Дезертиры

— ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА! — голос Чи Фу с каждым словом становился всё громче, перекрывая, казалось, даже рокот гор, ещё пару часов назад содрогавшихся от лавины, которую "Пинг" сумел обрушить на врага, c помощью собственной смекалки. — Меня зовут Мулан! — отчаянно выкрикнула девушка, но её голос почти сразу утонул в яростном вопле советника, который продолжал выкрикивать что перед ними не солдат, а коварная змея, скрывавшаяся под мужским именем. Женщина. Лгунья. Обманщица. — Я сделала это, чтобы спасти своего отца! — ВЕЛИЧАЙШИЙ ПОЗОР! — вновь рявкнул Чи Фу перебив её, не позволив договорить. Мужчины всегда поступали именно так. Она выросла, наблюдая, как мать и бабушка опускали глаза и замолкали в присутствии мужчин. Её саму заставили молчать, когда она, забыв о приличиях, начала умолять императорского чиновника не отправлять на войну престарелого отца. Даже отец тогда сказал ей, что сам факт того, что она посмела заговорить без разрешения, уже был позором. И теперь всё повторялось вновь. Даже после того, как она спасла жизни всех этих людей, слово “позор” раз за разом срывалось с губ Чи Фу, звуча всё громче, заставляя её вздрагивать. И никто не пытался ему возразить. Солдаты отводили взгляды, перешёптывались между собой, всё ещё потрясённые открывшейся правдой. И ни один не встал на её защиту. Лишь на лицах Яо, Линга и Чен-По застыло что-то помимо потрясения… жалость? Они смотрели на неё, стоящую на коленях в снегу, полураздетую и раненую, выставленную перед всеми и обвинённую во всех смертных грехах. Плечи Мулан прикрывало лишь тонкое одеяло, едва державшееся на дрожащем теле, руками она обнимала себя, чувствуя шершавую ткань бинтов, туго стягивающую грудь и рёбра, скрывая под собой рану, оставленную клинком Шань Ю. Когда на снег одна за другой упали алые капли крови, проступившие сквозь бинты, на лицах её друзей отразилось беспокойство. Должно быть, несколько швов разошлись в тот момент, как Чи Фу грубо выволок её из шатра и швырнул на снег с такой жестокостью, будто перед ним была не раненная девушка, а преступница, лишённая права на человечность. Но Мулан было совершенно не до этого — то ли из-за адреналина, бурлившего в крови после того, как обман раскрылся, то ли от того, что командир Ли Шанг ни разу не взглянул в её сторону с того самого момента, как покинул шатёр. Он был рядом, слышал каждое слово, произнесённое Чи Фу, но стоял ко всем спиной даже не обернувшись, словно пытаясь принять, что солдат дважды спасший ему жизнь, оказался женщиной. Где-то глубоко внутри, понимая, что надежды почти нет, Мулан хотела верить, что он простит её за ложь и за “предательство”. Ведь она лишь пыталась защитить отца. Она спасла их всех. Именно благодаря ей гунны были разбиты, именно она положила конец этой битве. Но казалось, никому не было до этого дела. У шатра Мушу и Кри-Ки обменялись испуганными взглядами. Маленький дракон, прячась в тени натянутого полотна и чувствуя, как с каждой секундой опасность вокруг Мулан становится всё реальнее, уже не был уверен, что сумеет остаться в укрытии, если они действительно попытаются её убить. Ему велели защищать её. Он был её хранителем. А она была его другом… Чи Фу остановился рядом с Шангом, скрестив руки на груди и всем своим видом давая понять, что ждёт исполнения приговора. Командир знал, что все взгляды сейчас устремлены на него и почти физически ощущал их тяжесть. А когда обернулся через плечо, то в тот же миг встретился с глазами Мулан. Она не пыталась бежать, не просила пощады и не умоляла, понимая, что каждое её слово будет обращено против неё. Продолжая смотреть на Шанга потемневшим от боли взглядом, Мулан стояла перед ним раненая, униженная, выставленная перед всеми как преступница, готовая безропотно принять свою судьбу. Шанг знал, что обязан сделать. Даже если не хотел и понимал, что это несправедливо. Но закон оставался законом, а командир должен был быть командиром, независимо от собственной воли. Отец учил его этому с детства: честь превыше всего, а бесчестье… бесчестье каралось смертью. Наконец он двинулся с места. Медленно, с непроницаемым лицом, подошёл к коню Мулан и снял меч с седла, даже не взглянув на оружие. Сталь вышла из ножен с шипящим шелестом и едва Шанг направился к девушке, как Кхан забился, вскинув голову и рванул поводья, пытаясь защитить Мулан от опасности. Четверым солдатам пришлось удерживать коня, чтобы тот не бросился на командира. — Нет! — первым крикнул Линг, и тут же вслед за ним подались вперёд Чен-По и Яо, но Чи Фу мгновенно преградил им путь, прошипев, что любая попытка помочь, будет сочтена за измену. В глазах её друзей застыл настоящий ужас, но Мулан уже не смотрела на них. Шанг остановился меньше чем в метре от неё, и на мгновение, казалось им обоим стало не по себе от нахлынувших воспоминаний: наставления, тренировки, сражения  и те редкие минуты мира, которые они успели разделить среди войны. Но теперь ничто из этого, казалось, уже не имело значения. Ни спасённые жизни, ни верность, ни кровь, пролитая в боях. Перед законом всё это истлевало, обращаясь в пепел. За шатром Мушу стиснул зубы так сильно, что когти впились в ткань и едва не распороли её, когда он увидел, как Шанг поднимает клинок. Он не мог остаться в стороне. Ему не было дела до человеческих законов, до их чести, чинов и приговоров. Он не позволит убить Мулан. А когда она лишь опустила голову, готовилась к удару, который должен был оборвать её жизнь, внутри него словно что-то надломилось и вместе с дыханием из ноздрей вырвался жар, уже переходящий в пламя. Но прежде чем маленький дракон успел броситься вперёд, меняя облик, он заметил то, чего не увидел никто другой. Дрожь в руках мужчины. Клинок оставался поднятым слишком долго. Шанг был превосходным войном, он знал, как быстро и почти безболезненно убить Мулан. Но он медлил. Впервые за всё время, вопреки долгу, закону и всему, чему его учили, он медлил. Мулан этого не видела. Закрыв глаза и вдыхая морозный воздух, она ждала удара, внутренне готовясь к боли и принимая неизбежное. Секунды тянулись одна за другой, но удар так и не последовал. Вздрогнув от звука упавшего в снег меча, Мулан резко распахнула глаза и тут же подняла взгляд на Шанга, не сразу осознавая произошедшее. Потрясение застыло не только на её лице — даже Чи Фу на короткое мгновение замер, словно отказываясь верить в то, что командир только что опустил клинок, так и не приведя приговор в исполнение. — Жизнь за жизнь… — тихо произнёс Шанг и сразу отвёл взгляд. — Я возвращаю долг. Наступившая следом тишина была оглушающей. Чи Фу понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осмыслить произошедшее. — Выступаем! — приказал Шанг, оборачиваясь к войску. — До города примерно три дня и нам нужно отправиться в путь до заката. — Но…командир, — Чи Фу подбежал к нему, заламывая руки и указывая на девушку, — Оставить её в живых — прямой акт предательства по отношению к Императору! Шанг даже не удостоил его взглядом, лишь холодно бросив, что не станет отнимать жизнь у той, кто спасла его собственную. Если советник так жаждет её смерти, пусть сам возьмёт меч и исполнит приговор, раз уж с таким рвением придерживается закона. Поняв, что Чи Фу на это не решится, Шанг вновь повернулся к остальным: — Все случившееся в горах останется только между нами. “Пинга” не существовало, а значит никто не упомянет его впредь. Он грозно обвёл взглядом солдат, но возражающих не нашлось. — Вернется ли Мулан домой или останется здесь — это будет только её решение, но она продолжит этот путь в одиночестве. Она сжалась, услышав его слова. Конечно, поскольку единственной одеждой, что у нее оставалось — была солдатская форма, она не могла пойти с ними, не раскрыв преступления. Ли Шангу даже не пришлось говорить это вслух, оно казалось само собой разумеющимся. В конце-концов, Шанг напоследок обвел войско, выискивая несогласных, а затем резко оборвал причитания Чи Фу, заявив, что если советник не хочет остаться здесь, ему следует замолчать. Пока остальные молча собирали лагерь и готовились продолжить путь, Мулан так и оставалась стоять на коленях в снегу. Яо, Линг и Чен-По уходили последними, всё ещё будто разрываясь между приказом командира и желанием помочь той, кого всего несколько минут назад им велели считать предательницей. Кажется, только они заметили капли крови, темневшие на снегу рядом с ней, потому что синее одеяло, наброшенное на плечи Мулан, скрывало рану от остальных. Но они знали, что не могут ничего сделать и медленно побрели за отрядом, размышляя о произошедшем. Чен-По, уходивший последним, краем глаза наблюдал за тем, как солдаты разбирают шатры и собирают вещи перед отправлением. Незаметно для остальных он вытащил из своего мешка небольшую шкатулку из тёмного дерева с иглами и нитками внутри и поравнявшись с Мулан, будто случайно обронил её в снег. Он не мог оставить ничего больше, чувствуя на себе пристальные взгляды Чи Фу и остальных, которые теперь следили за каждым его движением. Как только они отпустили поводья Кхана, конь бросился обратно к Мулан. Девушка продолжала неподвижно сидеть в снегу, глядя вслед удаляющемуся отряду, пока их силуэты окончательно не растворились за горизонтом и осознание произошедшего не обрушилось на неё лавиной. Они действительно оставили её здесь умирать. Да, ей оставили коня. А так же её меч и тонкое синее одеяло, почти не спасавшее от холода. Но не дали ни одежды, ни припасов, ни хоть чего-то, с чем она смогла бы добраться домой самостоятельно. Они могли это сделать. Могли хотя бы попытаться облегчить ей путь обратно. Но не стали. И теперь рядом с ней оставались лишь холод, тишина и воспоминание об осуждающих взглядах мужчин, рядом с которыми она месяцами сражалась плечом к плечу. Только трое друзей не смотрели на неё так. Не провожали взглядами, полными брезгливости, как Чи Фу, лишь потому, что она оказалась женщиной. Когда-то в детстве, Мулан мечтала родиться мужчиной, чтобы сидеть рядом с отцом и его друзьями, слушая рассказы о сражениях, понимать их разговоры, знать всё то, что всегда оставалось для неё недоступным. Теперь же, сидя посреди снега, она впервые по-настоящему захотела быть мужчиной лишь ради того, чтобы ничего из этого никогда не произошло. Если бы она действительно была Пингом, никто не смотрел бы на неё с жалостью, презрением или отвращением. И именно это причиняло боль сильнее всего. Печаль меркла рядом с той жгучей ненавистью, что поднималась внутри каждый раз, когда она вспоминала эти взгляды. Да, она совершила ошибку, выдав себя за мужчину, но её намерения не были дурными. Она спасла им жизни. Но все же… По её щекам скатилось несколько слезинок. Мулан крепче сжала дрожащими пальцами тонкое одеяло на своих плечах и зажмурилась. Они не дали ей даже шанса быть прощённой. Даже после того, как она спасла их всех. Шанг не убил её и где-то глубоко внутри она была благодарна ему за это… но унижение всё равно душило её. Так, будто он смотрел не на женщину, дважды вырвавшую его из смерти, а на беспомощного раненого котёнка, которого просто не смог добить. Один раз она спасла его от гуннов. Второй — от лавины, которую сама же и обрушила. — Лучше бы я тогда сорвалась с этого обрыва, — прошептала она себе под нос, но Мушу услышала её. — Никогда так не говори больше! — в его голосе не было привычной твердости, но и жалости в нем не слышалось. Он медленно подошел к шкатулке, лежащей в снегу, на глянцевой поверхности которой уже проступил морозный узор. — Какой вообще был смысл во всём этом? — глухо выдохнула Мулан, не открывая глаз. — Они бы уважали меня больше, если бы я умерла там, вместе с этим секретом. Тогда хотя бы видели бы во мне человека, а не… — она замолчала, пытаясь подобрать нужное слово, но в голове оставалось только одно. — …женщину. — Кому вообще есть дело до того, что они думают? — ответил Мушу, возвращаясь к ней с маленькой шкатулкой в лапах. — Ты спасла весь Китай. Ты это знаешь, я это знаю… даже твоя овца это знает. Кхан недовольно повел ушами. В любое другое время, он бы обязательно лягнул Мушу копытом, но не сейчас. Конь лишь сделал круг вокруг Мулан и опустился позади неё, стараясь отдать ей хотя бы немного своего тепла. Кри-Ки запрыгнул ей на колено и тихо застрекотал, с беспокойством разглядывая бинты. — Я знаю, каково это, — уже тише произнёс Мушу. — Знать, что ты даже не можешь рассказать правду, потому что тогда все снова вспомнят о твоём “предательстве"… Но это больше не имеет значения. Все эти солдаты прекрасно знают, кто уничтожил гуннов. Ты спасла весь Китай, Мулан. Тебе больше нечего никому доказывать. — …Я не знаю, как теперь смотреть в глаза отцу, — едва слышно прошептала она. — Я могла вернуться домой как Пинг… но теперь они знают, кто я на самом деле. И отец будет знать, что они знают. А это позор для нашей семьи. — Эй, — Мушу остановился прямо перед ней, заставляя поднять взгляд. — Неважно, что подумают они. Даже твой отец. Кри-Ки тут же согласно застрекотал, часто закивав головой. — Ты рискнула жизнью ради него. И если после этого он не будет тебе благодарен, значит, он просто дурак… как и большинство мужчин. На губах Мулан появилась слабая, едва заметная улыбка и Мушу тут же воодушевился, сумев немного приободрить её. — Так, сначала займёмся твоей раной. Со всем остальным разберёмся потом. Мулан позволила одеялу соскользнуть с плеч, пока Мушу, забравшись по её ноге, устраивался на спине Кхана, чтобы дотянуться до её рёбер. Осторожно он начал развязывать бинты, сразу заметив, что пятно крови стало становиться больше. — Как я вообще доберусь домой без еды, воды и теплой одежды? — глухо проговорила Мулан, прикрывая глаза. — В таком состоянии, я даже охотиться не смогу. Мушу ничего не ответил. Его взгляд застыл на швах… вернее, на том, что от них осталось. Казалось, лекарь, обрабатывавший её рану, даже не пытался сделать всё как следует, торопливо зашив её лишь для того, чтобы поскорее позвать командира и сообщить, что солдат оказался женщиной, совсем не думая о том, выживет ли она после этого. После такой потери крови, Мулан долго не выдержит, а в маленькой шкатулке, оставленной Чен-По, не хватало даже ниток, чтобы нормально зашить рану. Мушу нервно прикусил губу, вновь смотря снова на рану. Однако, даже понимая, что Мулан может не пережить обратную дорогу домой, он не стал говорить ей об этом. Возможно, на ногах её всё ещё держал адреналин. Слишком многое обрушилось на неё разом, и раскрытие секрета стало ударом, к которому Мулан оказалась не готова. — Ты сможешь наловить рыбы, как тогда во время тренировок?.. — тихо спросила она, удивившись затянувшемуся молчанию. — …Мушу? — …А? Д-да, конечно. Столько, сколько захочешь, котёнок. — Натянуто улыбнувшись и стараясь скрыть дрожь в пальцах, он снова склонился к её ране, начиная осторожно стягивать разошедшиеся края кожи. Никогда прежде ему не приходилось делать ничего подобного, но сейчас Мушу всё равно пытался изо всех сил. Мулан болезненно морщилась, до крови прикусывая губы и сжимая кулаки так сильно, что пальцы белели от напряжения, но все же ни разу не попросила его остановиться. — Видишь, какая ты сильная? Я бы сбежал от одного только вида иглы. Её едва слышный смешок заставил Мушу улыбнуться. Он продолжал говорить, шутить и вести себя так, будто всё в порядке, изо всех сил пряча страх, медленно разъедавший его изнутри. Даже Кхану и Кри-Ки он не показывал, насколько всё плохо. Не хотел, чтобы они поняли. Единственное, что ему поручили, — защищать её. Не дать раскрыться её тайне. Сохранить ей жизнь. И он провалил абсолютно всё. Но теперь это уже не имело значения. Мушу мучила не мысль о проваленной миссии, а осознание того, что, возможно, через несколько часов он потеряет самого важного человека в своей жизни. Эта мысль медленно разрывала его изнутри, но он всё равно продолжал улыбаться, словно отчаянно пытаясь удержать Мулан рядом хотя бы этой наигранной лёгкостью. Закончив зашивать рану, дракон вновь перевязал её старыми бинтами, так как новых у них всё равно не было. После этого Мулан, Кри-Ки и Мушу забрались на спину Кхана, позволив коню самому вести их домой. Во время пути они пытались разговаривать, лишь бы не оставаться наедине с тяжёлыми мыслями, но чем темнее становилось небо, тем сильнее Мушу замечал, как слабеют руки Мулан, всё сильнее бледнеет её лицо и тяжелеет взгляд. Даже когда Кри-Ки начал встревоженно стрекотать, указывая на её состояние, Мушу лишь упрямо продолжал повторять, что всё будет хорошо, что они обязательно справятся и всё это скоро останется позади. Снова и снова он говорил Мулан, что именно она уничтожила гуннов, что именно она закончила эту войну, и пусть солдаты никогда не признают этого вслух, он всё равно будет помнить правду. Всегда. — Думаешь… нам стоит остановиться на ночь?.. — тихо спросила Мулан. Голос её заметно ослабел, но она всё ещё отчаянно пыталась не заснуть. Мушу сразу согласился, не став спорить или уговаривать её ехать дальше. Теперь любое её желание становилось для него важнее всего остального. И пусть где-то глубоко внутри он уже понимал, что следующим утром Мулан может уже не проснуться, Мушу всё равно упрямо отталкивал от себя эту мысль, пытаясь убедить самого себя, что его девочка сильнее, чем кажется. Она пережила лавину. Пережила войну. Сумела закончить её собственными руками. Значит, переживёт и это. Ночью они остановились у занесённых снегом скал. Поблизости не оказалось ни единого места, способного укрыть их от пронизывающего ветра и холода, поэтому все четверо жались друг к другу так близко, как только могли, пытаясь хоть немного согреть Мулан своими телами. Когда Мулан наконец уснула, Мушу осторожно перебирал пальцами её волосы, всё ещё влажные от растаявшего снега. Перед тем как закрыть глаза, она попросила не разводить огонь, боясь, что кто-нибудь сможет заметить свет издалека… Но гунны были мертвы, так ведь?.. Стараясь никого не разбудить, Мушу всё же отправился искать хоть что-нибудь для костра. Это заняло у него немало времени: вокруг не росло ни одного дерева, и лишь спустя долгое время ему удалось откопать в снегу несколько сухих веток. Разведённый им огонь был совсем слабым, почти теряющимся среди снежной темноты, но даже этого тепла хватало, чтобы хоть немного согреть остывающее тело Мулан. Вернувшись обратно, Мушу устроился у неё на плече, свернувшись ближе к шее и прислушиваясь к её слабому дыханию. — Мушу… — спустя какое-то время едва слышно позвала Мулан. — Да, Мулан?.. — тихо отозвался он. — Кажется, я потеряла меч отца по дороге… Для человека в таком состоянии подобная наблюдательность казалась почти пугающей. Даже сам Мушу до этого не заметил исчезновения оружия. —Завтра…  —Мулан запнулась… — ты сможешь найти его для меня?.. Он понял, что она на самом деле имела в виду, ещё до того, как она договорила. Верни меч моему отцу. Вместе с моим телом. Неважно, насколько далеко он остался, неважно, когда именно она его выронила — Мушу всё равно нашёл бы этот меч и вернул их обоих домой, как она просила. — Конечно, Мулан. — Прошептал он, сильнее прижимаясь к её плечу. Он и сам не заметил, в какой момент уснул возле неё. Тишину вокруг нарушал лишь слабый треск догорающего костра да едва различимое дыхание Мулан. И тихий звук крыльев высоко в небе над ними — слишком высоко, чтобы кто-то из них мог его услышать. С высоты, Хаябуса почти сразу заметил крошечный источник света среди бесконечной снежной пустоты. Птица не колебалась ни секунды, резко развернувшись и устремившись обратно, откуда улетела несколькими минутами ранее — к выжившим гуннам, собиравшимся вместе, пока сокол выслеживал солдат Императора. Возможно, это был не тот отряд, который они искали. Но Шань Ю определённо заинтересуется человеком, оставшимся посреди снегов в полном одиночестве.