ataraxia.

ступать по гвоздям, сквозь боль себя не замечая.

искать смысл в чём-то совсем неважном.

тосковать по счастью, свежие рубцы задевая. зная,

что взрослым тоже бывает страшно.

смотреть в небо, но не видеть звёзд.

не строить планов, потому что впереди неизвестность.

прятать боль и злость от других, но от себя не прятать слёз.

и думать, что это честность.

бояться лишних запятых, недостающих точек.

ставить рамки, сковывать себя самим собой.

быть самым одиноким среди одиночек.

душить себя нервами. захлёбываться виной.

чувствовать колкость. оправдывать тяжесть.

пытаться согреть то, что в вечной мерзлоте.

обнимать других, но не замечать свою усталость.

при свете дня оставаться в темноте.

когда в лицах прохожих. безликих. улыбка жжётся.

знать. там пустота. паршивый самообман.

и помнить, что в голове твоей сады эмоций.

а на сердце толпы измученных ран.

эди бён

***

Арсений дней пять работал роботом. На автоматической коробке передач. Потому что хотелось забыться и не чувствовать этого саднящего чего-то где-то в кончиках пальцев, потому что Арсений — не железный человек, он не резиновый и уж тем более не робот на самом деле. Он просто человек. Он не может вот так просто вывозить все свои эмоции, которые до недавнего времени вообще не решались вылезти из шкафа, как и сам Арсений. А теперь там что-то надо ещё чувствовать. И как-то разбираться с этим. Само собой всё это не пройдёт. Звучит так, будто прям болезнь какая-то. Но Арсений даже отрицать не будет, что ёбнулся. На выходные был лишь один план. Выспаться. И в этот план не входили встречи, разговоры или даже лишний шум с улицы. Арсению просто хотелось тишины и покоя. Он исчерпал лимит вот этот вот, куда входила сердечная херня, которая ему не сдалась вообще. Арсений реально после пяти дней молчания в чате с Антоном стал думать о том, что и не надо ему ничего. Он уже начал забывать по принципу: не общаюсь с человеком, забываю о нём и о том, что к нему вдруг стал чувствовать. Нет отдачи. Ни от Антона, ни от организма после 25-ти лет. Это он к тому, что слишком много работать уже не так и просто. Арсений чувствует усталость и подумывает о йоге. И как срастить эти две мысли — одному кому-то там известно точно. Дима пилит все эти пять дней по поводу Антона, поэтому в пятницу Арсений сбегает настолько быстро, насколько может, и оказывается дома метеором. Арсений душ принимает также, как и летел домой. И уснул он тоже как-то слишком быстро. Умаялся поди. Точно умаялся. И на утро у него тоже не было никаких планов. Арсений на полном серьёзе вообще не собирался вставать. Даже банально для того, чтобы умыться и привести себя в порядок. Ну и что в этом такого? Арсений никого не ждёт. Почему бы и да? Арсений перестаёт так думать, когда в 11 часов кто-то стучит в дверь. И не просто стучит. Это какой-то свой незатейливый ритм. Может быть где-то в параллельной Вселенной Арсений боится открывать двери, потому что лучше не открывать? Может быть, именно за дверью его самое большое несчастье? Может быть он бьётся в панике, потому что до ужаса сильно боится? Но нет. Арсений не любит, когда кто-то стучит в дверь без предупреждения в письменной форме, но дело в том, что стучит этот кто-то всего один раз. И это подкупает. Арсений ведётся на эту иллюзорную заботу, потому что человек просто постучал один раз и не стал заёбывать бесконечным стуком, криками или вообще, боже упаси, дверным звонком. Арсений помнит, что в квартире его родителей всегда звучала «К Элизе» Бетховена. Но эти хаотичные мысли сейчас — лишь мысли. Арсений встаёт, потому что любопытно. Это точно не Дима. Это точно кто-то другой. Выбирать не из кого. Грустно так, что похуй. Отражение в зеркале не радует. Арсений помятый, взъерошенный и щетина отросла немного, но не то чтобы его это портило. Щетина, точнее, не портит. А вот общий вид — такое себе. Арсений ведь даже не умылся, но решает, что пусть всё будет так, как есть, и идёт открывать дверь. Он прямо как бабка закрывает дверь на всевозможные замки, приговария при этом какие-то небылицы, но стоит расхлебенить эту самую дверь, как ступор нападает стремительно и необратимо. На пороге Антон. Антон Шастун. В красной толстовке, спортивных штанах с полосками и кроссовках высоких, хотя, куда ещё выше, блин? Мысли из стороны в сторону. Отпрыгивают от потолка, вылетая из головы, и залетают обратно, прямо как в одной из известных игр на сегу или денди. Была какая-то такая игра. Арсений просто сейчас не вспомнит. — Ты чего? Очень умный вопрос, Арсений. Но отступать некуда. Сейчас сердце где-то в пятках. И в руках. И в ногах. Везде. — Ничего. Баш на баш. Ты ко мне приезжал. Вот и я к тебе приехал. Это неуместно, да? Арсений сразу же представил реакцию Димы. Бедный человек меж двух огней раздаёт адреса. Как проводник между теми, кто самостоятельно сблизиться не может. — Нет, прости, я просто не ждал гостей. И… Арсений истерично как-то кусает губы, отходя в сторону. — Проходи. Прямо зал. Располагайся. — Рука тянется в лицу для того, чтобы стряхнуть сонливость. Будто это поможет, ага. — Я сейчас в душ схожу и вернусь. Дверь закрывается. Арсений тут же чувствует приятный аромат парфюма, но старается заткнуть мысль о том, что он только вчера думал, что к Антону остыл, подальше. Нихера не остыл. Просто передохнул немножко. И эта передышка сравнится, если только с той секундной паузой между подачей блюд в любой из игр на кулинарную тематику. Вот так передышка в мыслях Арсения, равная пяти дням, вдруг стала секундой. Будто и не было. И дело в том, что Антону было достаточно появиться на его пороге. Антон не успевает ничего сказать больше, потому что Арсений слишком быстро вдруг просыпается. Планы нарушены. Они только что изменились. Прямо как пульс. И это ты, Арсений, спрашивал у Антона про свою красоту? Интересно, что бы Антон сейчас сказал после того, как увидел его вот таким? Наверное, это не очень важно. Да. Это совершенно не требует внимания. Арсений даже не будет пытаться спрашивать, потому что щетина же его не портит, да? Когда Арсений выходит из ванной, Антон оказывается на балконе. Стоит и курит. Размеренно. И спокойно. Теперь в зеркале Арсений видит себя без щетины, умытым, только вот причесался он на отвали. Кудри эти его. Не хотят слушаться. Арсений берёт свою дуделку и шагает на балкон, осторожно прикрывая дверь. Антон даже не вздрагивает, лишь взгляд косит, улыбаясь краешком губ. — Ты меня совсем не ждал, да? Арсений сглатывает. И отвечает честно. — Нет. Не ждал. Я сегодня планировал спать целый день. Тишина какая-то неуместная. Арсений даже не знает, что сказать ещё. И Антон берёт это на себя. Внезапно начиная рубить правду, от которой каменеют руки. — Арсений, я не умею писать первым. Такое бывает только тогда, когда я думаю, что пиздец смелый. Я был уверен, что напишешь ты. Но ты тоже не писал. И мне пришлось спросить твой адрес у Димы. Почему-то он отреагировал очень странно. — Как? Арсений спрашивает на автомате, но улыбка лезет сама. Искренность Антона — это что-то на трогательном. И неизведанном. Антон поворачивается, и Арсений оказывается не готовым встретиться взглядами. Но остаётся на месте. — Он сказал, что мы ёбики. И не понимает, за что ему всё это. Ты понимаешь что-то? Арсений легонько улыбается. — Нет, Антон. Я понятия не имею. Горько говорить это. Арсению иногда кажется, что Антон намеренно издевается над ним, пока прекрасно всё понимает и сам, но потом окажется, что Антон действительно ничего не знает. Или не хочет знать? Не хочет понимать? Выставляя Арсения дурачком прямо каким-то. Сюр. Не иначе. Арсений запутался. Потому что Антон ведёт себя так, будто всё знает. И всё понимает. А потом делает вид, что ничего ему неизвестно. Сколько там ещё этих личностей? — Арсений, почему я здесь? Арсению становится больно на максимальном уровне, когда он видит этот взгляд. Антон смотрит так, будто нет никакой помощи. И нет никого вокруг. Только они и этот балкон. Арсению становится невыносимо больно, когда появляется желание обнять. До хруста души. Но он остаётся на месте, понимая, что нельзя. Пока нельзя. — Потому что я здесь. Откуда эта смелость? Арсений смотрит чётко в глаза. В которых нет ничего, кроме оглушающей боли. Арсений ведь совершенно не знает, что такого произошло в жизни Антона, что ему вот так вот непонятен этот мир. Но так хочется узнать. И сделать так, чтобы больно больше не было никогда. Но разве Арсению позволено? Разве он имеет на это право? — Думаешь? Арсений кивает. — Подумай, зачем тебе приходить в мою квартиру, если меня здесь не будет? Значит, причина во мне, верно? Отшучиваться — не лучшая идея. Но Арсений коротко смеётся, делая вид, что ему охуенно хорошо, когда на самом деле — охуенно больно. — А причина причины? — Этот вопрос ты должен задать себе, Антон. Я не знаю, что у тебя в голове. Я вообще ничего не знаю. Антон отворачивается. И становится легче дышать. Не потому что смотреть на Антона паршиво, а потому что с Антоном, соприкасаясь взглядами, можно просто утонуть, захлебнуться и всё. Там слишком много чего-то такого, чего Арсений до когда не понимает. Арсений соприкасается лопатками со стеной, потому что срочно нужна опора. Мысленной нет. Физическая — стены. Сейчас выбирать только из того, что есть. Даже если мнимая опора в виде человека стоит прямо перед тобой. Но Арсений не осмелится. — А хочешь знать? Арсений прикрывает глаза лишь на секунду, но Антон успевает стать ближе некуда. Его лицо близко, но не так опасно, как его тело. Арсений чувствует соприкосновения в разных точках. Большие ладони опираются по обе стороны. Бежать некуда. Арсению кажется, что Антон не понимает, что делает. — Хочу. — И ты сможешь принять меня? Арсений смягчается резко. Потому что Антон смотрит ещё больнее, чем раньше. Арсений только сейчас начинает понимать, почему Антон выбрал такую профессию. Ему о себе ничего рассказывать не надо. Ему вообще не нужно себя раскрывать. Он питается эмоциями других людей. А с Арсением не вышло. Потому что оба пусты. Обоим есть, что рассказать, но они молчат. Арсений вот рассказал. Да только легче не стало. Ни капельки. — Что же такого случилось? Почему ты боишься, что тебя не примут? — Антон теряется, пытаясь отойти. Но Арсений не даёт этого сделать, цепляясь пальцами за плечи. Ладони сами ведут вверх, ложась на скулы. Арсений обхватывает лицо Антона трепетно и нежно, совершенно не думая о том, что делает. — Антон, расскажи. Что такое? — Я не могу. — Можешь. Ты можешь. Это же я. Антон сглатывает, но в глаза смотреть не перестаёт. — Это же ты. Да. И что? Арсений, и что, что это ты? Ты с чего взял, что я буду тебе что-то рассказывать? Думаешь, особенный? Арсений стойко выдерживает и шаги назад, и болючие слова, и резкость, будто от пощёчины. Арсений продолжает смотреть в никуда, потому что теперь на Антона смотреть не хочется. Арсений, если честно, ожидал, что может бомбануть, но он не думал, что это произойдёт так скоро. Он с Антоном ссориться абсолютно не хотел. Но момент вечности нарушен. Ход событий изменён. Арсению остаётся впасть в ступор и попытаться не сказать лишнего. — Я не думаю, что я особенный. Ты с самого начала дал мне это понять. Антон выходит с балкона, и Арсений идёт следом, понимая, что там был путь к отступлению, а в этих стенах бежать некуда. Теперь реально некуда. Арсений только сейчас понял, что с балкона, оказывается, выход есть. Даже если он единственный и последний. — Я просто не понимаю, Арсений, почему ты в моей голове? Почему ты там сидишь и не хочешь уходить? Почему, блять, ты там? Антон срывается практически на крик, и Арсений пытается себя успокоить, пока наблюдает за этой истерикой. Шастун смотрит с непониманием. Смотрит так, будто хочет объяснений. И Арсению горько. Горько от того, что теперь уже он не сможет умолчать. Наверное. — Я вот не понимаю, Антон. Почему ты думаешь, что я отвечу на эти вопросы? Я к тебе намеренно в голову лез? Антон, явно не ожидавший ответной атаки, подходит ближе до тех пор, пока Арсений не врезается лопатками в стену. В единственную опору. И дыхание перехватывает, потому что так близко. Для Арсения желанно. Даже просто стоять вот так рядом и чувствовать тепло чужого тела. И было бы ещё прекраснее, если бы не было так ужасно холодно. Арсений вздрагивает. И говорит уже шёпотом. Потому что сил нет вот так вот много чувствовать. Особенно сейчас. Особенно вот так рядышком, когда стираются границы, и Арсений чувствует себя уязвимым и абсолютно маленьким. Его мир сужается до одного большого Антона. Такого близкого физически, но такого далёкого… всего. — Антон, ты действительно ничего не понял? — Что я должен был понять? У Арсения перед глазами пролетают их встречи. Потому что перед смертью не надышишься. Перед омутом не нарыдаешься. И хочется выпалить о том, что влюблён. О том, что Арсений бессовестно влюбился, сам того не ведая. Сам того не хотя. Он ведь не хотел, он действительно не хотел, но что же он мог поделать, если голова отключилась, а сердце нет? Он сдался. Взгляд опускается на уровень чужих ключиц. Так легче отреагировать словесно, когда не видишь. — Тебе не пора? Арсений поражается самому себе, поднимая взгляд снова, потому что главный вопрос уже задал. Антон хмурится, открывает рот, но закрывает. Ничего не говорит. И Арсений хочет добить. Потому что его добивали уже слишком много раз. И да, он будет сволочью, но не спросить он просто не может. — Почему я у тебя в голове, Антон, я не знаю. Ты подумай. Может, дело в чём-то более глубоком? Или ты совсем этого не умеешь? Арсений не спросил напрямую. Завуалировал. Ведь так не хочется спугнуть. Даже если он уже это сделал. И как же хочется понять. Как же хочется быть понятым. Быть понятным. Иногда так хочется быть понятным для всех, не иметь секретов, чтоб читали, как открытую книгу и знали, как не обидеть. Как защитить так, чтоб было не больно. Но всё меняется. Стремительно. Антон хмыкает. Секунду назад Арсений думал, что Антон ничего не понимает, что ему больно и он в растерянности. Секунду назад Арсений думал, что смелый. Секунду назад. Пока Антон не хмыкнул. И не посмотрел на него совершенно по-другому. Арсений сглатывает, пытаясь понять причину такой внезапной смены взгляда. Мир в этот момент поменялся. Потому что Антон начал говорить. — Ничего больше не скажешь? Мне пора, да? Я снова кусок говна, потому что наорал? И сделал тебе больно, да? — Антон выглядит смелым. И правым. Антон выглядит так, как выглядит человек, который знает абсолютно всё в этом мире. — Ты думаешь, если молчать, я всё пойму сам? Я не понимаю, почему ты не хочешь говорить мне о том, в чём я не уверен. Ты не желаешь мне помогать, и я понимаю, поверь. Я понимаю, почему ты это делаешь, но от этого больно не только тебе, Арсений. Я не хочу делать из этого драму. Я просто хотел разобраться, но в итоге мы с тобой снова друг друга не поняли. Перед Арсением открылся невероятный актёр. Истерический смех выходит сам собой. Но Антон даже не реагирует, пусто смотря перед собой. Арсению кажется, что его мир только что разрушился. Антон подходит ближе, когда Арсений медленно оседает вниз по стене на пол, и присаживается на корточки, хватая за подбородок пальцами. Холодными. Да, Арсений совершенно Антона не знает. И теперь, кажется, начинает понимать, что происходит. — Я раскусил тебя, Арсений. Вот такая вот игра. Всё ещё хочешь знать меня? Или тебе это больше не нужно? Я был уверен, что мы похожи. Знаешь, я хотел, чтобы ты запустил во мне то, что выключено уже много лет. Кажется, всегда было таким. Но мы не похожи. И это хорошо, наверное. — Арсений сглатывает, смотря четко в глаза. — И да, я не умею. Но ты, Арсений, умеешь. Просто боишься. Тебе страшно. Так страшно, что ты начинаешь лгать и мне, и самому себе. Арсений ненавидит правду. Такую правду. Но продолжает слушать. И принимать. Он ест эту боль большими ложками. — Ненавижу. — Ненавидишь? Меня? — Правду. — Почему ты так себя ведёшь? Арсений сглатывает, пытаясь унять дрожь. И отвечает напрямую, уже не вникая в свои слова. Отвечает вопросом. — Почему тебе так нравится заставлять меня страдать? Но Антон явно не чувствует себя плохо. Совести нет. Ничего там нет. — Боль — это факт. Страдания — выбор. И если ты думаешь, что я заставляю тебя страдать, подумай о том, что ты делаешь для этого. Арсений смотрит в пустые глаза напротив и понимает, что до ненависти совсем чуть-чуть. Даже если эти мысли в моменте. — Ты причиняешь мне боль. И это факт, Антон. А страдания… — Арсений улыбается. Ужасно. Просто ужасно. — В этом ты прав, наверное. — Тогда делай выводы, Арсений. Тебе не нужен человек, который подводит тебя к черте. Подумай о себе, чёрт возьми. Я достаточно долго пытаюсь донести до тебя эту мысль. — Пошёл ты, Антон. Арсений говорит от чистого сердца. От чистого и разбитого сердца. Он отталкивает руку Антона, поднимаясь. И совсем не ожидает, что его обнимут. До того самого хруста души, костей, любви и всякого такого прочего. Арсению становится настолько невыносимо, что хочется оттолкнуть ещё резче, хочется кинуть чем-нибудь, хочется ударить. Над ним издевались всё это время. С ним просто игрались. Арсений был уверен, что они с Антоном похожи. Просто Арсений своих демонов кормит по расписанию, держа взаперти, пока Антон умело играет с ними в карты. И да, Арсений выбирает неправильно. Он знает об этом. Но он не умеет по-другому. И даже если Антон хочет помочь, даже если делает это всё по конкретной причине, Арсению только больнее. Боль хуже. Боль хуже вообще всего. Арсению хочется вырваться, но он не шевелится даже, слушая шёпот на ухо: — И дело в том, что я согласен — это что-то глубже. Примерно, как озеро Байкал. И знаешь, ты идёшь по сложной дороге, когда иногда нужно выбрать лёгкий путь. Твоя сила, Арсений, в том, что ты не давишь цветы. И я бы давил их за тебя, потому что баланса нет. У тебя в голове сады эмоций. А на сердце толпы ран. А ты попробуй по-другому. Позволь себе быть счастливым. Арсений задыхается. Арсений задыхается стремительно. Пока слова Антона въедаются в сердце. Арсений настоящего Антона даже на секунду не знает. Он ничего не знает. Но в кого же он тогда влюблён? Кого же он хочет видеть постоянно? О ком он думает перед сном? Арсения отпускают. Арсения бросают в пропасть гнить в одиночестве. Арсений сидит на полу, когда дверь захлопывается. И больше ему не хочется мечтать. И Антона больше знать не хочется. Арсений ошибся во всём. Арсений ошибся в себе. И действительно. Счастье лишь в том, что Арсений не давит цветы, пробираясь сквозь острые скалы. Но какое же это счастье, если на сердце толпы ран?