ataraxia.

а звезды меркнут рядом с тобой, я верю ты справишься, кто твой герой? все это пройдёт, я ведь рядом с тобой, держи за руку крепче, пойдем домой. и снова крадется за ворот слеза, не думай, что боли не будет конца. все это пройдет, я ведь тоже была истерзана в клочья, но я же жива.

когда ночи не будет конца, пой прямо боли в глаза. тот, тот кто погас. помни все это и в следующий раз

посмотри, сотни тысячи звезд горят для тебя, для тебя. торопись, уже скоро рассвет. убедись, что тепло ты одет.

и в окнах домов зажигается свет,

напомнил кого-то чужой силуэт. ты снова шагаешь усталый домой. там вновь никого, только твой добрый кот. и ты засыпаешь, и снится тебе, будто вновь улыбаешься, но ты во сне. я снова надела яркий наряд чтоб никто не заметил, что глаза не горят.

когда ночи не будет конца, пой прямо боли в глаза. тот, тот кто погас. помни все это и в следующий раз

посмотри, сотни тысячи звезд горят для тебя.

***

Арсений сидит в знакомом кабинете и пытается осознать, где он. Очень удачное время, да. Он даже не предполагал, что всё-таки запишется на приём. И договаривался он не с самим Антоном, а через администратора, потому что всё ещё не знал, как с ним разговаривать. Арсений пялился на книжечки с рекомендациями, но ничего так и не прочитал. Обдирал заусенцы, заламывал пальцы, кусал губы до крови. И ждал. Просто ждал, абсолютно не зная, что ему говорить. Соль на языке. Арсений слизывает, не морщась, пытаясь вложить в это какой-то смысл. Но не выходит. Антон приходит через пять минут, но шагов Арсений не слышит. Только щелчок дверного затвора. И встаёт, оборачиваясь, для того, чтобы убедиться: ему не послышалось. Кто-то в кабинете, кроме него, ещё есть. Антон смотрит спокойно. Как и всегда. Но в этот раз всё по-другому. Арсений чувствует. Лопатками, конечно же. Шутка не очень смешная, но в голове Арсения звучала смешнее. Локалочка для самого же себя. Антон молча смотрит на него, наверное, минуту. Но взгляд остаётся спокойным. Таким же спокойным, как и на прошлых сеансах, как тогда в гардеробной, как позавчера на вечере. Но тишина заканчивается. Антон подходит ближе и тянется руками, рывком прижимая к себе. И Арсений клянётся, в момент перед рывком он увидел в глазах Антона что-то другое. Или ему очень сильно хочется так думать. Потому что не могут те объятия на балконе быть просто объятьями. Так не обнимаются просто знакомые. Арсению прямо хочется кричать о том, что «вы не понимаете, это другое!». — Привет. Арсений прикрывает глаза, позволяя чужой ладони елозить меж лопаток. И сам себя не узнаёт. Стоит и руки даже поднимает для того, чтобы в ответ обнять, но опускает их тут же, потому что нельзя. Совсем. Ещё глубже в эту яму Арсений себя зарывать не хочет. Как только он начинает думать о том, что, наверное, хочет, но Антон прерывает объятия и садится в своё кресло, наблюдая за тем, как Арсений делает то же самое. И благо, тишина не продолжается. — Рад, что Вы пришли. Правда, спустя месяц. — Не хотел приходить. — Я знаю. Но Вы здесь. И я думаю, что Вы готовы к разговору. — С чего такая уверенность? — Вы начали смотреть мне в глаза. Арсений цокает, пока на лице Антона мелькает намёк на улыбку. Но её так и не видно. — Это главный показатель? — Для меня — да. Расскажете? Глаза в глаза. Пару секунд для принятия решения, которое почему-то не даётся с трудом. Не сейчас. Сейчас хочется рассказать. И Арсений рассказывает. Действительно рассказывает всё с самого начала. Задыхается, запинается, но рассказывает, пытаясь подавить эмоции, скрывая их за нервным смехом. Пока всё это время Антон сидит и молча выслушивает. Не перебивает, не вставляет комментарии, он просто слушает, даже не делая пометок. Арсений просит воды в какой-то момент и продолжает. И когда заканчивает где-то на моменте ухудшения состояния, понимает, что дальше рассказывать смысла нет. Последний месяц — пока что не для ушей Антона. Пока что. Он не посмеет вот так вот выдавать себя. — Что думаете? Арсений задаёт именно этот вопрос, потому что Антон любит его задавать. Хулиган, да? У него ещё хватает сил юморить в мыслях. Но понятно же, что это банальная защитная реакция. Он только что про всю свою жизнь разложил по фактам, а сейчас сидит и даже ни одной эмоции. Их нет. Он не чувствует ничего. Абсолютно. Если только — небольшую лёгкость. Которая совсем скоро снова заполнится тяжестью повседневности. — Думаю, что мы со всем разберёмся. Постепенно. И всё будет хорошо не только на словах. Просто всё будет иначе. Главное, не переставайте говорить. — Арсений забывает про свои же мысли секунду назад, застывая. — Вы можете обращаться ко мне, когда удобно. Мой номер у Вас есть. Я всегда на связи. И всегда буду рядом. Арсений сглатывает, стискивая зубы. Когда Дима говорил ему о том, что в какой-то момент он должен будет зарыдать, он не поверил. А теперь вот сидит и стискивает зубы, но не от самого рассказа. Не от того, что он выложил всё, что было на душе. А из-за слов Антона о том, что он рядом. Всегда. Бред. Какой же бред! Хочется снова почувствовать привкус крови во рту. Арсений кусает губу, раздирая ещё не зажившую ранку. И тихо сидит, не зная, что сказать. Разрыдаться что ли? — Даже если я напишу посреди ночи? Уголок губ напротив приподнимается. Арсений внимательно наблюдает, но не сильно. Он старается пялиться не так сильно, как этого хочется на самом деле. — Если не буду спать, отвечу, но лучше звоните. Я проснусь. У меня чуткий сон. — Запомню. Антон вздыхает, делает глоток воды и возвращает взгляд к Арсению. — Что Вы чувствовали в тот момент, когда Ваше состояние обесценивали? Сможете сформулировать точнее? Арсений сможет. Сейчас. Через минутку. Потому что челюсти начинают болеть от напряжения. Потому что руки уже устали трогать боковушки кресла. Потому что губа просто в хламину. Но Антон не торопит. Просто ждёт. Просто даёт время. Даёт шанс на то, чтобы справиться. — Мне казалось, что меня бросили. Что меня не понимают. Я чувствовал себя одиноким. Наверное? — Слабость в голосе неуместна. Даже сейчас что-то внутри противится правде. — В те моменты моей жизни часто хотелось уснуть и не проснуться, знаете? Я будто существовал, не зная — к чему всё это? Зачем вообще, если смысла ни в чём не вижу? Было кошмарно. Было очень кошмарно. Будто я лишний элемент в механизме. Ошибка. Просто ошибка. Арсений усмехается, прекрасно понимая, почему на его губах играет неуместная улыбка. Не был он готов к таким разговорам. Всё же. Потому что ковырять старые раны не хотелось. Потому что именно вот таких чувств и эмоций, которые он на данный момент чувствует — чувствовать не хотелось. Он за столько лет привык быть отстраненным больше, чем не. Ему было легче закрыться в квартире и смотреть в пустоту, чем анализировать там что-то, пытаться понять себя, окружающих и всё в таком духе. Его вагончик давно опустел. Его вагончик забыли подцепить, когда поезд стоял на станции больше семи часов в ужасную жару без кондиционера, потому что потрёпанное оно всё. Его и не собирались вспоминать. О нём не собирались помнить. Проще игнорировать. Проще ничего не понимать. Проще быть дураком, пытаясь пережить, переждать, переступить, придушить и забыть. Арсений прекрасно знает, что он должен был по-другому с самим собой поступить когда-то, но не нашёл сил. Да и какие силы, если каждый день повторяющаяся рутина бьёт по мозгам своей банальностью? Антон специально делает больно, но для чего? Арсений знает. Чтобы пережить. Чтобы Арсению помочь пережить. — Вам было больно. — Даже не вопросом. — Вы не отрицаете, кстати. Арсений сглатывает, заглядывая в чужие глаза, в которых нет ничего, кроме зелени. И это в очередной раз Арсения расстраивает. И это снова плохо. Очень плохо. — Да, мне было больно. Мне было больно постоянно. Это Вы хотите услышать? — Именно это, Арсений. Потому что Вы должны осознать и пережить эту боль вместе со мной. — Я с Вами своей болью делиться не собираюсь. Это моя боль. Хочется иронично прокричать: это моя помойка! Но Арсений молчит в ожидании ответа, потому что так всяко лучше, чем делать ситуацию ещё хуже. Арсению кажется, что он заигрался в игру под названием «привязанность до добра не приведёт, если это, конечно, привязанность, а не симпатия, которой априори быть не может». Антон хмыкает совершенно неуместно, но даже не собирается объяснять. Арсению и не надо. Он от Антона Андреевича ничего не требует. Да, ничего, кроме внимания. — Как вы себя сейчас ощущаете? — Уже года два чувствую себя так, будто во мне ничего нет. Совсем. Раньше тревоги было намного больше. После курса лекарств не было улучшений. Я просто перестал чувствовать. Злости стало больше. Разочарований. Я ещё больше ухожу в себя. Антон слушает внимательно. Но никаких эмоций Арсений не видит. Потому что их и не будет. — Ничего не чувствуете? Совсем ничего? Мне кажется, что-то ещё живёт и дышит. Арсений хмыкает, поворачивая голову к окну, и подставляет лицо лучам солнечного света. — Есть такое. Что-то ощущаю, но всё это сбоит. Перебоями. И вне зоны моего контроля будто. С недавних пор началось. — И Вам больно. По-прежнему. Арсений губу прикусывает с такой силой, что ранка только больше кровоточит. Кажется, она ещё долго не заживёт. — Боль не уходит. — Арсений снова смотрит на Антона. — Вот скажите, почему Вам так надо в мою боль лезть? — Я здесь для того, чтобы помочь Вам. Здесь нет моей боли. Но есть я сам. И есть Ваша боль. — Арсений сравнивает ответ Антона с фрагментами из «понять и простить», где ведущие на игрушках показывают жизненные ситуации героев, но старается не комментировать раньше времени. — Я, возможно, не так выразился, Арсений, но думаю, Вы прекрасно поняли, что я говорю и какой смысл закладываю в свои слова. Верно? — Вы давите. — Я лишь пытаюсь объяснить. Повторюсь, Арсений, для вас важно, чтобы не было обесценивания. Чтобы на Вас обращали внимание. И внимание это выражалось в заботе и интересе. Но Вы должны понять одну очень важную вещь. Я не тот человек, который будет рядом постоянно. — Некоторое время назад Вы говорили иначе. — Что Вы будете делать, когда наши встречи закончатся? Арсений, я здесь для того, чтобы помочь Вам осознать и понять себя. Чтобы пережить всё, что уже прошло. Чтобы отпустить. Я здесь для того, чтобы дальше, когда меня рядом не будет, Вы смогли сами идти по этой жизни. Понимаете? Арсений понимает. И появляется чувство навязчивости. Будто он та самая липучка, которая прохода не даёт, а по факту — всё не так. Совсем не так. Арсений и сам не знает, почему начал привязываться. Почему начал так реагировать. Почему мнение другого человека важнее всех мнений вокруг. Арсений — отдельный человек. И вместо того, чтобы помочь себе, он начинает привязываться к человеку, который просто пытается помочь ему. И совершенно ясно, что это. А ещё — он совершенно точно не сознается Антону, даже если тот всё уже понял. А он понял. У Арсения внутри кладбище надежд. — Вам не кажется, что можно быть помягче? Арсений не надеется на откровенность. Арсений вообще ни на что не надеется, потому что сам же выводит Антона на что-то такое, чего не должно быть между ними. Субординация в отношениях клиента и специалиста летит в ебеня какие-то. По мнению Арсения, конечно же. Антон остаётся таким же. И вряд ли стоит ждать от него фраз, которые он мог бы сказать вне сеанса. Арсений напоминает себе о том, что он усугубил всё, что можно было, пока не появлялся здесь. Месяц — это долго. Это паршиво, пусто, муторно и долго. Как будто день сурка наступает на горло. Ничего хорошего. — Я знаю, что переступаю черту. И мне это не нравится. Что? Взгляд Антона не стыкуется со словами. Совсем. Потеряться можно в этой канители за секунду, вот Арсений и теряется, со скоростью света пытаясь придумать ответ или вопрос. Или ещё-то что-то, что поможет продолжить разговор, потому что Арсений душу свою открывал не для того, чтобы просто так уйти. Ему до сих пор кажется, что он обманывает себя. Ключевое слово — кажется. — Я много себе позволяю? Антон фыркает, но ничего не меняется. Нога на ногу. Спокойствие. И пустота. Хочется разбить часы. Потому что слишком громкие. Но не хочется разбивать ту хрупкость их ублюдских взаимоотношений. Попахивает драмой. Иначе Арсений не может объяснить, почему они сначала молчали, язвили с периодичностью раз в две недели примерно, а потом делали вид, что не знают друг друга и словами через рот они не умеют. Для того, чтобы оказаться сегодня здесь и рассказать абсолютно всё? Арсений вообще не понимает, зачем, почему и как. — Ужасно много, Арсений. Арсений прикрывает глаза, улавливая смысл сказанного. Антон, получается, мог всего этого не говорить, но говорит из-за того, что оба переступают какую-то черту. Знать бы ещё — какую. Потому что Арсению всё ещё больно. И ему всё ещё не хочется, чтобы было больно. — Кстати, утолю Ваш пунктик насчёт внимания, хотите? — Серьёзно? — Абсолютно. — Ну давайте. Антон немигающе смотрит Арсению прямо в глаза, замечая, наверное, сбившееся дыхание собеседника. Арсений даже и не собирался удерживать в себе резкую расслабленность. Ему, конечно, не хочется думать, что Антон вызывает у него какие-то чувства, но именно об этом он и думает, смотря в ответ также пристально и смело. Только вот смелости хватит ненадолго. Надо бы сворачиваться. Маны не хватит. Арсений совсем скоро возвратится на точку восполнения энергии, потому что даже удар сделать не может. А ему надо. Ему очень надо. Ещё бы главную крепость разрушить, а до неё добраться только через башни с драконами и врагов, что именуются мыслями. Только вот Арсений не рыцарь. И это не сказка. Снова попахивает драмой. Нужно закрыть холодильник внутри себя, закинув поглотитель драм. — Почаще смотрите на меня. Глаза у Вас очень красивые. Арсений ведь понимал, что Антон не дурак какой-нибудь. Он же не зря здесь работает. Не зря людям помогает. И не зря их слушает. Наверное, Арсений такой не первый, кого можно прочитать. Нет, он не хочет думать о том, что он там какой-то совсем простой. Потому что так и есть. Арсений — не загадка. Его разгадывать не надо. Его бы из загадки превратить в ответ. — Так Вы действительно поняли? — Арсений, я не дурак. Если Вам нужно моё внимание, достаточно сказать об этом, но ничего не обещаю. — Сколько у нас времени? Антон мельком смотрит на те самые громкие часы. — Шесть минут. — И что будет после? — Вам так интересно? — Я тоже не дурак. И кое-что понимаю. Или догадываюсь. — О чём? — О том, что люди могут быть другими. Антон усмехается, но уже уместно. Таковым кажется. Они переступают черту оба, поддерживая не очень понятную для обоих игру. Арсений будто попал в Лимбо и пытается преодолеть препятствия, пока кругом лишь очертания жизни, а сам он — тень. Всего лишь тень. — Вы другой, Арсений? — Антон сначала задаёт вопрос, склоняя голову, в затем просто, блин, хмыкает. — Можете не отвечать. Арсений по взгляду понимает, что вопрос с подтекстом. И осторожно пытается прощупать почву, а там чернозём. Не видать нихера. Нет, чернозём — почва хорошая. Да только по характеристикам своим он разный. Вот Антон — он оподзоленный. А Арсений, наверное, обыкновенный. Степи, да и только. Там ещё перекати-поле, сухая трава и трещины. Сплошные незарубцевавшиеся трещины. Пока на Арсения смотрят вот так вот широколиственно, где-то точно начинается гроза. Потому что Арсений сам себе не сможет объяснить, почему задаст вопрос, о котором будет жалеть, но потом перестанет. Обязательно перестанет. Глупо было думать, что Арсений не попадёт в эту сеть снова. Он не из тех, кто вот так просто может почувствовать что-то, кроме пустоты, но именно пустота Антона каким-то образом решила сцепиться с его сердцем. Очень хочется думать, что всё пройдёт. И это не навсегда, даже если звучит громко. Громче, чем часы. — Вам нравятся женщины? Антон всё же остаётся спокойным. И Арсений даже не в курсе, что там у него в голове на самом деле. Вопрос вылетает очень резко. Арсений даже пугается, потому что сам от себя такого не ожидал. Осознание приходит только сейчас. Он ведь действительно пожалел. Ну как же так можно? Ну как же так можно, Арсений, себя закапывать? А ведь просто можно было Антона считать никем. Можно же было просто спокойно принять заботу и не строить иллюзий. Можно же было просто рассказать о проблемах, высказаться, получить помощь и пойти дальше. С трудом, спотыкаясь, истеря, сбивая костяшки о стену в подъезде. Можно же было. Но Арсению захотелось пойти по сложному пути, выбирая в роли палача человека, к которому он сам же пришёл за помощью. Абсурд. Арсений хоть сейчас готов позволить придушить себя. Прокрутить плёнку назад возможности нет. Не сейчас, когда Антон смотрит на него со спокойствием в глазах. С тишиной. Без души. Не сейчас. — Да, Арсений, мне нравятся женщины. Медленно. С расстановкой. Арсений сглатывает, уже не чувствуя себя дураком. Потому что кончики пальцев немеют от того, что он и есть дурак. — У Вас есть кто-то? — Да. Но мне кажется, мы не должны общаться на такие темы. — Вы правы. Я просто… прошу прощения. Я, наверное, пойду. Арсению неловко. Ему реально неловко. Хочется спрятаться. Боже. — У нас ещё 3 минуты. Вы мне заплатили. — Дело же не в деньгах. — Верно. — И Вы никого силой не удерживаете, верно? — Да. Не удерживаю. — Мне с Вами сейчас не хочется оставаться. — Потому что мне нравятся женщины? Арсений облизывает губы в смятении. Он эту тему поднял, но развивать дальше совсем не хочет, потому что это на импульсе было. Это было глупо и совершенно необдуманно. Он ошибся. Не подумал. Просто задал вопрос и опростоволосился. А задушить в себе этот порыв не смог, потому что Антон вынуждает думать о том, о чём думать непозволительно. — Нет. Мне просто слишком больно. Не хочу, чтобы Вас задело. — Обо мне не переживайте. Я справлюсь. — Потому что Вам плевать. — Перестаньте зацикливаться, Арсений. — Перестаньте быть таким, Антон Андреевич. — Каким? Но Арсений молчит, потому что не знает. И Антон берёт ответственность на себя. Какой героический поступок. — Арсений, чего Вы хотите от меня? Стать ближе? Арсений сглатывает, теряясь, не понимая, почему так сжимается сердце. Ну вот говорил же себе, не лезь ты в это. Не надо тебе это. Успокойся. Угомонись. Ну пожалуйста. Да только Арсению правила не писаны. Он рискует. Но по-плохому, потому что он сердце своё готов выставить напоказ человеку, которому оно и не нужно. Это же как с продуктами. Купишь овощную смесь по хорошей скидке, а потом обнаружишь её в морозильной камере где-то через года два, когда уже и не надо. Когда уже и не нужно. Арсений ведь понимает, что ничего не выйдет просто потому, что он этого хочет. Человек ему правду говорит, по фактам всё раскладывает, ложечкой за ложечкой кормит болью, не боясь навредить, а хочется большего, но чего? Остаётся только съедать ложку за ложкой в надежде на то, что не затошнит, ведь потом больше никогда не захочется, но как же так можно? — Да. Антон сидит напротив такой весь отстранённый и холодный, что страшно ему в глаза смотреть на эту зелень заледеневшую. И не от своих слов и ответов страшно, а от того, что Арсений совершенно не знает, что чувствует Антон. О чём он думает? Послать хочет? Или просто проигнорировать? Если проигнорирует, Арсению даже легче так будет. Потому что он рискует пораниться. Только вот жаль, что это совершенно не значит, что он этого не хочет. — Поверь, Арсений, тебе это не надо. Без формальностей. Арсений мельком смотрит на часы, кое-что понимая. И его совсем не интересует следующий клиент. Потому что сейчас Арсений резко осмелел в своей эгоистичности. Дурак. Потому что дурак. — Почему? Арсений в рот заглядывает, ответов требует, а на самом деле — это просто очередной мотив выставить себя смелым. Не смелый он. Совсем. Парадокс. У него даже смелость прыгает из состояния включения в состояние, когда ну нет. Ну всё. Лимит исчерпан. Подписка стоит миллион мыслей о хорошем. Это непозволительная валюта для Арсения. Он за секунду понял, что импульс — это не всегда хорошо. — Потому что я не такой. И ты это знаешь. — Нет, я не знаю. Антон вздыхает и смотрит уже по-другому. Арсений такого не видел. Арсению любопытно. Даже если волнительно. — Вне работы ты меня знать не захочешь. Если мы сблизимся, ничего хорошего из этого не выйдет, Арсений. Считаешь, что сможешь меня вывезти? Ты же не дурак. Сам сказал, что кое-что понимаешь. — Считаешь, что не смогу? — А ты считаешь, что мы реально можем сблизиться? Арсений, кажется, начинает понимать. Но очень хочет не понимать, как и всегда. — Тебе совсем плевать? Антон смотрит на часы, снова направляя свой взгляд на Арсения, который весь какой-то уже и не смелый. Хочется спрятаться почему-то. И не видеть того, что он видит в глазах напротив. Арсений думал, что у него внутри глыба льда, а оказалось, в ком-то может быть вечная зима. Вечная мерзлота. Внутри Арсения льды тают каждый раз, когда он приходит в этот кабинет. Внутри Антона лёд не тает никогда. — Ещё пару минут назад я бы ответил тебе нет. — А сейчас? — Мне разве должно быть до тебя дело? Ты мой клиент. И в рамках нашего с тобой времени сеанса, понятно, что я буду поддерживать и помогать, но сейчас мы не на сеансе. И ты ошибся. — И в чём же моя ошибка? — Твоя ошибка в том, что ты должен был уйти сразу, чтобы этого разговора не было. И я бы не разбивал тебе сердце. Но ты здесь. И я уже не такой. Понимаешь? Я не понимаю, почему вообще говорю с тобой сейчас. И почему позволяю тебе разговаривать со мной вот таким образом. В моей практике подобного ни разу не было, а тут ты. Арсению совсем немного приятно, что он особенный. Даже если ему об этом никто и не говорил. — Всё, что было во время сеансов — ложь? — Терапия — не ложь. Моё отношение может быть ложью. — Оно и есть ложь, Антон. Такое личное обращение смакуется на языке чем-то терпким. Арсений, оказывается, не был готов общаться с Антоном вот так. Открыто и паршиво. Антон выглядит нахально. Дерзко даже. Будто знает, что говорить. Будто уверен в своих словах и знает, как это на Арсения подействует, но ведь так и есть. Он знает, что говорить. Он уверен в своих словах и совершенно точно знает, как на Арсения сейчас всё это действует. Не хочется сдаваться. Арсению не хочется просто так уходить, даже не пытаясь поставить точку, но зачем только? Было бы правильнее поставить точку прямо сейчас, но Арсению по душе кома. Конечно, вариться в круговороте боли в природном цикле жизни, происходящем в стенах квартиры — это такое прекрасное увлечение. Если говорить честнее и читать между строк, выходит, что появляются новые уточнения. Потому что это увлечение — такое себе. — Чего ты ожидал? — Антон ставит обе ноги на пол и упирается локтями в колени, наклоняясь ближе. Арсений начинает думать, что на него снова давят. — Знаешь, почему я работаю здесь? Потому что мне так проще. Я отстранённый. И здесь мне не нужно быть для кого-то хорошим. Для клиентов я не важен. Как специалист — да. Но для них я никто. Просто помощник. И это правильно. Но почему-то для тебя это стало важным. И я надеюсь, ты перестанешь это делать, иначе придётся искать нового специалиста. Если честно, после нашего разговора я даже не знаю, стоит ли продолжать встречаться. Бешеная обида плещется где-то на границе со здравым смыслом, и Арсений банально хочет психануть. — Ты думаешь, я приду к тебе ещё хоть раз? — Придёшь. Ты придёшь. И будешь приходить, даже если узнаешь меня таким, какой я есть. В этом и суть, Арсений, что другим плевать на меня, как на личность. Потому что им со мной за ручку не ходить, не спать в одной кровати и так далее. Люди приходят за помощью. — А я? — А ты причиняешь себе ещё большую боль. Подумай, для чего ты пришёл ко мне спустя месяц? — Потому что мне это нужно. — А ты не думал, что тебе не помощь нужна? Знаешь, что это такое? — Арсений в растерянности отрицательно мотает головой. Слабо, но видно. И ждёт дальнейших слов, чувствуя, как леденеют руки. — Я тебе не подошёл. Ты переступил черту. Я переступил её тоже. И я настоятельно рекомендую что-то начать менять, пока не стало ещё хуже, чем есть, потому что хуже явно стало. А я не такой жестокий, Арсений. Режет. Арсений рад, что остался. Но режет. Сильно. Прям кромсает. — И каков вердикт? — Хочешь ещё правды? — Хочу. — У меня не получилось тебе помочь. И в этом моя ошибка. Я ошибся ещё тогда, когда решил, что объятия — это хорошая штука. С тобой это сработало наоборот. — И это моя ошибка. Антон не отрицает. Арсений осознаёт. Так и сидят. Каждый о своём. Антон бездушный, а Арсений болючий. Как ни крути — пустота, да и только. Не получилось у Арсения вовремя уйти. Не вышло дать себе пинка для того, чтобы остановиться и пойти в другую сторону. Не вышло у него договориться с самим же собой. Арсению не хочется смотреть издалека. Не хочется ныкаться, прятаться, что-то узнавать через кого-то, но если сейчас он не уйдёт, станет ещё хуже. А он не уверен, что вывезет всё это одним собой. Арсений осторожно встаёт, поправляет кофту, губы облизывает, но сразу не разворачивается к выходу. Антон смотрит на него внимательно. С любопытством будто. И это снова ничего не значит. Абсолютно. Края рукавов такие вдруг трогательные. В том смысле, что Арсений их уже минут пять, оказывается, трогает, сжимая. То ли пытаясь так себя успокоить и отвадить мысли, то ли от того, что ему больно не так сильно физически, как больно его душе. — Я пойду. Прощай? Антон встаёт, но Арсений отходит сразу на несколько шагов назад, даже спотыкаясь, но выставляет руку вперёд для того, чтобы показать — я сам. Я споткнулся. Но я сам пойду дальше. — Прощай, Арсений. Береги себя. Арсений окончания почти не слышит, как в тумане двигаясь по коридору. Домой он приезжает в состоянии коматоза, когда ну всё. Ну просто хуже он ничего сделать не мог. Арсений валится в кровать без сил. И кажется, что этого дня не было. Этого разговора не было. Но дело в том, что на утро Арсений осознает эту сложную правду. И должен будет принять её такой, какая она есть. И должен будет пережить. Только теперь без Антона. Сам. Он должен сам. Утром Арсений удалит чат.