Дезертиры

Одна из самых любимых для меня глав, раскрывающая гуннов не как безликую тень войны, а как людей, связанных болью, памятью и преданностью друг другу.

Импровизированный лагерь гуннов едва ли напоминал лагерь в привычном понимании солдат Императора. Ни шатров, ни дозорных, сменяющих друг друга по часам, только поляна между деревьями, открытое место под густыми кронами, защищающими от снега. В центре трещал большой костёр, согревая уцелевших и выхватывая из темноты их лица резким, ярким светом. Они не боялись, что пламя выдаст их — ветер уносил дым в сторону, противоположную той, куда ушли солдаты Императора, а колючий кустарник надёжно скрывал отблески огня. Кто-то сидел на низкой траве, другие — на растянутых шкурах или поваленных брёвнах, которые подтащили ближе к костру. На первый взгляд, они могли показаться беспечными: враги, скорее всего, уже считали их мёртвыми, и потому не было нужды каждые несколько секунд всматриваться в темноту или выставлять дозорных. Несколько мужчин ели вяленое мясо, отрезая небольшие кусочки изогнутыми ножами и делясь с теми, кто сидел рядом. Запасов после лавины осталось немного, но это не было проблемой — у ручья всего в нескольких метрах от них, Бай и Лижэнь уже пытались наловить рыбы. У воды стояли восемь выживших лошадей, привязанные к стволам деревьев. Одни, опустив головы, тянулись к низким ветвям, дабы обглодать листья, другие неподвижно дремали с прикрытыми глазами, всё ещё приходя в себя после случившегося. Мужчины молча сидели у огня, приводя оружие в порядок: точили мечи, подносили клинки к дрожащему свету, высматривая сколы на стали и заново крепили наконечники к стрелам тонкими полосками ткани, срезанными с одежды. Кхан был единственной лошадью, которую не привязали, но никто не ждал, что он убежит. Уже почти два часа он лежал на одном месте рядом с Мулан. Её уложили на толстый слой меховых курток, а сверху укрыли мехами Шань Ю, ставшими для неё подобием одеяла. Он сам укрыл её своей одеждой, прежде чем отойти от костра. Даже сейчас, щеки Мулан всё ещё горели лихорадочным жаром, резко выделяясь на фоне бледной кожи, а по вискам скатывались капли холодного пота. Чжэньча снова и снова смачивал ткань в ледяной воде ручья, осторожно протирая её лицо и слушая хриплое дыхание. — Она всё ещё жива? — в третий раз за двадцать минут спросил Бай. — Дышит, — тихо ответил Чжэньча, приподняв куртку Шань Ю, чтобы взглянуть на рану. Старые бинты, потемневшие от засохшей крови сняли ещё несколько часов назад, заменив их длинными полосками ткани. Свежей крови не было видно — швы, наложенные Шэшоу, держались крепко. Шань Ю сам хотел зашить рану, но его руки были слишком большими и грубыми для столь тонкой работы. И хотя Кхан уже понял, что эти люди не собираются причинять Мулан вред, он всё равно не сводил глаз с каждого, кто подходил к ней слишком близко, в то время как Мушу и и Кри-Ки наблюдали за всем из-за кустов неподалеку. Добравшись до поляны и услышав, что гунны решили остановиться здесь на ночь, они бросились в укрытие, чтобы не выдать себя. Не сумев скрыть потрясения, смотря, как Шань Ю — человек, чье имя внушало страх всему Китаю, осторожно уложил Мулан на меха, велев Баю заранее расстелить их прямо на земле. Пока остальные разводили огонь, привязывали лошадей и устраивали стоянку среди деревьев, Шань Ю промыл её рану водой из ручья, найденного ранее Хаябусой. Сокол всё это время сидел у него на плече, наблюдая, как хозяин смывает засохшую кровь, задумчиво переводя взгляд то на ранение, то на Мулан, которая вздрагивала от каждого прикосновения. Когда зашивали рану, она изредка издавала слабые стоны, а её руки дрожали, цепляясь за мех. Но когда Шань Ю прижёг глубокий край раны раскалённым углём, чтобы остановить кровь там, где одними швами было не обойтись, тело Мулан выгнулось от боли и она закричала так громко, что с высоких ветвей деревьев испуганно сорвалась целая стая птиц. Её пальцы инстинктивно вцепились в предплечье гунна, сжимая его столь крепко, что он был вынужден силой разжать её пальцы. — Как она вообще ещё жива после такой потери крови? — нарушил тишину Бай, возвращаясь вместе с Лижэнем от ручья. В руках у него болталась связка рыбы, на одну больше, чем удалось поймать его спутнику. — Оставим размышлять это богам, — тихо произнёс Шэшоу, не поднимая взгляд от сломанного лука, который всё ещё безуспешно пытался починить. На несколько мгновений у костра снова остался слышен только треск огня. — Всё равно не понимаю, зачем Шань Ю притащил её сюда, — вновь заговорил Бай, бросая рыбу рядом с остальными припасами. — Если он действительно собирается убить её, почему не сделал этого ещё там? — Потому что это было бы слишком просто. Шань Ю не станет убивать врага, который не может дать ему отпор. Мушу, наблюдавший за ними из зарослей, невольно поднял взгляд выше, туда, где среди тёмных ветвей исчез силуэт Шань Ю. Он забрался на дерево еще несколько часов назад и с тех пор силуэт гунна растворился где-то высоко в переплетении чёрных ветвей над лагерем, поглощенных ночной мглой. Неужели именно поэтому он до сих пор её не убил? Пока не убил.

***

Высоко над землёй, среди толстых ветвей всё ещё укрытых клочьями снега, Шань Ю молча смотрел за горизонт, туда, где за лесом тянулась бесконечная белая пустота. Сидя на одной из самых высоких ветвей и опираясь спиной о грубый, поросший мхом ствол, он свободно свесил одну ногу вниз, тогда как другая рука лежала поверх согнутого колена, сжимая маленький деревянный амулет, висевший на тонком шнуре у него на шее. — …Аттила… Октавия… Тхара… Эрнак… — едва слышно шептал он. Густые кроны нижних деревьев почти полностью скрывали свет костра и даже голоса гуннов больше не долетали сюда. Только холодный свет полной луны ложился на ветви и склоны, позволяя различать очертания леса впереди. Они остановились достаточно далеко от того места, где он нашёл Мулан несколько часов назад и теперь широкое снежное поле, через которое они пришли, казалось отсюда маленьким, словно Шань Ю мог накрыть его ладонью. Они остановились у края леса, не став уходить глубже, потому что рану Мулан нужно было обработать сразу. Между стволами местами открывались тёмные просветы, где поблёскивала вода ручья, именно поэтому Хаябуса сумел так быстро найти его. Взгляд Шань Ю был прикован к далёкому горизонту, к бесконечной плеяде снежных вершин впереди. — Тарган… Нерок… Креган… Эрак… Финн… Где-то глубоко внутри медленно разливалось тяжёлое чувство, похожее на яд. Он не смог похоронить их так, как хоронили воинов его народа — вместе с оружием, луками, мечами и стрелами, а иногда и рядом с их лошадьми, если те погибали в бою, чтобы они могли продолжить путь в другом мире. Но Шань Ю слишком хорошо понимал, что вытащить каждого из-под снега было бы невозможно. Там, далеко за лесом, под заснеженными вершинами, лавина навсегда сомкнулась над его людьми, превратившись в их братскую могилу. И потому он продолжал шептать имена. Каждое имя, произнесённое тихо, растворялось в ночном ветре высоко над деревьями. Именно поэтому Шань Ю так долго оставался здесь один. Павших было слишком много. — Наран… Халт… Ундраа… Отгон… Хар… Это будут тяжёлые вести для тех, кто остался ждать их дома. Кому-то придётся услышать, что муж больше не вернётся. Кому-то — что горы навсегда погребли под собой сыновей и дочерей. Неправильно, когда родители переживают своих детей….неправильно. Шань Ю не собирался возвращаться домой с пустыми руками. Даже если это станет последним, что он сделает в своей жизни, он принесёт им голову Императора. — Рагнар… Хельга… Эйнар… Арне… Руна… Ветер почти сразу уносил имена прочь, растворяя их в ночи раньше, чем Шань Ю слышал собственный голос. Он не знал, достигают ли эти слова богов, слышит ли их вообще хоть кто-то там, за пределами мира живых. Не знал, нашли ли павшие путь в небеса, где по вере его народа, воины продолжали свой вечный пир после смерти. Но он всё равно произносил каждое имя, не забыв никого из павших в бою. Ни стариков, сражавшихся рядом с ним долгие годы, ни тех, кто едва успел пережить двадцатую зиму. Даже имена их лошадей он помнил наизусть и тоже произносил вслух, позволяя ветру унести их вслед за остальными. Все они продолжали жить в его памяти, смешиваясь в единый тяжёлый гул голосов, лиц и воспоминаний, несмотря на то, что их тела давно остывали где-то под толщей снега. Шань Ю помнил их смех и голоса, помнил обещания, данные перед тем, как они пересекли стену. “Скоро мы вернёмся домой. Все закончится и будет, как прежде. Наши семьи уже ждут нас…” Теперь эти слова остались лишь пустыми клятвами, навсегда погребёнными вместе с теми, кто их произносил. — Юньфэй… Сюм… Цзюнь Хао… Шань Ю медленно закрыл глаза, впервые за долгое время позволяя усталости добраться до него. Тяжёлый выдох сорвался с его губ, растворяясь в ледяном воздухе. Левой рукой он потянулся к правому плечу, которое всё ещё ныло после того, как ему самому пришлось вправлять его на место. Пальцы с силой сжали напряжённые мышцы, ощущая под кожей тупую боль. Спустя несколько секунд Шань Ю снова открыл глаза и опустил взгляд на правую руку. Между его пальцами лежал старый деревянный оберег на тонком плетенном шнуре. Шань Ю молча смотрел на маленькую грубоватую фигурку медведя с расправленными орлиными крыльями и крошечным лоскутом синей ткани. Он едва заметно колыхался на ветру и когда холодные порывы стали сильнее, заставив ветви вокруг затрепетать, пальцы Шань Ю крепче сомкнулись на обереге. Вскоре сквозь лес протянулся знакомый крик, нарушивший тишину и заставивший Шань Ю поднять глаза. Среди чёрного неба, между переплетениями ветвей, Хаябуса появился почти бесшумно, тенью выныривая из темноты. Он убрал оберег обратно под одежду, поправив тонкий шнур на шее, убедившись, что тот надёжно закреплён, а затем поднял руку позволяя соколу спикировать и усесться на предплечье. Сокол протянул ему несколько веточек белой ивы, зажатых в клюве, а когда Шань Ю забрал их, склонил голову набок и тут же спокойно принялся чистить перья. В движениях птицы не было тревоги и Шань Ю понимал, что Хаябуса не увидел ничего опасного поблизости. Он поднял левую руку и мягко коснулся головы сокола, проводя пальцами по светлым перьям. Птица на мгновение прикрыла глаза от удовольствия, а затем издала кличущий звук, вновь внимательно посмотрев на хозяина. — Возвращаемся. — негромко произнёс он. Хаябуса тут же сорвался с его руки и растворился в ночи с протяжным криком, а сам Шань Ю начал спускаться вниз, не обращая внимания на боль в плече.

***

— Псс… Зорька, — едва слышно прошипел Мушу, дважды окликая коня, пока уши Кхана наконец не дрогнули и он не обернулся в их сторону. — С ней всё в порядке? Мне отсюда ничего не видно из-за тебя. Кхан вновь повернул голову к Мулан. Она всё ещё лежала без сознания на меховых куртках, чуть повернув лицо в его сторону.  Влажные пряди волос прилипли к её бледному лбу и щекам, закрывая глаза и дышала она всё так же редко, но уже не так тяжело, как несколько часов назад. Она была жива. Пока. Но прежде чем Кхан успел хоть как-то дать понять это Мушу, все трое одновременно вздрогнули, когда Шань Ю внезапно появился рядом, бесшумно спрыгнув с высоты. Мушу едва не вскрикнул и мгновенно нырнул обратно в кусты вместе с Кри-Ки, испуганно пискнувшим где-то рядом. Кхан тоже дёрнулся от неожиданности, но с места не сдвинулся, лишь напряжённо уставившись на гунна, как и остальные у костра, наконец заметившие, что их предводитель спустился вниз. Шань Ю молча прошёл мимо коня и остановился перед Мулан. Несколько секунд, он наблюдал за её дыханием, а затем опустился рядом на корточки. Кхан продолжал следить за каждым его движением, всё ещё готовый броситься на защиту в любой момент. Разговоры у костра стихли. Гунны молча наблюдали, как Шань Ю вновь коснулся её лба тыльной стороной пальцев, пытаясь определить, стал ли жар слабее. — Воды, — коротко приказал он. Первым поднялся Шэшоу, оставив рядом сломанный лук и подойдя ближе с бурдюком в руках. Шань Ю опустился возле Мулан на одно колено и вновь приподнял её, удерживая у себя на груди, прежде чем запрокинуть ей голову. От этого движения с её губ сорвался тихий, болезненный стон и Мулан закашлялась, безвольно оседая в руках гунна. Шань Ю сорвал несколько тонких листьев с белой ивы, принесённой Хаябусой, растёр их между пальцами в горькую крошку и осторожно положил Мулан под язык. Мушу, ничего не понимая, вместе с Кри-Ки попытался разглядеть, что происходит, но Кхан почти полностью закрывал им обзор. Впрочем, раз конь оставался спокойным, значит, всё было в порядке. Когда Шэшоу передал ему бурдюк, Шань Ю чуть наклонил его, позволяя тонкой струйке ледяной воды коснуться губ Мулан. Вода медленно стекала по уголкам её рта и подбородку, пока он осторожно придерживал её голову рукой, заставляя сделать несколько глотков. Приподняв её подбородок, чтобы она не захлебнулась, Мулан, всё ещё не приходя в сознание, даже не почувствовала горький вкус растёртых листьев. — Думаешь, этого хватит, чтобы сбить жар? — тихо спросил Шэшоу, когда Шань Ю вернул ему бурдюк и снова уложил Мулан на меха, накрыв её до самого подбородка. — Если нет, попробуем ещё раз через полчаса… Тебе лучше поспать. Хаябуса никого поблизости не видел, дежурить не нужно. — А тебе стоит поесть, — раздался голос Чжэньчи. Он подошёл ближе, держа в руках несколько кусков вяленого мяса, заранее отложенных для него, но Шань Ю лишь отвёл взгляд, доставая из кармана перчатки, надевая их. — Оставь ей. Или отдай Хаябусе. — Ты ничего не ел с самого утра. — Я не голоден. Отойдя от костра, Шань Ю унёс оставшиеся листья белой ивы к своему коню и, убрав их в седельную сумку, на несколько секунд задержал руку на ремнях, обдумывая происходящее. Чжэньча лишь тяжело выдохнул, переводя взгляд с Мулан на Хаябусу, неподвижно сидевшего на ветви старого дерева. Подбросив вверх один кусок мяса, он проследил, как сокол перехватил добычу ещё в воздухе, а остальное снова завернул в ткань, оставляя для девушки, если та вообще переживёт эту ночь. Хаябуса почти сразу сорвался вниз, бесшумно рассекая крыльями холодный воздух и вновь опустился на плечо Шань Ю. В дрожащем свете костра птица и её хозяин терялись в темноте, укрытые медленно оседающим снегом и густым лесом, сомкнувшегося вокруг лагеря.