ataraxia.

где та цитадель, в которой я смогу от боли спрятаться?

со всех сторон заколотить бы досками, да только от рук отбился.

я в панике вдыхаю яд, дожить бы до осени, нервы по накатанной катятся.

я с этого пути, как там говорится — праведного? давно уже сбился.

и если спросят, что такое тишина, ответом послужит крик, кричу не я один.

фейерверк эмоций, аксиома запрятанных чувств, сплошная ложь в масштабе жизни.

лечение не получу, дело даже не во мне, просто от этой болезни не существует вакцин.

клиническая картинка будто блюр, узоры почти не видны, но живописны.

мне одиноко, я устал, пустота присутствует, симптоматика очевидно простая.

оставаться одному тяжело, просвета нет. и как раньше не будет.

я постою под дождём, который будет лить примерно три дня, арифметика такая.

на замену тучам серым выйдет солнце яркое, но внутри рассвет не наступит.

мне бы окна закрыть, надышаться тоской и сгинуть где-то в глубине одеял.

даже если температура едва доползает до тридцати шести. а дальше — копейки.

не так я когда-то в детстве, прыгая по лужам, себе жизнь представлял.

теперь даже посидеть невозможно с самим собой, ведь украли все душевные скамейки.

я смотрю куда-то сквозь, от стен отражается печаль в страшных значениях.

мне кажется, что быть одному в этой вязкой тишине совсем небезопасно.

постоять бы на берегу моря чистого и пойти ко дну, больше не боясь жизненного заключения.

ведь остаться без своей лодки действительно страшно.

где та цитадель, в которой я смогу от боли спрятаться?

со всех сторон заколотить бы досками, да только от рук отбился.

я в панике вдыхаю яд, дожить бы до осени, нервы по накатанной катятся.

я с этого пути, как там говорится — праведного? давно уже сбился.

edy byun

***

Арсений всегда думал, что не может быть по-другому. Это не значит, что когда-то так действительно не было. Пролистывая по чёрт знает какому разу давно уже перевёрнутые страницы своей жизни, начинаешь осознавать, что в какой-то момент ты вдруг стал другим. И на вопросы о том, что случилось, просто отвечаешь «всё в порядке, не знаю, ничего». Сначала ты беззаботно смотришь на стену, где красуются фотографии или плакаты, которые ты бережно вырывал из журналов с восторгом и детской радостью. А потом ты начинаешь смотреть в неё. В эту самую стену. И смысл-то сразу в другом. Сначала ты бежишь гулять при любой возможности, прыгаешь по крашеным колёсам, не боясь ничего в этом мире. А потом ищёшь причины для того, чтобы остаться дома, лишь бы никого не видеть и не слышать, потому что так спокойнее. Сначала влюбляешься и думаешь, что это самое приятное чувство на свете, ведь по канону крылья вырастают за спиной. А потом испытываешь боль, и любовь уже не кажется тем самым главным в жизни. Особенно в те моменты, когда тебе бы успеть к дедлайну, а ты сидишь и смотришь в ту самую стену, где никаких плакатов и в помине нет. Арсений не помнит, когда стал таким. Арсений помнит лишь счастливое детство, скрывающее за собой иллюзию родителей о том, что их ребёнок самый счастливый, и все эти ссоры в доме — всё забудется. Всё пойдёт своим чередом. Купленная игрушка, шоколадка, всё, что угодно. Арсений тогда не понимал, что это всё пустое. А потом вырос. Модель поведения изменилась. Ведь теперь они считали, что с их ребёнком всё так, отказываясь понимать, почему Арсений всегда грустит и выглядит уставшим, ведь он ещё жизнь не жил. Модель изменилась, суть осталась одна. Уже тогда Арсений знал, что с ним что-то происходит. И природу данных суждений отыскать никак не мог. Ему просто хотелось, чтобы всё наладилось. Арсений помнит слишком ярко. Одно точное воспоминание, когда, кажется, мир начал терять свои краски, превращаясь из яркой картины в чёрно-белое кино. Ещё и немое. Потому что Арсений в то время мало разговаривал. Ему больше не хотелось болтать лишнего. Ему часто хотелось прокрутить время назад и не открываться людям. Ему всегда казалось, что он рассказывает слишком много. Ему часто хотелось, чтобы его пожалели. Арсений на серьёзных щах думал, что он слабый и ничего не значащий человек. Особенно, когда смотрел в стену. Арсений тогда в последний раз загорелся какой-то идеей настолько сильно, что не жалел времени на вырезание буковок из журналов, чтобы составить из них потом текст. Свой собственный. Это было красиво. А когда всё закончилось, стало пусто так, как не было никогда. Тогда, наверное, Арсений понял, что больше не горит. Ни лампа, ни глаза, ничего. — А Вы не думаете, что проще просто не приходить? Арсений смотрит на Антона Андреевича тяжко. Будто хочет возложить на его плечи весь свой груз, а его хотят заставить оплачивать, потому что он превышает допустимый вес. Он начал ходить к специалисту только потому, что его заставили. Или он просто лжёт сейчас самым наглым образом, потому что думал давно о такой перспективе, но никак не мог решиться, а здесь вот так вот подвернулся случай. Арсений и не думал после первого раза возвращаться. Правда. Честное какое-то там. Просто Антон Андреевич тогда показался таким же отстраненным. Глупость. Он и должен быть таким. Но Арсению это и не нравилось, потому что он хотел, чтобы на его слова была хоть какая-то реакция. И он понимал, что это вообще не должно быть так, но что-то там внутри искрило и противоречило всему. Арсению было необходимо, чтобы на него реагировали, но Антон никогда этого не делал, задавал вопросы и молча пытался дождаться ответов, которых практически никогда не поступало. Потому что Арсению было необходимо до звёзд перед глазами, чтобы на него реагировали. — А Вы думаете, мне станет легче? Арсений же знает, что это провокация была, да всё равно пытается что-то там и как-то себя выставить самым задумчивым человеком на свете, который реально думает о своих проблемах и пытается их решить, но по факту — обесценивает. Арсений всегда только лишь обесценивает. Издержки иллюзорного счастливого детства. — Ну Вы же каждый раз даёте мне понять, что разговаривать о личном не собираетесь, а пока Вы свои мысли из шкафа не вытащите, всё так и будет стоять на месте. — Разве не Вы должны из меня эти секреты доставать? — Я? Нет, Арсений, это так не работает. Вы должны сами захотеть мне их показать и рассказать. Я же здесь не для того, чтобы заставлять Вас что-то делать против вашей воли. У меня свои методы. Арсений понимает, что Антон Андреевич прав. Только вот нахера Арсений приходит сюда раз в неделю? Чтобы просто поогрызаться? Нет, ему просто, говоря прямо, спокойно. Арсений чувствует себя иногда таким холодным, что стекло в летние деньки покрывается узором, если он в помещении. А по факту — внутри у него глыба ледяная, айсберг, да как хотите называйте, просто так вышло, что Арсений любит холод и врубает сплит на мороз. Он никогда не сможет согреться. Ну это он так считает. — А лучше бы заставляли. Слышали о таком методе ? — Хотите, чтобы я стал манипулировать? Нет уж, Арсений, я здесь не для этого. Арсений думает, что Антон и так манипулирует. Но поддерживает эту незатейливую беседу с видом человека, который не понимает о чём речь. — А пытки? Намёк на усмешку проскальзывает, как обухом по голове. Арсений смотрит на чужие губы, но только не в глаза. Даже если это максимально неуместно в данной ситуации. — Думаете, на маркетплейсах можно найти электрический стул по акции? — Там можно найти всё, что угодно. Есть более мягкие методы. — Не в Вашем случае. — Возможно, Вы правы. — Я прав. Арсений теряется впервые. Вот так вот просто. Антон подыграл или ему показалось? На Арсения смотрят всё также пристально. Пронзительно. И пиздецово угнетающее. Ему лучше должно становиться, а ему хочется под воду и чтоб не дышать минут овердохуя. — Тогда я точно больше не приду. — Хорошо. Как пожелаете. — И Вы даже не станете останавливать? — Нет. Это Ваше право. Вас никто не держит. — Вот так вот просто? — Это факт, Арсений. Я никого и никогда в этом кабинете не держу силой. Мы не в таких взаимоотношениях. — А в каких мы с Вами взаимоотношениях? Молчаливых? Абьюзивных? Романтических? Арсений и сам не знает, почему всё это говорит. Ещё и с нотками, похожими на истерические. Казалось бы, Антон действительно говорит по фактам. Арсения никто не держит. А получается, что лучше бы Антон Арсения держал? Романтические? Арсений матерится в себя. О своей ориентации он знает уже давно. Осознал примерно в лет 16. Но про Антона он не знает ничего. И вот так вот выражаться было опрометчиво. Люди злые. Люди часто не понимают. И Арсению даже стало страшно на секунду. Пока Антон не начал совершенно спокойно задавать вопросы, будто и не было вовсе всех тех высказываний. — Скажите, чего Вы прямо сейчас хотите? — В каком смысле? — Что я должен сказать для того, чтобы Вы успокоились и почувствовали себя комфортно? Дело в том, что Арсений не знает. Он бы хотел ответить, да только мыслей сразу так много, что ответа не найти. Того самого. Чтобы прям в точку и по сердцу. Чтобы почувствовать эту правильность. Арсений теряется, рот даже открывает в попытках ответить, мол, вдруг оно само вылетит из уст, а оно не вылетает. И Арсений похож на рыбу. Но только не на себя. Антон встаёт. Почему-то. Арсений может лишь наблюдать и задирать голову для того, чтобы почему-то посмотреть в глаза, в которые он не любит смотреть. У него же правило. У него же чёртово правило. Но оно вдруг перестало работать. — Всё в порядке? Не в общем смысле, а в данную секунду. Вы побледнели немного. — Зачем вы подошли? — Нарушил личные границы? Прошу прощения. Я могу отойти, если это необходимо. Или Вы просто меняете тему для того, чтобы не отвечать на мой вопрос? Струсили? Как можно быть таким хорошим и плохим одновременно? Арсений поражается. Но вида не подаёт. — И чего Вы от меня хотите сейчас? — Я бы хотел Вас обнять. Арсений сглатывает, глазами хлопает и не понимает, почему внутри что-то так режется, что страшно пошевелиться, а потом вообще всё начинает вопить, когда Антон руками тянется и к себе прижимает за плечи. Арсений уходит в себя слишком быстро, пропуская тот факт, что добровольно встал и потянулся вперёд. Защитный механизм включается быстрее, чем он включает голову. Руки сами отталкивают, ноги сами отходят на два шага назад, лишь бы не так близко и странно. — Что думаете? Антон Арсения бесит. Бесит также, как и привлекает вот этот его спокойный тон. Потому что первое впечатление было странным. Эту странность он понимать не хочет. Арсений помнит, как зашёл в этот самый кабинет, сел в кресло и посмотрел на Антона Андреевича. Он всегда носит оверсайз, небрежно укладывает кудри (или не укладывает вовсе), носит много колец и смотрит прямо в глаза. За эти два месяца, что Арсений появляется в этом кабинете, он так и не смог привыкнуть к этому взгляду. Будто тебя пытаются прочитать насквозь, а по позвоночнику иглы норовят оставить тебя без движений навсегда. Потому что «ну зачем тогда ты, Арсений, живёшь вообще? если двигаешься только в сторону работы и этого кабинета?» — Прощайте. Антон Андреевич кивает. Ничего не говорит. Не пытается заставить ответить. Он просто кивает, и уже в спину Арсений слышит: — Увидимся через неделю. Манипуляция. И Арсений бы хотел что-то ответить, да только не может. Потому что и так знал, что снова возвратится сюда. Несмотря на то, что он ещё на первом сеансе сказал о том, что больше не придёт, а прошло два месяца. И где он сейчас? Арсений не знает, что его тянет обратно. Не знает, почему ничего абсолютно не чувствуя, он продолжает цепляться за эти кудри взглядом, но не смотрит в глаза. Никогда не смотреть в глаза. Это правило. Арсений знает, что в его глазах правды не найти. Арсению бы хотелось знать и самому, что же такого он сделал в этой жизни, за что ему приходиться теперь вот так вот пусто скитаться в своих мыслях, стараясь не зайти в такие дебри, что лучше бы сразу убиться и больше не делать этих жалких попыток. Арсений даже не пытался найти информацию об Антоне. Он вообще о нём ничего не знает и не собирается узнавать. Дождь немного отрезвляет мысли. Арсений не собирается прятаться. Когда-то он бегал по лужам на главной площади своего городка, смотрел на радугу и думал, счастливее момента больше не будет. Сейчас он идёт под дождём без зонта, потому что хочет вымокнуть до нитки, заболеть и умереть. Желательно быстро. Чтобы без всяких формальностей. К работе Арсений относился никак. Быть офисным клерком — такое себе занятие, но достаточно оптимально подходит для человека, которому хочется применять минимальные усилия для того, чтобы платить за квартиру и чем-то питаться раз в два дня. Хотя бы. В офис он не спешит. Потому что отпросился на половину дня, а сейчас стрелки едва приблизились к полудню, и времени было полно. Дальше стул, стол, компьютер и рутина жизни на вторую половину дня, за которую Арсений даже не успеет подумать о том, какой же Антон Андреевич скрытный в своих эмоциях. Арсений за всю сознательную жизнь таких людей не встречал ни разу. Таких — не значит, что плохих. Просто вот таких. Таких же пустых? Арсений просто не знает, какое определение будет ближе. Их много. И пустой, и загадочный, и бездушный, и холодный, и безэмоциональный. Много таких «и». А потом Арсений думает о том, что он пытается в Антоне найти себя, да только зачем? Именно за это он пытается цепляться. Он бы не продолжал ходить к Антону Андреевичу, наверное, если бы его мысли не подталкивали к этой авантюре. Но есть такое мелкое ощущение, что всё зря, потому что они почти не говорят. Ладно, Арсений ничего не говорит почти. Антон Андреевич просто не заставляет. А лучше бы заставлял. Он там про электрический стул что-то вещал, а Арсений думал про иные пытки. Может, ему психологические пытки по душе? Даже не понять, может, у Антона просто замашки бдсмщика? Вот. Понятия пыток и боли у них разные. Наверное. Арсений же даже не знает ничего, а уже делает выводы. И это его проблема. Антон-то не причём вообще. Просто у Арсения в голове целая планета противоречий, едких мыслей и холсты испачканы кровью. На стены лучше не смотреть, потому что они будут смотреть на тебя пронзительнее. Арсению иногда кажется, что у всех стен есть глаза и уши. Стены многое слышат, многое видят и многое уже повидали. Представляете? — Арсений Сергеевич, если ты будешь смотреть только прямо, а не под ноги, наебнёшься. Арсений поворачивает голову, приходя в себя, и видит коллегу, который стоит около значка с сигаретой и курит, что логично. Арсений в детстве был уверен, что никогда не будет курить, никогда не будет выпивать, потому что всё это зло. А потом устроился на первую работу и мнение изменилось. Это зло не делало ничего плохого, если не думать об этом. В этом и состояла великая ложь себе же во благо. Арсений закурил сразу же. И стал выпивать по вечерам, как только переехал в отдельно снятую квартиру. Теперь он думал, как раньше сигареты не появились в его руках? Правда, сейчас Арсений сигареты не курит. Он вытаскивает свою дудку с арбузом и подтягивается к Позову. — Ты чего так рано, Арс? У тебя ещё два часа в запасе. — Так вышло, Дим. Не спрашивай. У них с Димой были странные взаимоотношения. Потому что Арсений не хотел заводить друзей. Не хотел подпускать к себе близко. А Дима его друг. Стал им каким-то образом. И посоветовал Антона Андреевича, потому что когда-то тот помог и ему. У Димы тогда были проблемы с переходом из холостяцкой жизни в семейную. А теперь вот Арсений не понимает, зачем вообще взял этот контакт и решил, что ему нужна помощь. А помощь ему нужна. Наверное. Дима тогда так расхвалил Антона, мол, они с нуля с каким-то коллегой поднимали эту контору, а Антон вообще переучился на психолога и у него свой собственный нестандартный подход к людям. И если покажется, что Антон никакой там не специалист, потом окажется, что тебе лучше, и вообще — Антон самый интересный психолог с изначальным образованием агрохимика. Вот и стало любопытно. Почему-то. Что же Антон за человек такой? Арсений немного тормозит себя, осознавая, что мысли про объятия его мозг просто берёт и блокирует. Оно и к лучшему. — У меня вопрос. Хочешь, отвечай. Не хочешь, не отвечай. — Логично. Позов цокает, но продолжает курить свои противные сигареты, пока Арсений втягивает щёки, выдыхая арбузный лёд, хотя льда там и в помине не чувствуется. Арсений иронично думает о том, что лёд на лёд — не лёд. И это даже смешно. — Мне одна птичка на хвосте принесла, что ты партизанишь. — Птичка? Да такую птичку в Красную книгу тогда надо заносить. Уж больно большая. Получается, Антон сливает их сеансы Диме? Но это же неправильно. Разве нет? Арсению кажется, что он нахохлился, как воробей. И пусть. — Он тебе сливает наши разговоры? — Нет. Арсений, я такого не говорил. — Дима давит бычок и достаёт вторую. — Я решил спросить, как продвигается, но ответ был краток. И я больше не спрашивал. — Что дословно он сказал? — Что ты молчишь. И именно поэтому я задам тебе вопрос. Нахуя ты к нему ходишь, если ничего не говоришь? Арсений снова выдыхает, глаза прикрывает и представляет, что он сейчас не около душного офиса стоит и курит, а где-нибудь дома на любимом балкончике, где его никто не тронет и не будет задавать такие неуместно-личные вопросы. — Дим, если я хожу к нему, значит, так надо. Я пока не готов ему ничего рассказывать. Это будто не имеет смысла. Я будто обманываю самого себя. — Постой. — Арсений и так стоит. Но ладно. Он не будет шутить, защищаясь. — Но тебе есть, что рассказать. Ты же и сам знаешь это. Арсений знает. Да только мысль в голове всю сознательную жизнь о том, что ему нечего рассказывать. Потому что всё это глупости. И всё с ним нормально. И сидеть по несколько часов, смотря в стену — это тоже нормально. И обвинять себя в том, что ты есть вообще — это тоже нормально. И считать каждый день проезжающие машины для того, чтобы уснуть — это тоже нормально. И спать в берушах, потому что любой шум — паническая атака — это тоже нормально. И кран открывать три раза, а не два — это тоже нормально. И думать, что если не сделаешь сам, то никто не сделает — тоже нормально. Да всё нормально. Всё охуенно. — Тебе не пора? — Снова пытаешься уйти от разговора? — Да. Арсений не врёт. Да и зачем? — Пошли. Иначе снова будешь сидеть на лавке и смотреть в пустоту два часа. Реально, завязывай, Арс. Поговори с Антоном нормально. Он ничего плохого не сделает. — Дим. — Да всё. Пошли. Арсений садится за свой стол, здоровается с каланхоэ и включает компьютер. Арсений включает компьютер и отключает голову, которая начинает болеть уже к концу рабочего дня. Домой он будет возвращаться не очень поздно. Рабочий день до шести вечера — это удобно. Но не совсем комфортно для самого Арсения, у которого голова, если не забита расчётами, то забита ненужными мыслями. Почему он вообще выбрал такую работу? Двигался бы больше, тогда вообще не думал бы. Но менять Арсений ничего не будет. Здесь стабильность. И хоть какая-то зона комфорта. До дома он прогуливается. Медлительность в таком ключе уместна. Потому что сейчас ему некуда торопиться. Только если к Вениамину. Его рыбка. Арсения рыбки успокаивают. Но к одной он прикипел сильнее всего. Поэтому и появился Вениамин. Он выслушает. И поймёт. Арсений уверен, потому что стабильно высказывается ему почти каждый день. А вот Антону высказаться не может. Нет, Арсений не боится показаться каким-то плохим. Нет. Просто вот так вот выходит. Очень сложно осознать, что у тебя есть проблемы, которые нужно решить, когда всю жизнь тебе твердили, что проблем у тебя нет. Арсений вешает пальто на вешалку, напяливает тапочки, делает всё, что обычно, когда приходит домой и высказывается Вениамину. О том, что с Антоном не клеится. О том, что Дима вопросы задаёт ужасные. О том, что за окном весна, а на душе снег не тает, а если и растает, то под ним говно. Ароматические палочки с запахом пиона, подснежника и лемонграсса ситуацию не спасут. Когда последний раз Дима был у него дома, Арсений узнал, что для него всё это пахнет аммиаком. Так что — вкусы Арсения весьма специфичны. Кажется, в выборе психолога тоже, но не факт. Об этом он Вениамину тоже рассказывает. И долго сидит, смотря на рыбок, потому что не до сна. Двое не спят. Сказал бы Арсений, если бы Вениамин в аквариуме был один, но их там тридцать рыбёшек. Вот такая компания. Вроде смешно, а вроде и грустно. Арсений не думает, когда смотрит на рыбок. Ему хочется иногда оказаться в аквариуме и плавать вот так вот беззаботно вместе с ними, но он понимает, что это не жизнь. Ещё Арсений понимает, что они похожи. Арсений тоже скитается в лабиринте своих мыслей, где водоросли, камушки и впереди только стены. Везде эти стены. Арсений их когда-то воздвиг в своей голове, да только поломать никак не может. И не хочет. А надо бы хотеть, чтобы в этих стенах не утонуть. В сон Арсений проваливается ближе к утру. Но благо, на работу ему не нужно. В планах целый день спать. Это единственный вариант комфорта без мыслей, где Арсений самый несчастный человек на планете. Даже если он знает, что это абсолютно не так.