Мар

Многие начали смотреть на меня с презрением с тех пор, как я вернулся с пятого уровня и постоянно там бываю. Я не сужу их. Наверное, я бы тоже плевался ядом на того, кто подставляется начальству, хозяевам. И это всё просто злость, ненависть, боль, что копится внутри. Это всё должно куда-то уходить рано или поздно. У многих сейчас я тот самый объект слива эмоций. А у меня это всё копилось с тех самых пор, как я видел смерть матери, каждый день как один: до истощения, не жизнь, просто тупое существование. Я умел немного читать, но не более. Все знания о мире базовые, ничего больше. А сейчас я вообще... Это невыносимо. Я просто даже не представлял такого, я даже никогда ни к кому ничего не испытывал, у меня и член то не вставал почти никогда, потому что мы только работаем, спим, едим, что дают, как скот. С первого похода в ту комнату я растоптан, и меня всё больше это давило в грязь. Весь этот наш мир – прогнившая система, но ничего лучше я никогда и не знал. Просто хотел выбраться. Хотя бы в неизвестность. На смене я засиделся дольше обычного, наблюдал за трубами повыше, там, где в прошлый раз образовалась прореха. Я давно осматривал всё здесь. Выйти через станцию не вариант. Да, она контактирует с поверхностью и первым уровнем, соединяет их. Но аппаратура постоянно в работе, крутятся большие винты в трубах, там не вылезти. А выключить не вариант. Это невозможно. Никто из приятелей со мной не пойдёт. Ни отец, никто. Даже Клейв. Он почти единственный, кто не осуждал меня за связь с военными. Клейв вообще реалист: "Мы не сбежим. Мы рабы, никто тут ни слова ни дела не может из себя выдавить. И я понимаю, что тебе сейчас приходится очень тяжело. Мар, только не глупи, я тебя очень прошу. Ты подставишь нас всех." Он был прав. Если я что-то сделаю, сбегу, достанется всем, это то, что меня останавливало раньше. Но я просто не мог больше это терпеть... я не жалею о том, что смог сбежать... даже такой ценой. Когда наступила ночь, я присоединился к бригаде отца. Особого пересчёта никогда не ведётся, наши надзиратели просто знают, что никто не сбежит. Отец смолчал, когда я пошел рядом. В тот день я планировал просто посмотреть, чем занимаются взрослые... Никто не говорил, что есть ещё и нулевой уровень. Что-то между первым и поверхностью. Бригада взрослых занимались разбором старых построек, потом их спускались ниже. Мне пришлось потаскать камни, туда обратно, туда обратно, туда обратно, и так всю ночь. Никакой боли в руках я не чувствовал, ничего больше меня не трогало физически, потому что я наслаждался видом поверхности. Снаружи была тьма, холод, порывы ветра, всё так, как нам говорят... Но я видел это впервые, и это... восхищало. Небо уходило так высоко, выше, чем потолки в зале станции, бескрайняя темнота. Мы работали под яркими фонарями и частично под землёй, но я видел достаточно. Прошло несколько часов и я заметил, как что-то меняется, становится светлее. Признаюсь, сначала я испугался завидев на горизонте просветление. Но все были спокойны, я понял, что это то самое Солнце. Всё ждал, когда оно поднимется, хотел увидеть белый шар. Конечно, это невозможно. Едва стало ещё светлее, и небо окрасилось разными оттенками, которых я до этого даже не видел, смена была закончена. А я почувствовал через костюм, как мне становится всё теплее. Нас согнали в строй, всем нужно было возвращаться, спать, чтобы потом встать работать. А я должен был идти на станцию, а потом на пятый уровень. Меня раздирало безумными мыслями. Сбежать, схватить автомат у идущего совсем рядом. Мысли, что проскакивают у каждого, но никто этого не делал. Мы все безвольные рабы. И я... Я просто сумасшедший в добавок. Не знаю откуда у меня взялись силы, я вообще ни о чем не думал в тот момент. Мы почти скрылись, уходя в тоннель под землю, как только попался участок без фонарей, и нас с головой накрыла тьма, я рывком двинулся в сторону, схватил оружие, которым даже пользоваться не умел, и ударил прикладом военного, как били нас всех обычно, как били меня, как били до смерти мою мать. Наверное, военный не ожидал этого, потому что мне удалось повалить его, и я бил и бил, пока его череп не раскололся. Реакция последовала с небольшим промедлением, но в нас начали стрелять, прямо по нам всем, без предупреждения, без криков. В этой темноте я прижался к стене, вцепившись руками в автомат, и я просто смотрел и ждал, когда всё это стихнет. Одну треть всей бригады перестреляли, они даже не выясняли, кто виноват, что именно произошло. Я думал, что мне конец, передо мной одни мертвецы и я тоже мертвец. И это я... Я их всех убил своей глупостью, чего я вообще хотел?! На что надеялся?! Мой поступок не стал пропащим. Мне этого не позволили остальные. Этот массовый расстрел задел что-то в оставшихся живых. Только всё стихло, как народ с криками стал нападать на военных, начался хаос, выстрелы, шум. Я не стоял столбом, быстро очнулся, пробираясь обратно на выход, туда, где поднималось солнце. Начнётся день, у меня была лишь одна надежда, что за мной не погонятся по жаре под палящим Солнцем. Я знал, где примерно находится отец, он был в конце. Он заметил меня схватил за руку, останавливая. Он понял, что это я всё начал. Он знал это с самого начала, знал, что творится у меня в голове. Он же... знал всё, что там со мной делают и вообще... Отец молчал, всегда молчал. Просто рабы... Я ещё пытался позвать его с собой, многие тогда шли на выход, бежали. Но мой отец... Он схватил меня и крикнул: —Это он! Мятежник! Он всё начал! Во мне ничего не осталось в тот момент. Мне удалось сбежать, отец остался стоять на месте, провожая меня взглядом. Из туннеля нас выбралось чуть более десяти человек, мы не собирались в кучки, просто бежали со всех ног, со всех оставшихся сил, вперёд и вперёд. Было очень жарко. Я бросил автомат, на бегу стянул с лица маску, дыхалку опалило сухим жарким воздухом, но я дышал, жил, бежал. Меня снова не убил никакой яд. Выстрелы продолжались, я точно знал, что нас было уже менее десяти. Бежать по прямой на открытой площади было самоубийством, я прятался среди развалин, пробирался через них, хоть в каком-то прикрытии и тени. Куда бежать без понятия. Я просто знал, что нельзя останавливаться, пока я ещё дышу, нельзя останавливаться, хоть сил во мне никаких. Нельзя думать о том, что я там устроил. Я убийца, и убил я не одного лишь военного. Самое главное, что возвращаться мне нельзя ни в коем случае. Я умру тут, на свободе, под небом, умру от холода или жары. Я не собираюсь умирать от пуль, от из избиений, от голода и болезни, загибаясь на работах, и не собираюсь разлагаться на пятом уровне, пока мою душу до конца убивают, пока моё тело наполняет боль. Я убийца, зато я живой и свободный.