его в черную ткань и унесли. Много раз я видел, как уносят тела взрослых, детей, стариков. Я понимал, что они мертвы. Но когда унесли мою мать, не мог в это поверить. Я лег на кровать, и думал, что утром она вернётся. Конечно, этого не произошло. Утром меня как обычно отвели на работы. А вечером меня молча забрал отец в свой барак. Он ничего не спросил про мать, и я ему ничего не сказал. Больше я никогда не плакал. Урок усвоен, хочешь жить — работай, будь тихим, никаких вопросов. Также нельзя смотреть на людей в форме. Они этого не любят. Ещё бы, чтобы раб посмотрел, а тем более заговорил с тобой. Мрак. Больше ничего подходящего для описания моей жизни. Иногда я думаю о старом мире. Вспоминаю детали снов, пытаюсь представить себя на поверхности. Попасть туда сейчас — это самоубийство. Но иногда мне кажется, что лучше умереть там, может, не совсем быстро, не совсем безболезненно, чем здесь. Тут либо загнешься от болезней к тридцати шести, либо тебя убьют за случайный взгляд или громкое слово. Что лучше? Как-то я завел эту беседу среди своих приятелей. Оказалось, они надеются на жизнь лучше, прямо как нам обещают главы с нижних уровней. Каждый день с утра до вечера играет радио: "Новый день. Приложим усилия для нашей с вами жизни!" Иногда сообщают о новых сортах растительности, о площадях заселения, о новых лекарствах, о катастрофах на поверхности. Ничего из этого первый уровень не видел. Ни растительности, ни лекарств, хоть каких-нибудь базовых старых, не то что новых. Ни поверхности... Знаю лишь, что там нет жизни, кроме чудовищ, приспособленных к ядовитому воздуху и температурам. Это странно, как по мне. Что за животное такое может жить и в палящую жару и в убивающий холод? Разве что совсем мертвецы. Зомби? Машины? Инопланетные существа? Вариантов много, но ничего точного. Нам об этом не сообщают. Шум вентиляции всё громче к утру. Пора вставать на работы. —Марри, ты сегодня идёшь на станцию, верно? —Всё верно,— тихо отвечаю отцу, косясь на военного приглядывающего за тем, как мы собираемся. Если болтать, можно и получить. —Будь осторожнее там, — коротко бросает отец и первым идёт в строй к своим. Хоть мы и спим все в одном бараке, на работы распределяемся по возрасту. Сегодня я впервые иду на станцию, как и ещё пара ребят моего возраста. Новое место работы. Станция находится практически в прямом соприкосновении с поверхностью. Через крышу, усеянную вентиляционными трубами, подается ядовитый воздух с поверхности и дальше идёт в перерабатывающие машины. Наша работа не сложная, нам нужно просто следить за машинами и при неисправности, устранять проблемы. Если произойдет что-то совсем серьезное, нужно вызвать других людей. Всё просто. Опасность состоит только в ядовитом воздухе. Маски и костюмы защищают, но концентрация ядовитых паров у станции выше. Собственно поэтому отправляют сюда молодых людей, организмы ещё не испорченные болезнями. Повезло попасть в группу со своими знакомыми. Хоть не скучно будет целыми днями следить за работой. Нам объяснили: когда происходят поломки, нужно постараться разобраться с этим самим. Вызов бригады лишь в крайнем случае. Если мы не справимся сами, всегда найдется замена. —Вас тут, как крыс. Не думайте, что вы нужны кому-то. Либо умираете при работе, либо из-за невыполнения этой работы. Конечно, за нами и тут следили военные, но лишь затем, чтобы мы ничего не напортачили. Мало ли, вдруг взбредет кому-то в голову поломать станцию, к примеру? Что тогда? Всему миру пока? Нет, таких станций очень много. Нас всех легко заменить. Просто крысы, так и есть. Первый день работы вполне удачный. Никаких проблем с машиной, да и дыхание в порядке. Военные не докапываются. Вообще я присматривал за ними. Они за нами даже не следят. Занимаются своими делами, иногда даже уходят на пару минут, наверное поесть. Раздался какой-то свист, потихоньку всё нарастая. Мы с приятелями молча переглянулись, пока не понимая, что делать. Откуда конкретно идёт звук, мы определить ещё не могли. Один военный вдруг подошёл к нам. —Долго стоять собираетесь? — он махал автоматом, то указывая на нас ,то вверх аппаратуры станции, — живее посмотрите, что там. Забывшись, я смотрел прямо в глаза этого человека. Он скривился. Удар прикладом оружия привел меня в чувства, и я быстро направился к лестнице, полезая наверх. Остальные пошли следом. Было немного страшно. Нам нужно осмотреть площадку, где шумело. Повсюду провода и трубы, кроме того шум лопастей вентиляции. На пол падал бледный свет, не от привычных ламп. Свет падал из тонких решёток труб. Между решетками было стекло, но свет... Это было с поверхности. Впервые вижу поверхность, хоть и за барьером, пусть всего жалкий клочок света. Но это так...волнующее. —Мар, не стой столбом! — толчок в плечо заставил оторваться от созерцания света, —Мы нашли поломку, — сообщил Клейв. С Клейвом мы с детства на одних работах, можно сказать друзья. —Иду, — я направился за другом. —Сильно он тебя?— Клейв коротко кивнул вниз. —Бывало и хуже. Обойдя несколько труб, мы приблизились к остальным. —Что нашли? —Осторожно. Близко не подходите, на всякий случай. В одной трубе была дыра. Сквозь нее уходил воздух, что и создавало свист. Проблема была не слишком серьезной, к счастью. Это предусматривалось. На площадке стояли нужные инструменты и материалы для починки. —Я справлюсь, — Клейв взял инструменты и приблизился к трубе. Знаю, он справится с работой. Беспокоюсь только за дыхание. Совсем рядом с чистым ядом... —Лучше я, Клейв, знаешь же, что я лучше! — выхватив инструменты у друга, я оттолнул того в сторону. —Оборзел?— Клейв лишь усмехнулся. В драки и конфликты никто не лез, зная чьей победой это кончится, точно не нашей. —Осторожней только. —Я сама осторожность. Не знаю, что именно меня привлекло к этому делу. Не хотелось, чтобы друг пострадал? Только ли это? Признаюсь, мне хотелось проверить, сколько я продержусь при яде в наших обычных костюмах и масках. Не торопясь, осторожно я чинил прореху. Никаких проблем с дыханием пока не было. Возможно, это проявится позже. Может, мои лёгкие уже полны яда и завтра я умру... Но оно того стоит. Слегка дрожащими руками я расцепил крепления защитного костюма на шее, повеяло холодом и странным запахом, не похожим на затхлость в бараках нашего первого уровня. Это что-то другое. Начался кашель, и приятели заметили мою выходку. —Твою мать! — подбежал Клейв, хватая меня за шею и застегивая костюм, — Мар, какого хрена ты вытворяешь? Помереть захотел?! Откашлявшись, я прохрипел, что всё в порядке. Работу закончили другие ребята, с осторожностью на меня поглядывая. —Надо будет попросить их отвести тебя к лекарю на четвертый уровень, — сказал один из приятелей, когда мы шли обратно, — Вдруг ты умрёшь. —Нет. —Что значит, нет? — зашипел Клейв, всё ещё поддерживающий меня за руку, хотя я был в полном порядке, — Ты не понимаешь, что тебе нужна помощь? В тебе наверняка полно яда, от шока ты пока этого не понял! —Скорее всего так есть. Но если вы попросите отвести меня к лекарю, то мы все умрем. Всеобщее молчание подсказало, что так и будет. Клейв пыхтел, но не мог больше ничего сказать. Он и сам прекрасно знал, что просить помощи у военных равно смерти. Я же думал только об одном. О чувстве воздуха на шее, переходящем на остальное тело. О странном запахе яда, заполняющим нос и дыхалку. Мне не было плохо. Слегка кружилась голова, саднило горло, но я не умирал. Яд меня не убил. Либо прошло слишком мало времени. Либо... Не хочу об этом даже думать. Может ли быть, что яд не смертелен? Вполне, как-то же при нём живут монстры с поверхности. Мне остается только ждать последствий контакта с внешним миром. *** С событий первой смены на станции прошло пять дней, со мной всё ещё порядок. В первое утро я даже не мог в это поверить. Правда думал, что мне конец. Но день за днём, всё как раньше. Яд... Нет. Воздух с поверхности мне не навредил. Значит ли это, что концентрация яда была недостаточно сильна? Мои попытки оправдать наше правительство.... Всё это бред! Да как?! Я дышал! Дышал этим "ядом"! И чувство его на коже было необычным, даже приятным. Запах совсем не отталкивал, хоть и странный. Всё это наводит на очевидные мысли: правительство нам лжет. Я должен ещё раз проверить контакт с внешним миром. Это ведь могла быть какая-то осечка... Не знаю. Слишком больно думать, что нам всём врут. Если воздух пригоден для жизни, то остаётся нестабильная температура на поверхности. Вот это я проверить точно не смогу. За пять дней работы на станции я потихоньку исследовал ее. Наверху не было никаких лазеек или дверей наружу. С поверхностью связаны лишь трубы машин. Пока не произойдет какой-нибудь поломки я не смогу вновь проверить реакцию организма на внешний мир. В голову шла лишь одна мысль. Ждать долго я не могу. У меня всего полтора года для работы на станции, затем переведут на другое место. Это если не учитывать, что я могу и умереть в течение этого промежутка. Времени ждать подходящую поломку у меня нет. Нужно как-то устроить ее самому. Идея безумная. Как и все мои идеи за последние пару недель. Безопаснее было бы вообще никуда не лезть. Отец работал допоздна, если можно так выразиться. Их группу могли поднять в любое время и отправить на сутки. Часто он приходил под утро, когда я встаю на работы. Группе взрослых дают отоспаться пару часов, а затем снова отправляют по секциям. За все годы я видел отца крайне редко. Как только мы оказались рядом, в нашем блоке, оба без сил ложились спать. С утра его часто уже не бывало. Всё наше общение проходило кивками и несколькими словами. В детстве мне было очень плохо от этого странного порядка. Особенно только после смерти матери... А затем я привык. Сейчас, как и всем, мне достаточно видеть, что близкие в порядке. Никто из моих приятелей не умирал. Отец жив, этого достаточно. Пока что. Я вижу, что он скоро уйдет. Как я и упоминал, долго тут не живут. Моему отцу всего сорок, а выглядит в полтора раза старее. Горб от тяжелых работ, серая морщинистая кожа, впалые щеки и мешки под тусклыми глазами, худые костлявые конечности. В общем-то все люди его возраста выглядят так. На нашем уровне. На нижних естественно все совершенно иначе. А здесь даже молодые выглядят ужасно. Я точно выгляжу примерно так же, как и мой отец. Болезненная худоба, сероватая кожа, мешки под бледными глазами. Хотя бы волосы у меня ещё растут, но и их нам бреют почти под ноль, чтобы не развести паразитов. Если мы все тут дистрофики и полумертвецы, то как же вообще работаем? Просто нас очень много. Детей пичкают дополнительными "лекарствами", не знаю точно, что это. Может какие-то витамины, чтобы не померли. Когда я был ребенком, два раза в полгода нам делали капельницы. С утра, на общем построении перед работами, давали какие-то таблетки, следя за тем, чтобы мы выпили. Потом всё это постепенно снижалось. Всем взрослым к пище дают дополнительные бады. Наверное, просто чтобы не загнулись раньше времени. Рабочая сила лишней не бывает. Я постоянно думал о поверхности. Приятели лишь смеялись над моими тихими вопросами и догадками, Клейв качал головой. Мы все примерного одного возраста и росли здесь в рабстве. Мне нужен был другой взгляд на это. Я решился спросить отца. Он ведь жил там, значит должен что-то думать, должен мечтать о том, что было раньше. —Отец. —Хм? —Ты когда-нибудь думал, что там наверху сейчас всё не так, как нам говорят? —О чём ты? —Вдруг, правительство нам лжёт? А на поверхности есть жизнь, воздух, вода, растительность... Может, где-то другие люди. —Шш, тише! Лучше замолчи. С чего вдруг такой бред тебе в голову пришёл? —Так ты не веришь, что это возможно? —Нет. Я знаю, что это невозможно. Выкинь из головы свои идеи, какие бы они ни были. И не смей кому-нибудь их высказывать! Ты понимаешь, о чем я? —Понимаю, отец. Прости. —Спи, Мар. Отец не хочет об этом говорить. Даже если где-то глубоко он теплит веру, сейчас нет и капли надежды. Он давно отчаялся, он умирает. А я всего лишь мечтатель, думающий о новом. Я же явно не единственный, кто грезит о поверхности, о чистой пригодной к жизни, о том, где нет рабства. Но все мы трусы. Я трус. Я отсюда не выберусь в неизвестность. ....... Мне понадобился сильный толчок, чтобы решиться на это и сбежать.